Czytaj książkę: «Сын олигарха: Английский бокс»

Глава 1. Кто это?

Кровь на снегу была не красной, она была чёрной. Густой, как машинное масло, и тёплой. Он стоял босиком посреди белого поля, а вокруг все кричали. Десятки голосов, сотни, и все на одном языке, которого он не знал, но понимал каждое слово. Кто-то схватил его за плечо, развернул, и он увидел, своё лицо, но чужое, бородатое, в синяках, с перебитым носом и это лицо улыбалось ему. Потом удар...

Алёша открыл глаза. Потолок. Белый. Идеально белый. Никаких трещин, никаких теней. Потолок Итона. Шесть тридцать утра, понедельник, ноябрь. За окном серый английский рассвет, тот самый, от которого у него уже четыре года сводило скулы. Дождь. Всегда дождь. Англия это не страна, а сплошная дождливая погода.

Он лежал не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки холодные. Простыня сухая, не вспотел, эт хорошо, в Итоне не любят, когда мальчики потеют по ночам. Хаузмастер мистер Тэйт сразу начинает задавать вопросы, а вопросы в Итоне, это всегда неприятности. Неприятности это лишние часы на кухне. Неприятности это письмо домой, а письмо домой, это разговор с отцом.

Алёша сел. Короткий вдох. Длинный выдох. Так учил тренер по боксу: «Дыши через нос, Волков. Рот для того, чтобы кричать, а кричать удел слабых».

Слабых в Итоне не любят. Слабых едят, это он понял в первый же день, когда ему было тринадцать и он приехал сюда с одним чемоданом и русским акцентом, от которого у него до сих пор сводило челюсти при воспоминании.

Он встал. Босые ноги ступили на холодный паркет. Четыре шага до умывальника. Кран - ледяная вода. Лицо в ладони. Подбородок устремлен вверх. Посмотреть в зеркало.

И тут он замер. В зеркале на него смотрел мальчик. Семнадцать лет. Тёмные волосы, коротко, по-английски. Гладко выбрит, в Итоне бриться начинают с пятнадцати, даже если щеки ещё детские, даже если от бритвы остаётся только раздражение. Серые глаза. Прямой нос. Тонкие губы, которые он научился держать так, чтобы никогда не дрогнули. Идеальный красавец, но чужой.

Who is this?

Он задал этот вопрос вслух. Тихо, почти шёпотом и сам себе не ответил. Потому что ответа не было. Алексей Волков это имя, которое он слышал от отца. Алексей это имя, которое записано в паспорте, а вот кто этот парень в зеркале, он не знал уже года три. Может, четыре. Может, с тех самых пор, как перестал приезжать к бабушке на лето. С тех пор, как перестал говорить по-русски без акцента. С тех пор, как перестал думать на русском вообще.

Ладно, хватит соплей. Он отвернулся от зеркала. Четыре шага до шкафа. Форма. Серая, безупречная. Белая рубашка, крахмальный воротник, тёмно-синий галстук, с гербом колледжа. Всё сложено с вечера. Всё на своих местах, в Итоне вещи не валяются в Итоне вещи живут по расписанию, как и мальчики.

Он оделся за четыре минуты. Последний раз проверил себя в зеркале. Галстук висит ровно. Воротник тоже ровно. Волосы приглажены. Всё как надо, как у всех.

Выйдя из комнаты, столкнулся в коридоре с Томлинсоном, сыном адвоката из Бристоля. Средний рост, средние оценки, средние способности, в Итоне таких называют «оппиданами» — обычными мальчиками, которые платят за обучение, не стипендиатами, не королями, а просто деньгами.

— Morning, Volkov.

— Morning, Tomlinson.

Акцент безупречный, ни одной русской шероховатости, ни одной «э» там, где должно быть «и». Отец был бы доволен, он платил двенадцать тысяч фунтов в год не за то, чтобы его сын говорил как дворник из Нижнего Новгорода.

Вниз по лестнице. В столовую. Запах: тосты, бекон, чёрный чай. Столовая Итона, это не столовая, а зал для приёмов. Дубовые панели, портреты выпускников: премьер-министров, генералов, епископов. Все они смотрят на тебя сверху вниз. Все они когда-то сидели за этими столами. Все они умерли и ты тоже умрёшь, но сначала станешь одним из них.

Алёша сел за стол. Третий ряд от окна. Его место. Чарльз напротив, уже с газетой, с чаем, уже идеальный. Как всегда, как и положено сыну баронета, крестнику лорда, будущему члену Палаты общин (если папа не разорится к тому моменту).

Чарльз Уитмор умел читать людей лучше, чем Вергилия, это было нечестно. В Итоне вообще мало что было честным, кроме расписания, формы и правил. Всё остальное, притворство, что ты счастлив, что ты свой, что ты не проснулся в шесть тридцать утра от сна, в котором видел своё лицо, чужое, бородатое, с перебитым носом.

Чарльз поднял глаза. Медленно. С той самой ленивой внимательностью, которая в Итоне считалась признаком породы, как будто у него было всё время мира, а у Алёши только то, что он ему подарит.

— Ты плохо спал, Волков.

Не вопрос, а констатация, как «сегодня вторник» или «чай цейлонский».

— Откуда ты знаешь?

— У тебя под глазами тени, а ты, Volkov, никогда не выглядел так, будто видел привидение. Разве что в зеркале по утрам, но это, полагаю, отдельный сорт ужаса.

Алёша налил себе чай. Руки не дрожали, что уже было хорошо, в Итоне дрожащие руки, это как русский акцент, признак того, что ты не до конца вычистил из себя то, чем родился.

Чай горячий, молоко после, сахар одна ложка. Всё как надо, всё как у всех. Он сделал глоток. Обжёг язык. Хорошо. Боль это ясно. Боль это здесь, а сон где-то там, в белом поле. В чёрной крови, в лице, которое улыбалось ему, его же лицом.

— Мне приснился сон, — сказал он.

Сам не понял, зачем сказал, ведь Чарльз не тот человек, которому рассказывают сны. Чарльз тот, кому рассказывают оценки, планы и то, кто твой отец.

Чарльз отложил газету. Сложил ровно, пополам, положил справа от тарелки. Всё как надо, всё, как у всех.

— Всем снятся сны, — сказал он. — Мне вот приснилось, что я сдал математику. Проснулся и понял, что это был не сон, а кошмар.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, типа: «я пошутил, но не совсем».

Алёша молчал, он хотел рассказать, про поле и снег, про то, как его развернули и он увидел себя, но слова застревали где-то в горле. Потому что он знал, что Чарльз не поймёт в Итоне не понимают снов, в Итоне понимают только то, что можно измерить. Оценки. Дистанцию в ярдах. Сумму на банковском cheque.

— Кошмар? — спросил Чарльз.

— Что-то вроде.

— Расскажешь?

— Нет.

— Правильно, сны, это как носовые платки их не показывают, ими вытирают слёзы наедине.

Алёша посмотрел на него. Чарльз не издевался, англичанин говорил правду, в Итоне это называлось дружбой.

— Латынь сегодня, — сказал Чарльз, возвращаясь к газете. — Мистер Хэммонд обещал проверить «Энеиду». Двенадцать строк, ты готов?

— Готов.

— Ты всегда готов, в этом и проблема, Волков, ты слишком готов, это пугает и выдает тебя, так как у нас не принято быть слишком усердным.

— Что именно пугает?

— То, что ты, как заведённые швейцарские часы, которые никогда не врут, а люди, Волков, люди, всегда врут, особенно самим себе и чем раньше ты это усвоишь, тем быстрее ты приспособишься ко взрослой жизни.

Алёша не ответил. Он допил чай. Поставил ровно чашку. Ручка вправо. Ложка параллельно. Всё как надо, всё как у всех.

Они доели завтрак в тишине, в Итоне тишина за завтраком, это норма. Разговоры после. После на уроки. После на ринг. После в библиотеку. Всё по расписанию. Всё по правилам.

Чарльз встал первым. Сложил салфетку. Положил справа от тарелки. Кивнул Алёше коротко, по-английски. Это значило: «Я тебя вижу. Я тебя понимаю. Но спрашивать не буду».

Алёша встал следом. Свою салфетку тоже сложил. Тоже положил. Тоже справа. Всё как надо. Всё, как у всех.

Он пошёл к выходу. Через столовую, где портреты смотрели сверху вниз. Где полы блестели, как лёд. Где воздух пах воском и старой бумагой.

И тут он поймал себя на мысли: он не помнит, как дошёл до класса.

Он шёл по коридору. Ноги сами. Руки сами. Спина прямая. Подбородок вверх. Всё как надо. Всё, как у всех.

Но внутри у него было пусто, как в той столовой, как в том сне, как в том лице, в зеркале.

Он остановился у двери класса. Посмотрел на свою руку, которая тянулась к ручке двери. Рука его, но двигалась, как будто, не его.

Who is this?

Он задал этот вопрос, снова, тихо, про себя и снова, не получил ответа.

Дверь открылась изнутри. Мистер Хэммонд, в своём твидовом пиджаке, с той самой указкой, которой он бил по ладоням тех, кто путал падежи. Указка из чёрного дерева. Тонкая. Тяжёлая. Мистер Хэммонд говорил, что она досталась ему от его учителя, того самого, который учил его в Кембридже, там всё по наследству, как титулы, как долги, как презрение к тем, кто родился не с той стороны Темзы.

— Volkov. You're late.

— Sorry, sir.

— Sit down. Open your Virgil. Page forty-seven.

Алёша сел. Открыл книгу. Двенадцать строк. Он знал их наизусть. Ещё вчера вечером.

Но сейчас смотрел на буквы и не видел слов.

Буквы были латинские. Слова были чужие, как он сам.

— Volkov. — Мистер Хэммонд постучал указкой по кафедре. Коротко, как выстрел. — Stand up. Read. And translate.