Czytaj książkę: «Solus Rex»

Впервые я побрился налысо в девятом классе. Я не был скинхедом или ещё каким-нибудь неформалом, просто, проходя мимо парикмахерской, решил поддаться импульсу, исходящему из глубин того, где должна располагаться душа. Зачем ещё нужна юность, если всегда быть послушным, делать то, что говорят, писать строго по линейке и переходить дорогу только на зелёный свет?

Юность растаяла, а привычка писать поперёк по линованной бумаге осталась. Парикмахерская не та, и я уже не тот. Свет лампы отражается на моём бритом черепе, и девушка, которая меня стрижёт, озадаченно смотрит на мой затылок, не замечая, что я наблюдаю за её отражением в зеркале. Кажется, она считает, что новый образ мне не подходит, а я доволен. Несколько волосков прилипли к переносице и щекочут.

‒ Отлично, ‒ говорю я.

Девушка, спохватившись, пуховкой обметает мне лицо и шею, вопросительно показывает мне пульверизатор с одеколоном, я отрицательно мотаю головой. В барбершопах мне не предлагают одеколон, но это обычная парикмахерская в каком-то чижовском полуподвале, и сервис здесь, как в советской парикмахерской, в которую отец привёл меня стричься перед моей первой школьной линейкой. До сегодняшнего утра я носил аккуратную причёску, как говорят в народе, «под мента».

Хотя девушка молодец, побрила меня хорошо. Она распускает завязки накидки и отбрасывает её в сторону движением опытного фокусника, который показывает зрителям распиленную надвое женщину. Публика ждёт, что ниже шеи моё тело исчезло, но всё на месте. Девушка убирает накидку, я выбираюсь из кресла. В парикмахерской прохладно и пахнет, как на уроке химии. У девушки на тыльной стороне руки татуировка раскрытых ножниц, её рабочего инструмента. Любопытно. А что должен набить я ‒ пистолет? Авторучку? Бланк протокола? За двенадцать лет работы в Конторе я доставал пистолет трижды, и ни разу не пускал его в ход.

Под ногами волосы, и мне кажется, что их слишком много, хотя я хожу в парикмахерскую дважды в месяц. Девушка ждёт, пока я лезу за бумажником.

‒ Вам точно нравится? ‒ спрашивает она.

‒ Не сомневайтесь.

Я расплачиваюсь и говорю, что сдачи не нужно. Девушка удивлённо смотрит на меня. Видимо, чаевые здесь не в моде, а я везде, где мне нравится, оставляю чаевые. Это один из моих способов борьбы с нашей псевдосоветской действительностью, которая не предполагает, что человек может быть доволен. Снимаю с вешалки куртку, девушка за моей спиной шуршит бумажками, как мышь.

‒ Отличное тату, кстати, ‒ говорю я, выходя.

‒ Хорошего дня! ‒ кричит девушка мне вслед.

На улице мерзковато. Не знаю на свете худшего времени, чем дождливая осень в Минске, да ещё и в Чижовке. Под дождём серые панельные дома становятся темнее, как будто впитывают в себя не воду и туман, а серость и темноту. На деревьях ещё сохранились остатки летней лиственной роскоши. Под ногами перекатываются коричневые каштаны, настоящие драгоценности для малышей из расположенного поблизости детского сада. Я иду к машине, которая покрыта каплями, как мелким бисером. Нужно ехать в Контору, возиться с бумажками. Важных дел мне не доверяют, но говорят, что на подхвате я хорош. Сажусь в машину, аккуратно выезжаю из тесного двора. Когда проектировали эти дома и дворы, архитекторы даже и помыслить не могли, какое количество машин будет искать здесь пристанище. Узкий длинный выезд, заставленный автомобилями, и я нажимаю на газ, чтобы успеть разминуться с продуктовым фургоном.

Еду в молчании, не включаю музыку, иногда смотрюсь на своё отражение в зеркале заднего вида. Мне нравится форма моего черепа, но впечатление получается неоднозначное. Образ могли бы скрасить очки с простыми стёклами в стальной оправе, я был бы похож на интеллектуала, может быть, на преподавателя университета, а так вижу в отражении уголовника, даже не крупного воротилы, а так, средней руки рэкетира.

В конторе у входа, ещё не успев достать пропуск, сталкиваюсь с Серпохвостовым. Он пробегает мимо и почти добегает до выхода, а потом останавливается и смотрит на мою голову. Утром, когда мы разъезжались, я был с обычной причёской.

‒ О, ‒ говорит он, ‒ под полковника косишь?

Полковник Кирпонос, наш начальник, сверкает бритым черепом столько, сколько я его знаю, то есть почти тридцать лет. Хотя мой отец рассказывал, что в молодости Кирпонос носил кудрявые волосы до плеч, и постригся, только поступив в школу милиции.

Я провожу рукой по голому черепу. Странное чувство, я не привык к голой коже, как будто гладишь что-то постороннее, не принадлежащее тебе. Вторая рука продолжает шарить в кармане. Пропуск цепляется острыми углами за карман и застревает. Серпохвостов таращит свои маленькие глаза и улыбается. Он стоит на несколько ступеней ниже и едва достаёт мне до пояса.

‒ Просто захотелось, ‒ отвечаю я.

Наконец, мне удаётся извлечь пропуск наружу, турникет пищит и мигает зелёным. Серпохвостов что-то бормочет мне в спину, но я уже на втором этаже. По коридору идёт Эмма с кучей скоросшивателей и делает вид, что не удивлена переменам в моей внешности. Получается это у неё плохо. Пока я ковыряюсь в замочной скважине, она проходит мимо, постукивая каблуками. Я не смотрю ей в след, хотя мне и нравятся женщины в теле.

Стол мой завален бумагами, из-под которых виднеется ноутбук. Мы почти накрыли крупную коррупционную сеть поставщиков медоборудования и чиновников разного ранга, но несколько крупных игроков могут ускользнуть, если доказательства не будут достаточно вескими. Собственно, поэтому я и ездил в Чижовку, встречался в дешёвеньком офисе с одним деятелем, от которого получил немного полезной информации. Деятель засветился в одном неприятном деле, но вовремя залёг на дно. Я его немного прижал, и он выдал несколько фамилий, две из которых меня очень заинтересовали.

Пока я заношу всю полученную информацию в ноутбук, рабочий день заканчивается. Кисти рук затекли, но я не встаю из-за стола, пока не ставлю последнюю точку. На меня редко снисходит желание поработать, и нужно этим пользоваться по полной. Окно приоткрыто, осенний воздух холодит лысину, создавая впечатление, что по затылку ползает маленький зверёк, который иногда лижет кожу мягким шершавым языком. Кабинет маленький; говорят, в здании Конторы до революции располагался публичный дом, поэтому у нас так много маленьких кабинетов. И предназначение постройки не изменилось: тогда тут за деньги трахали проституток, а теперь мы уже бесплатно трахаем всех, кто преступил закон.

За окном октябрьские сумерки, где-то вдали горят уличные фонари и зелёным маячком мигает вывеска аптеки. Я закончил с писаниной, всё сохраняю и выключаю ноутбук. Как всегда осенью, накатывают грустные мысли. Я борюсь с ними с помощью тренажёрного зала, кино, музыки и алкоголя, причём, последнее средство превалирует над первыми. За окном гудят машины, это коллеги разъезжаются по домам. За весь день мне никто ни разу не позвонил, и мне это нравится. Я всегда ощущал себя в Конторе глубоко законспирированным шпионом, выполняющим важное задание, вроде Штирлица в гестапо. Это придаёт какой-то смысл моей работе на Контору, притупляет чувство безысходности.

Пора домой. Я иду пустынными коридорами, но знаю, что в некоторых кабинетах мои коллеги ещё блюдут государственную и общественную безопасность. Из-за двери полковника Кирпоноса пахнет кофе. Он не уходит с работы раньше восьми. За углом уборщица возит шваброй по полу, катит свою тележку. Турникет некоторое время не хочет меня выпускать, наверняка, он что-то подозревает. Дежурный зорко следит за моими попытками, но кнопку не нажимает. Наконец, я на свободе, выхожу в серый октябрьский вечер, как в открытый космос. Почему-то мокрый асфальт издаёт запах свежих огурцов. Ветер заставляет меня застегнуть куртку и ускорить шаг. Домой, домой, думаю я. Дома никто не заставляет меня выполнять абсурдные указания вроде вывешивания портрета президента в кабинете или подписки на ведомственную газету.

Дорога к дому. Тут рассказывать нечего, чёрная дорога, огни машин и сигналы светофоров. Опять мысли отвлекают меня, и я забываю включить музыку. С лип, растущих у моего дома, почти облетела листва. Место, на котором я обычно паркуюсь, занято. Наверное, какой-то пришелец из параллельной вселенной, который не знает, что в таких домах, как мой, парковочные места негласно распределены ещё много лет назад. Так и есть, старенький «рено», кто пустил его за наш шлагбаум? Кстати, вот доказательство, что богатые более толерантны и демократичны: припаркуйся мой сосед на своём «лексусе» в каком-нибудь гетто, неминуемо лишился бы значка на решётке радиатора, а то и шины прокололи бы. А с «рено» ничего не случится, брезгливо приподнятые губы и косые взгляды не оставляют царапин.

Моя машина гораздо скромнее соседского «лексуса», но тоже неплоха. Домофон приветствует меня, а потом и лифт голосом опытного сутенёра приглашает подняться на этаж. Лифт ‒ мой самый приятный собеседник, ничего от меня не требует. В квартире чистота и пустота, клининговая фирма работает хорошо. Лёгкий ужин из полуфабрикатов, серия сериала, час упражнений на тренажёре, музыка, созерцание моего Solus Rex, новости за день, душ, мастурбация, сон.

Лирическое отступление. Конечно, даже со своей зарплатой я не смог бы позволить себе такую квартиру и такую машину. Это всё отец, храни его удача. В школе я уже не застал время, когда писали сочинения про типичных представителей. Мой отец тоже типичный представитель своего времени ‒ двадцать лет проработал в милиции, потом ушёл в бизнес, потом вынужден был уехать из страны, когда понял, что власть не даст ему нормально работать. Может быть, его бы посадили, но он знал слишком много и сумел себя как-то обезопасить. Отцу, маме и сестре разрешили уехать, вот только меня пришлось оставить в качестве своеобразного заложника, как гарантию, что, вдохнув воздуха свободы, отец не станет болтать языком. Теперь я не могу ездить за границу, а моя семья опасается возвращаться сюда, пусть и ненадолго. У них там теперь своя жизнь, родители живут в Германии, сестра вышла замуж за австрийца и живёт в Линце, родила дочку. Я видел племянницу только на экране. В целом, их жизнь протекает в другом мире, и наши миры соприкоснутся, только если в моей реальности что-то изменится ‒ когда весь тот колхоз (в философском и мировоззренческом смысле этого слова) исчезнет, когда президентом перестанет быть председатель совхоза, когда из власти будут изгнана вся номенклатурная нечисть. Вообще, я хочу написать книгу и даже придумал для неё название. «Философия колхоза», или, может быть, «Колхоз как философия», потому что для нашей страны колхоз ‒ это не предприятие и не способ хозяйствования, а философия, парадигма и символ веры, религия. Во что веруешь? В колхоз, всесильный и всепоглощающий.

Лирическое отступление затянулось. Легче на душе не стало, возможно, потому что у меня нет души. Лысая голова лежит на подушке. Интересные ощущения. Девушка-парикмахер говорила, что каждые два-три дня нужно брить череп во избежание щетинистости. Щетина будет скрести по наволочке и мешать спать. Само слово «щетинистость» звучит шершаво и цепляется за нёбо, дёсны и язык.

С самого утра в офисе какая-то суета. Оказывается, в городе N, с сорока километрах от Минска в квартире обнаружили труп женщины. В данном случае название города не имеет значения, потому что все маленькие города похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы. Площадь с райсоветом, статуя Ленина, церковь или костёл (а иногда, и то, и другое), несколько многоэтажек, частный сектор, много зелени, река, тягучая дремотность и серая обыденность

Пока на месте работают специалисты из районного отдела нашей Конторы, но всем понятно, что делом будем заниматься мы. Полковник устраивает небольшую планёрку, назначает старшим группы Серпохвостова. Тот медленно обводит взглядом собравшихся. Кажется, в холодном свете ламп мы выглядим не очень. Серпохвостов называет фамилии тех, кто войдёт в его группу. Вася, Герцык, Эмма как координатор. Серпохвостов смотрит на меня. За его спиной новая интерактивная доска с какими-то схемами и таблицами. Я делаю вид, что мне всё равно. Наверное, так и есть на самом деле. Мой череп привлекает лишнее внимание, и Серпохвостов выплёвывает мою фамилию, как будто она застряла у него в трахее и мешает дышать.

Мы ждём наш микроавтобус под пасмурным утренним небом. Наши эксперты выехали ещё рано утром, и, когда мы явимся во всём блеске своего профессионализма, у нас уже будут первые результаты. Нужно будет купить кепку, думаю я. Лысина зябнет и покрывается капельками тумана. Я вижу, что Эмма иногда искоса смотрит на меня. Серпохвостов кутается в плащ, который ему великоват. Герцык что-то обсуждает с Васей. Я рассматриваю мелкие трещины на терракотовом фасаде Конторы. Из-за угла выезжает наш микроавтобус, и мы загружаемся. Я сажусь в самом конце, чтобы смотреть в окно. Серпохвостов садится рядом с водителем. Духи Эммы пахнут на весь салон. Горьковатый запах заставляет меня отвлечься от размышлений. Эмма смотрит какие-то записи в блокноте, а Вася с Герцыком уткнулись в свои телефоны. На улицах города утренний час пик, и мы медленно тянемся, останавливаясь на каждом светофоре. Возле цирка мы совсем останавливаемся и стоим, наверное, минут десять. Наверное, пропускаем чей-то кортеж. В последнее время к нам повадились ездить делегации таких необычных стран, что найти общие интересы между ними и Беларусью тяжелее, чем обнаружить сходство ворона с конторкой. Впереди, как стробоскопы в провинциальном клубе, сверкают мигалки. Так и есть, очередной туарег, зулус или бедуин прибыл к нам со своих нефтяных плантаций. Мы теперь дружим только с такими, ведь среди руководства страны почему-то считается, что чем темнее у визави кожа, чем дальше от Беларуси находится его страна, чем более различны наши культуры и мировоззрения, чем больше у него долларов и нефти, тем крепче будет дружба. Видимо, со всеми нашими ближними соседями мы уже сдружились достаточно хорошо.

Пробка рассасывается. Кажется, в этот раз заморский гость не захватил ни слонов, ни верблюдов. А я помню, как прямо в центре Минска несколько лет назад стоял шатёр одного такого богатого друга, и упитанные верблюды невозмутимо щипали сочную газонную траву.

Мы уже выехали из города, теперь дело пойдёт веселее. Серпохвостов то и дело сверяется с картой в смартфоне, даёт водителю руководящие указания. Он очень любит руководить, просто упивается каждым повелительным наклонением. Лично я никем не хочу руководить, у меня и собой-то руководить не очень получается. Мы едем через лес, и я замечаю прыгающую по веткам белку. Лес заканчивается, и я вижу впереди дома и серый гриб водонапорной башни. Несколько тракторов ездит по полю, месят землю. Мы едем вдоль маленьких домов, переезжаем неширокую реку по бетонному мосту. На улицах мало прохожих и машин. На светофоре мы останавливаемся, водитель спрашивает, куда поворачивать. Серпохвостов смотрит на экран телефона, вертит его в разные стороны, соображая. Я смотрю на центральную площадь, на которой небольшого размера Ленин рукой указывает на стоящий на постаменте танк с задранной в небо пушкой.

На пушке сидит ворона и смотрит на меня. Загорается зелёный, но мы продолжаем стоять. Сзади сигналит какая-то колымага.

‒ Давай налево, ‒ говорит Серпохвостов.

‒ Из этого ряда нельзя налево, ‒ огрызается водитель.

Мы поворачиваем направо, и Серпохвостов опять смотрит в телефон. Я знаю, что Эмма улыбается.

‒ Может, нужно было, чтобы нас встретили? ‒ спрашивает Вася.

‒ Да тут всего три улицы и два переулка, ‒ бормочет Серпохвостов.

Опять едем мимо каких-то домов, попадаются даже несколько кирпичных пятиэтажек. На улицах голые деревья, и небо кажется мокрым и плохо постиранным. Город заканчивается, за лесом и полем начинается какой-то посёлок из нескольких сблокированных двухэтажных домов. Возле одного из них стоит несколько машин, и толпятся люди.

‒ Сюда, ‒ говорит Серпохвостов, пряча телефон.

‒ Вижу, ‒ отвечает водитель и прибавляет газ.

Дорога плохая, асфальт разбит. Мы паркуемся на обочине, почти сразу за дверями начинается кювет. Я выхожу последним и стараюсь держаться позади. Водитель закуривает, а мы гуськом идём к дому, чей участок перевязан жёлтыми сигнальными лентами. Навстречу уже идут какие-то люди со встревоженными лицами. Среди машин я вижу пожарную и аварийную газовой службы. Серпохвостов резко пожимает протянутые ему руки, а, поскольку людей собралось много, весь ритуал занимает больше минуты. Мне тоже приходится пожать десяток-другой рук, и я думаю, что со стороны это выглядит, наверное, забавно. Эмма стоит в стороне и вежливо здоровается. Её грудь и бёдра, как всегда, притягивают мужское внимание.

Я не запоминаю имён и лиц. Когда приветственный ритуал заканчивается, мы надеваем перчатки и бахилы и заходим в дом. Двухэтажный, сложенный из железобетонных панелей, крайний в ряду из четырёх сблокированных домов. Такие в конце восьмидесятых строил для своих работников местный завод электротехнической аппаратуры. Завод разорился, люди остались. Состояние дома не очень хорошее, но не удручающее. Через стекло задней двери я вижу обнесённый низкой изгородью участок с грядками и теплицами. Мы толпимся в маленькой прихожей, которая до потолка отделана потемневшей от времени вагонкой. Слабо пахнет едой. На полу старый ковёр, на вешалке несколько старых курток и пальто. Прямо дверь на кухню, дешёвая мебель и линолеум в пузырях. Двери в гостиную и ванную закрыты. Наверху слышны голоса людей, Серпохвостов громко кашляет, и сверху спускается один из наших криминалистов, затянутый в защитный белый комбинезон и маску. Это Лонский, один из самых опытных экспертов.

‒ Поднимайтесь, ‒ говорит он, ‒ тут, правда, тесновато. Тело уже увезли.

Мы поднимаемся наверх. Тут небольшой холл, две спальни и кладовка. Обои, которые обычно клеят в социальном жилье, недавно побелённый потолок и светильник с лампами накаливания. У двери в кладовку ‒ высохшая бурая лужа, смазанная, как будто в ней наступили, несколько бурых капель на обоях и двери. В кладовке горит свет, она заставлена какими-то коробками и банками. Я испытываю неприятное чувство, когда таким вот образом вторгаюсь в чуждый мне быт. Лонский вводит нас в курс дела. Он начал работать ещё в последние годы Советского Союза, поэтому называет убитую гражданкой и потерпевшей. В общем, потерпевшая, Купраш В. А., двадцать семь лет, несколько колото-резаных ран грудной клетки и области шеи. Двое детей, работала оператором местной котельной. С мужем в разводе уже больше двух лет, и вот этот самый бывший муж три недели назад вышел из тюрьмы, где мотал восемь лет за вооружённую попытку грабежа. Эмма что-то пишет в блокнот.

‒ Ого, ‒ говорит Серпохвостов, ‒ надо поговорить с этим парнем.

‒ Дети у бабушки с дедушкой, ‒ говорит Лонский, ‒ каникулы. Кажется, местные им уже сообщили.

‒ Кто обнаружил?

‒ Соседка увидела открытую дверь и вошла.

Из ближайшей комнаты выходит ещё один эксперт с аккумуляторным пылесосом в руках.

‒ Мы закончили, ‒ говорит он. ‒ Теперь, ребята, ваша очередь.

‒ Что нашли? ‒ спрашивает Герцык.

Эксперт пожимает плечами и опускает маску. У него грустный вислый нос.

‒ Тут повсюду чьи-то отпечатки и следы. Сложно сказать. Мы, кстати, нашли её телефон.

В холле тесно от людей, и эксперты уходят. Мы идём выполнять свою часть работы. Толкнув скрипнувшую дверь, захожу в спальню. Тут чистота и порядок, кровать заправлена покрывалом весёлой расцветки, которую раньше называли пожаром в Чуйской долине. Я открываю дверь шкафа, вижу немного мрачной одежды на вешалках. Запах цветочных духов. На прикроватной тумбочке несколько фотографий, две девочки, похожие друг на друга, обнимаются и смеются. Тут же пульт от телевизора в заводской полиэтиленовой упаковке. Пол глухо поскрипывает под ковром. Смотрю на стену. Там висит новый плоский телевизор, даже наклейки ещё не отклеены, шнур свисает до самого пола. На полке подле телевизора керамическая ваза на вязаной салфетке.

Я начинаю обыск, тщательно осматривая каждую извлечённую из шкафа или тумбочки вещь. Ничего интересного, обычная жизнь обычной женщины из глубинки (у нас глубинка начинается сразу за кольцевой). Я могу рассказать всю её биографию и уверен, что угадаю на сто процентов. Я надеюсь найти в тумбочке хотя бы фаллоимитатор, но кроме дешёвого нижнего белья в тумбочке ничего нет. Под трусами и майками нахожу какие-то документы в прозрачном файле, вытаскиваю наружу. Яркие бланки столичного медицинского центра. Пачка увесистая, я открываю клапан и начинаю смотреть. Результаты медосмотров, анализы и какие-то справки. Триместры, недели, уровень гормонов, фолатный цикл. Сажусь на постель, она сразу прогибается под моим весом. Похоже, тут не матрас, а перина, как в деревенских домах. Странно, что она не держала кошку, думаю я. За стеной слышны голоса, наверное, в комнате девочек обнаружили что-то интересное. Перчатками неудобно перебирать бумаги, листы трудно отделять друг от друга. Я сморю на даты. Прошлый год. Похоже, где-то должен быть ещё один ребёнок. Полгода назад она должна была родить.

На подоконнике цветы. Из комнатных цветов я знаю только герань, и это не она. Рамы двойные, деревянные, им не помешала бы покраска. У окна небольшой туалетный столик с зеркалом. Я оставляю документы на постели, начинаю рыться в ящиках стола. Тени, румяна, пудра, духи, заколки, расчёски. В одном из ящиков украшения, яркая бижутерия, бусы из оникса, браслет из, кажется, сердолика. Смотрю в окно. На противоположной стороне улицы стоят несколько женщин и глазеют на место преступления, о чем-то переговариваются. Косматая дворняга сидит рядом и внимательно слушает. Смотрю на своё отражение в зеркале и понимаю, что не привык к новому образу. Провожу рукой по раме, отодвигаю столик. Там пусто, только бумажная наклейка на обратной стороне извещает меня, что стол туалетный с зеркалом «Маркиза» был выпущен Ивацевичской мебельной фабрикой в 1996 году.

Я выдвигаю оба ящика, потом вытаскиваю их из направляющих. В проёме под столешницей пусто, но в нижнем ящике за массажной щёткой притаилась маленькая лакированная шкатулка. Крышка разбухла, не хочет открываться. Внутри я вижу какие-то кусочки ткани. Вытаскиваю, аккуратно расправляю на поверхности трюмо. Два маленьких кусочка клеёнки с завязками, на них фамилия убитой женщины и даты. Третий предмет ‒ пластиковая бирка с той же фамилией и датой, апрель этого года.

На обратной стороне бирки название медицинского центра. Полгода назад эта бирка висела на ножке какого-то малыша. Роды в таком медцентре дороже, чем убитая зарабатывала в своей котельной за полгода. Нам сказали, что у неё двое детей. Куда подевался третий ребёнок, и кто его отец? Явно не бывший муж, к тому же, в это время он ещё мотал срок в Орше или Новосадах. Вот, кстати, и мотив. Мало того, что не дождалась мужа из тюрьмы, так ещё и родила неизвестно от кого. Хотя даже местная милиция не в курсе, что у неё трое детей. Значит, и бывший муж вряд ли об этом знал. Кроме того, я не нашёл никаких детских вещей, ни подгузников, ни распашонок, ничего. И детской кроватки в комнате нет, вряд ли младенец спал в другой комнате. Слишком много вопросов.

Я осматриваю обои, поднимаю ковёр, свечу фонариком за батареей. Думаю, не вывернуть ли цветок из горшка, но щажу растение. Земля плотно утрамбована и требует полива. Люди на противоположной стороне улицы продолжают стоять и смотреть на дом. Собаки теперь две, одна из них пьёт прямо из лужи. Собираю всё найденное и выхожу в коридор. Эмма ещё обыскивает спальню девочек, остальные внизу. Спускаюсь по лестнице и вижу, что балясины перил разрисованы шариковой ручкой. Вася и Герцык копошатся в гостиной, а Серпохвостов сидит за столом на кухне и говорит с кем-то по мобильнику. Судя по заискивающей интонации, кто-то из начальства. Захожу на кухню, и вместо старого гарнитура вижу новую мебель, сделанную на заказ. Тут всё после ремонта, на полу керамогранит, скиналь на фартуке, новый холодильник, плита и микроволновка. Только потолок ещё не доделан, с железобетона свисают кабели и несколько патронов с лампочками. Серпохвостов перед кем-то отчитывается и чертит каракули в лежащем перед ним ежедневнике. Я кладу перед ним свои находки, но он занят разговором. Наверное, домашний кот так же кладёт удушенную им синичку перед диваном своей хозяйки. В кухню осторожно просовывается голова в кепке с логотипом райгаза.

‒ Можно, мы поедем уже?

‒ Если всё в порядке, то можно, ‒ говорю я.

‒ В полном порядке, ‒ отвечает голова.

‒ А зачем вы приезжали? ‒ спрашиваю я. ‒ Тут же электрическая плита.

Голова пожала ушами.

‒ А хрен его знает. Нам позвонили ‒ мы приехали.

Мне нечего на это ответить. Такие случаи очень часто ставят меня в тупик, я не знаю, как на них реагировать. Или это что-то абсурдное, что замечаю только я, потому что абсурд уже стал частью нашей жизни, или происходящее абсолютно нормально, а это я выбиваюсь из общих ублаготоворённых рядов.

‒ До свидания, ‒ вежливо говорит голова и исчезает.

‒ В течение часа доложу, ‒ говорит Серпохвостов в трубку и нажимает отбой. Мы провели здесь только около двух часов, а вид у него уже утомлённый.

‒ Что это? ‒ спрашивает он, указывая подбородком на мои находки.

Я объясняю, стараясь правильно подбирать слова. В нашем деле слова ‒ важная штука. Серпохвостов внимательно слушает, кивает.

‒ То есть она родила ребёнка, о котором никто не знает?

‒ Очень похоже на то.

Он трёт подбородок.

‒А это мальчик или девочка?

Я пожимаю плечами.

‒ Я пока не все документы внимательно изучил.

Серпохвостов внимательно рассматривает обои, и его телефон начинает звонить.

‒ В общем, ‒ говорит он, беря телефон в руку, ‒ нужно найти её бывшего мужа и этого ребёнка. Может, они как-то связаны. Ищи дальше. Да, алло.

Я иду обратно. К счастью, мне не нужна похвала. Некоторые молодые парни ждут одобрения и доброго слова, как щенки, попискивая, ждут, когда мать вылижет их тёплым шершавым языком. Но ласки начальства подобны наждаку с крупным зерном, могут случайно содрать кожу до самых костей.

Я поднимаюсь по лестнице и сталкиваюсь с Эммой.

‒ Ну, как? ‒ спрашивает она.

‒ Кое-что нашёл.

У неё в руках тоже какие-то бумаги. Я стою на несколько ступеней ниже и вижу, что она тянет голову вверх, чтобы небольшой второй подбородок был незаметен. Эмма раньше работала в службе протокола Администрации президента, встречала зарубежные делегации, участвовала в протокольных мероприятиях. Я даже как-то видел её по телевизору убирающей арбузы вместе с гарантом конституции и сворой его приспешников, правда, Эмма мелькала там на заднем плане, в массовке. Весила она тогда килограммов на тридцать меньше. Злые языки в нашей конторе говорят, что она специально набрала вес, чтобы не обратить на себя внимание главного белорусского специалиста во всех областях и отраслях, известного своим болезненным сладострастием. После увольнения из службы государственных эскортниц она и попала к нам, поскольку имела юридическое образование. Единожды попав внутрь государственной машины, выбраться очень сложно, можно только пытаться забраться в какой-нибудь дальний отсек, вроде кочегарки или румпельного отделения, и надеяться, что командование не обратит на тебя внимания.

‒ Похоже, у неё не два, а три ребёнка, ‒ говорит Эмма, делая шаг мне навстречу.

Я отхожу в сторону, но она всё равно чуть-чуть задевает меня локтем. От неё приятно пахнет незнакомыми мне духами, которые я уже чуял во время поездки. Инесса, моя теперешняя пассия, пользуется туалетной водой с невообразимо удушающим ароматом, вдохнув который, кажется, что побывал в китайской опиокурильне.

Я поднимаюсь наверх и не совсем представляю, чем мне заняться. Поэтому я по второму разу обыскиваю спальню хозяйки, по пути замечаю стоящий в коридоре на полке кувшин и поливаю цветок, чтобы не увял. Земля впитывает воду. Гардины недавно постираны, от них ещё исходит запах цветочного ополаскивателя. Сонная муха прячется за цветочным горшком. Я смотрю на улицу. Люди за окном медленно идут к микроавтобусам, собаки плетутся позади, как будто их тоже будут опрашивать. Сейчас и меня позовут. На тумбочке у изголовья портрет хозяйки в деревянной рамке. Светлые волосы, простое лицо, не красавица, но и не уродина.

Спускаюсь вниз. Герцык и Вася уже опрашивают кого-то из свидетелей в гостиной. Мне и Эмме достаётся кухня. Местные на подхвате, стараются не мешать. Серпохвостова не видно, наверное, уехал опросить родителей. Эмма садится справа, открывает блокнот, достаёт диктофон. Я ничего не записываю, но тоже кладу перед собой открытый блокнот и ручку. Я часто отвлекаюсь на всякие мелочи, вот и сейчас смотрю на швы между плитками. Кажется, белая фуга – это не очень практично. Молодой милиционер подводит к столу полную женщину лет пятидесяти, которая озирается по сторонам, словно ни разу не видела кухонь. Я здороваюсь, Эмма включает диктофон, женщина садится, скребя табуретом по полу, и мы начинаем.

Табуреты, кстати, не очень удобные, и я ёрзаю, стараясь устроится удобнее. Край впивается в бёдра, просто ужас. Женщина называет своё имя, она соседка через дорогу. Это обычная белорусская «жэншчына», говоря языком нашего президента. На таких тут всё и держится. Отвечая на вопросы, она смущённо улыбается, показывая полный рот золотых зубов. Так вот куда уходят наши золотовалютные резервы, думаю я. Женщина с трудом помещается за столом, у неё на кухне наверняка больше места. Ничего важного она рассказать не может, поскольку вышла на улицу, только увидев милицейские машины. Но я узнаю у неё много подробностей о жизни жертвы, которую свидетельница знала с детства.

– Чаю, воды? – спрашивает Эмма.

– Не надо, – говорит женщина, разминая пухлые пальцы, унизанные кольцами. Кажется, она специально надела все свои драгоценности именно для нас.

Убитая родилась в посёлке и прожила тут всю свою жизнь, вышла замуж за местного парня, оказавшегося неподходящим мужем. На этих словах свидетельница вздохнула, набрав воздуха в могучую грудную клетку и едва не перевернув стол. Ну, знаеце, як бывает, сказала она. Мы с Эммой киваем, мы знаем, как бывает. Судя по всему, у свидетельницы тоже не всё ладно в семейной жизни. Такие тянут на себе не только работу и семью, но зачастую и мужей-алкоголиков. Хочу спросить, чем занимается её муж, чтобы оценить, как быстро она ответит и опустит глаза, но меня это не касается, я приехал за другим. В общем, говорит жэншчына, она родила первую дочку, а через год муж сел в тюрьму за угон. Вышел досрочно, пару лет всё было тихо, родилась вторая, и мужа снова потянуло на приключения. То ли он не был создан для семейной жизни, то ли семейный очаг нагонял на него скуку, то ли он просто не смог повзрослеть и оценить, что такое жена, дети, забота и ответственность, в общем, за разбойное нападение он получил восемь лет. Валентина с помощью бабушек и дедушек тянула на себе двоих детей, не досидела в декрете и вышла на работу. Конечно, денег не хватало. Мы с Эммой задумчиво киваем, и я ловлю себя на мысли, о чём думает моя напарница? Я искоса смотрю вправо. Лицо её слегка нахмурено, она делает пометки капиллярной ручкой. Сочувствует ли она жертве? Не в смысле, жалеет, что её убили, а в том, с каким неотвратимым фатализмом складывалась её судьба? Работая в Конторе, Эмма слышала сотни таких историй, как и я, и я всегда думал, могли ли все эти истории равнодушия, жестокости, бедности и насилия закончиться иначе, а не с той сценарной запрограммированностью, которую отметёт даже плохой беллетрист, но почти никогда не отвергает сама судьба.

Девочки подрастали, денег не хватало. Первые пару лет она ещё ездила к мужу в тюрьму, потом бросила. Нет, она не знает, сама она так решила, или кто-то помог ей решиться. Родители мужа, кажется, всё поняли и помогали в воспитании внучек. Девочки были досмотрены, насколько это возможно для матери-одиночки с обычной поселковой работой. Нет, она не знает, скучали ли девочки по отцу. Нет, кажется не бил, во всяком случае, она не видела синяков. Она не знает, любил ли он детей, её муж был странный человек. Как можно было выйти замуж за такого? А как можно выйти замуж за пьяницу, хочу спросить я, но опять не спрашиваю. В маленьких городах, как на балу, все танцуют по установленной программе – полонез, вальс, кадриль, мазурка. Чтобы танцевать так, как хочешь, нужно отсюда уехать, иначе станцуешь всю программу до самого котильона. Если на балу тебе предлагает руку скучный и некрасивый кавалер, нужно идти и танцевать. Если тебе оказывает знаки внимания парень, уже отсидевший в колонии для малолетних, у которого в семье одна половина алкоголики, а другая – уголовники, то что поделаешь, иди за него замуж и надейся, что он сумеет исправиться.

Свидетельница кашляет и булькает горлом, совсем как голубь. Я открываю и даю ей маленькую бутылочку воды, которую заботливо поставили на стол коллеги из местного отделения. Она благодарит, как будто я одарил её эликсиром вечной молодости.

Нет, мужиков она не водила. Вроде, у неё никого не было. Бутылочка отставлена в сторону, сейчас последует важное заявление. Свидетельница разглаживает складки на одежде. Год назад, говорит она, Валя собралась на заработки в Россию. Оставила дочек бабушке с дедушкой и уехала. Вернулась несколько месяцев назад.

‒ А куда ездила? ‒ спрашиваю я.

Её зубы сверкают, как расплав в мартеновской печи.

‒ Куда-то под Москву, ‒ немного подумав, говорит она.

‒ А кем работать? ‒ спрашивает Эмма.

Женщина пожимает плечами.

‒ Точно не знаю. Её мать говорила, что помощницей по дому в какую-то семью.

Эмма делает пометки в блокноте.

‒ Когда она вернулась?

‒ Летом.

Я хочу спросить, удалось ли Вале заработать денег, но свидетельница уже взахлёб рассказывает, что Валя привезла целую кучу денег, сделала ремонт на кухне, купила телевизор и хотела отремонтировать крышу и вставить стеклопакеты. Даже машину хотела купить, чтобы возить девочек в школу, потому что автобусы часто ломались.

Жэншчына с видом победительницы смотрит на нас с Эммой. Конечно, она первой сообщила такую ценную информацию. Я задаю ещё несколько вопросов, но она больше ничего не знает.

Ещё несколько свидетелей, все женщины, повторяют то, что мы уже слышали. Никто не знает, был ли у погибшей постоянный мужчина, и никто не видел её бывшего мужа уже много лет.

Общение с людьми выматывает. Даже если эти люди искренне стараются тебе помочь и рассказать всё, что знают. Эмма тоже выглядит уставшей. За окном стемнело, нам пора собираться. Приезжает Серпохвостов, он опрашивал родителей. Я вижу его озабоченное лицо и понимаю, что бывшего мужа убитой найти не удалось.

По пути в Контору в машине мы делимся первыми размышлениями. Эмма отмалчивается. Серпохвостов склоняется к версии, что это сделал бывший муж. Заманчиво. Я считаю эту версию наиболее вероятной, но молекула сомнения плавает где-то в глубинах моего естества, посылает слабые импульсы. Вася и Герцык, кажется, согласны с Серпохвостовым. За окном машины мелькает темнота. Странно, что сегодня обошлось без ливня.

Серпохвостов говорит:

‒ Доложу полковнику сам.

Это хорошо, сэкономит наше время. Мы быстро распределяем задачи на завтра. Мне достаётся клиника и таинственный младенец. Серпохвостов поедет к родителям бывшего мужа, Вася с Герцыком поработают на месте убийства, ещё раз опросят родственников и соседей.

Оставшуюся часть пути я провожу в молчании. Перед кольцевой пробка на въезде в город. Водитель нервничает и матерится вполголоса. Впереди море красных огоньков, которые мельтешат, как светлячки летним вечером. Меня клонит в сон. За весь день я ничего не съел, и в животе предательски урчит. Эмма, кажется, спит, или просто не хочет разговаривать.

Мы урывками движемся вперёд. Я думаю, какая еда есть у меня в холодильнике. При этой мысли у меня начинает выделяться слюна, как у подопытной собаки. Кажется, оставались вчерашние хинкали и какой-то салат. Моя машина возле конторы, но я больше не хочу дышать конторским воздухом. Чёрт с ним, доберусь завтра на метро. Пробка исчезает, как по волшебству, в самом неожиданном месте. Каких-то два недалёких не смогли поделить перекрёсток. Водитель жмёт на газ, пока дорога свободна.

Мы едем по ярко освещённому проспекту. За окнами домов скрываются тысячи человеческих жизней, тысячи судеб. Не могу не думать об этом. Мне часто приходят в голову странные мысли.

Влажный асфальт блестит. Из-за огней и световых пятен всё вокруг кажется не совсем реальным, даже я сам. Водитель торопится и поэтому не заезжает во двор, высаживает меня на остановке. Я говорю всем пока, и все что-то бормочут в ответ, только Эмма, кажется, даже не заметила, что я вышел.

На улице заметно похолодало, и быстро иду, засунув руки в карманы. Кепка точно не помешала бы. Ветер из-за угла наносит мне ощутимый хук, но я остаюсь на ногах и не прекращаю идти вперёд. Вокруг спешат пешеходы, полы плащей хлопают на ветру, как паруса. Девушка пытается справиться с непослушным зонтом, который хочет утащить её куда-то далеко, и я вспоминаю детский фильм про Мэри Поппинс. Сотня-другая шагов, и я скрываюсь за деревьями. Летом липы пахнут одуряюще, а сейчас голые ветви выглядят немощно и невзрачно, как руки дистрофиков. Женщина мертва, и где-то по улицам ходит её убийца. Старого «рено» на стоянке больше не видно, парковочное место облеплено опавшими листьями.

Подъезд, лифт, квартира ‒ всё, как обычно. Каждый мой день похож на другой, без разницы, прошлый или будущий. После ужина я полчаса смотрю на Solus Rex. Его подарила мне одна из бывших подружек года три назад, нет смысла упоминать её имя. Solus Rex ‒ это суйсеки, японский камень для созерцания. Подруга, очень экстравагантная дама, увлекающаяся восточной культурой и восточной философией и тантрическим сексом, купила камень на какой-то специализированной выставке, и привезла его мне в подарок на день рождения. Solus Rex ‒ это его поэтическое имя, данное художником, вырезавшим деревянную подставку и указанное в сертификате. Странный подарок странного человека. Я всегда хотел собаку, а получил камень. Собаку я не заведу, потому что не хочу мучить животное городской квартирой. Отец, уезжая, оставил мне дачу, в которой можно было жить круглый год, но я её продал, и теперь гипотетическую собаку негде держать. Я хочу большого пса, ньюфаундленда, например, такого, который служит во взрывотехническом подразделении и с которым мы периодически сталкиваемся по работе, и в городской квартире он просто умрёт от ожирения сердца.

В общем, я опять отвлёкся. Solus Rex я поставил на подоконник, с подарившей его женщиной мы расстались спустя пару месяцев, и я про него забыл. Он слился с подоконником, окном и заоконным пейзажем. Иногда я смахивал с него пыль, но редко, ещё реже обращал на него внимания. О женщине, его подарившей, я вообще не вспоминал.

Однажды я вернулся домой пьяным. Я часто пью много. Я прошёл в спальню, не разуваясь, уже не помню, зачем, и взгляд мой остановился на камне. Не знаю, почему, но я сел на постель и стал смотреть на него, не отрываясь. Кусок светло-серого дендритового агата смотрел на меня. Он напоминал фигуру сидящего человека, но стоило моргнуть глазами, и сходство исчезало. Странно, что я не замечал этого эффекта раньше. Камень рождал впечатление цельности, законченности, завершённости, и вместе с тем было в нём какое-то неуловимое напряжение, лёгкая ущербность, прелестная извращённая безобразность. Светлые тонкие прожилки струились по тёмной поверхности. Кажется, я начал трезветь. Я просидел так, наверное, полчаса, потому что время перестало существовать. Такой эффект раньше могли вызвать только качественные препараты.

Я посмотрел в интернете, что значит Solus Rex. В переводе означает ‒ только король. Может быть, тому, кто дал камню его имя, кусок породы тоже напомнил сидящего на троне человека. Теперь камень ‒ мой лучший друг. Каждый вечер я смотрю на него, и чувствую спокойствие и умиротворение. Только король способен на такое.

Когда меня нет дома, Solus Rex смотрит в окно, напитывается впечатлениями. Я смотрю на него, и тоскливые мысли развеиваются. Я соблюдаю тишину, даже музыку не включаю. Кажется, он светится полумраке. После такого сеанса у меня есть силы поужинать, вымыть посуду и заняться другими полезными делами. Может, завтра схожу в спортзал, я пропустил уже три или четыре недели. Я видел несколько пропущенных на телефоне, но не перезванивал.

Утром я встаю очень рано, быстро завтракаю и иду к метро. Первый иней на пожухлой траве, родители тянут упирающихся детей в садик. Как хорошо, что у меня нет ребёнка. Что бы я делал с ним? К ребёнку обычно полагается жена, как кетчуп к картошке-фри, но и без жены мне лучше. Приложения для знакомств вполне позволяют мне реализовать свои сексуальные амбиции, а женщины в возрасте, к которым я питаю склонность, обычно раскрепощены и знают, чего хотят. Кстати, нужно позвонить Инессе. Она одна из лучших моих подруг, жгучая и порывистая, как тропическая лихорадка. Я не писал ей несколько дней, нужно напомнить о себе

Сегодня на мне полупальто с шарфом, а не куртка, но голову мне прикрыть нечем, кроме вязаной шапочки, для которой слишком тепло и которую я оставил дома. В кармане пальто нахожу завалявшуюся там с прошлой весны жевательную резинку и дожёвываю две последние пластинки, испытывая забытое с детства ощущение счастья. Я уверен, что сегодня должно произойти что-то хорошее, пусть лица людей в метро и пытаются меня разубедить. Может быть, это Solus Rex так поработал со мной вчера. Если у каждого японца, начиная с древности, есть собственный суйсеки, непонятно, откуда вся эта восточная жестокость ‒ сэппуку, варение людей живьём, пытка связыванием. Японцы должны быть самой умиротворённой нацией.

В метро полно народу и хорошо, что мне ехать всего три остановки. Рабочие едут на свои заводы и стройплощадки, время офисного бентоса ещё не наступило. Я не похож на работягу, и пахнет от меня не перегаром, а туалетной водой, и поэтому и здесь я чужой.

С детства люблю бегать по эскалатору. На «Купаловской» эскалаторы высокие и крутые, но в давке особо не разгонишься. В лицо мне тычется сумка, в которой наверняка лежит банка с супом. Кажется, я слышу запах борща.

Этот запах преследует меня до самой Конторы. Я пришёл очень рано, но Серпохвостов уже на месте, сидит, уткнувшись в ноутбук, вяло со мной здоровается.

‒ Какие новости? ‒ спрашиваю я.

Он морщится, как от ушной боли.

‒ Судмедэксперты что-то тормозят, полковник обещал вчера их поторопить. У нашего дела высший приоритет.

Он доволен, что у его дела высший приоритет. Наверняка, он так и говорит всем ‒ моё дело, мои люди. Сейчас он выглядит озабоченным и похожим на мелкого клерка. Впрочем, на мелкого клерка он похож всегда, даже, наверное, когда спит с женой так же нервно подёргивает кончиком носа, словно к чему-то брезгливо принюхивается. Но специалист он неплохой, может создать команду и заставить её работать. На моей памяти он размотал несколько непростых дел.

‒ Чем планируешь заняться? ‒ спрашивает он, как будто не помнит вчерашнего разговора в машине по пути назад.

‒ Съезжу в клинику, попробую разузнать про ребёнка, ‒ говорю я, ‒ может, всплывёт что-то интересное.

Серпохвостов задумчиво кивает, барабаня пальцами по клавиатуре. Кажется, хочет дать мне другое задание. От яркого белого света ламп у него слезятся глаза.

‒ Ладно, ‒ говорит он. ‒ Главная задача ‒ найти её бывшего, но и о прочем забывать не стоит.

Контора постепенно оживает, в коридоре слышны голоса и шаги. Заходит Эмма, за ней Вася и Герцык. Мы снова проговариваем вчерашний план и расходимся. Серпохвостов считает главным подозреваемым бывшего мужа, поэтому берёт на себя эту часть, а мне, как всегда, достаются очистки, объедки и прочий шрот. Ну и пусть. Не люблю быть в центре внимания, особенно в Конторе, где полно карьеристов. Возможно, Серпохвостов и взял меня в команду, как сговорчивого парня, который будет таскать рояль, пока начальник не сыграет на нём свою сюиту.

Иду длинными коридорами, спускаюсь в гараж, беру ключи от машины у дежурного, расписываюсь в журнале. В гараже всегда полутемно и сыро. Уже давно ходят разговоры, что для Конторы должна построить новое здание с гаражом, но пока всё откладывается, руководство всё никак не может выбрать участок.

Иду между рядами машин, ищу нужную. Мы берём именно её, потому что до списания ей осталось пару тысяч километров, если не добавят новые. Не то, чтобы машин было здесь слишком много, просто на них постоянно ездят разные люди, и то место, где я оставлял автомобиль недели две назад, пусто. Светильники горят через один в целях экономии. Толстая труба пожаротушения ползёт по потолку, как анаконда. Машину я нахожу в дальнем конце гаража. Наверное, ездил какой-то начальник, потому что оставил её не там, где она должна стоять. «Шкоде» не помешает мойка, но мне не хочется тратить на это время. Тот, кто ездил до меня, оставил в кармане двери пустую бутылку от минералки и смятую обёртку от шоколадного батончика. Неряшливый сладкоежка, думаю я. Перед выездом внимательно сверяюсь с картой, я плохо знаю район, где расположена клиника. Не хочу включать навигатор, не люблю, когда мне указывают.

Теперь на улицах много машин, все торопятся на работу за своим куском пирога. Я встраиваюсь в общий поток и спокойно еду, пристроившись за автобусом. Утро необычно погожее для минской осени. Скоро ляжет снег, а зима в большом городе ‒ это просто мучение. Зиму можно переждать где-нибудь в глуши, у разожжённого камина, в тепле, поглаживая ореховое ложе двустволки, когда за окном беспредельные белые просторы, сугробы и укрытые снегом леса. В городе зима превращается в сырую туберкулёзную слякоть и размазню.

Автобус сворачивает согласно маршрута, а я еду дальше. Хорошо, что я сегодня один. Тренькает телефон, краем глаза вижу корпоративный чат, ничего интересного. Я никогда туда ничего не пишу. Постепенно я подбираюсь к клинике. За площадью Бангалор почти сразу начинаются кварталы малоэтажной застройки, окружённые деревьями. Тротуары усыпаны кленовыми и тополиными листьями, раздолье для собак. Еду медленно, смотрю по сторонам. Здание клиники выделяется фасадом из серого керамогранита и чугунной оградой вокруг небольшой стоянки. На столбах камеры видеонаблюдения, и на всех сидят голуби. На флагштоке у входа развевается синий флаг, на котором мать прижимает к груди новорождённого. Вокруг ни одного человека. Я паркуюсь за оградой и иду к крыльцу. В руках у меня копии документов, изъятых вчера в доме убитой.

Ступени как будто похищены из средневекового замка. Я ожидаю, что дверь будет закрыта, но она легко распахивается. Меня должен встретить специфический медицинский запах, но лицо обдаёт волной ароматизированного воздуха. Я прохожу вторую дверь и оказываюсь в маленьком фойе, стены которого увешаны зеркалами и окрашены в белый, наверное, для расширения пространства. Прямо передо мной за белоснежной стойкой сидит женщина в обычной одежде и очках, но во всём облике, которой улавливается близость к медицине, вспоминаются шприцы, стетоскопы, ампулы и капельницы. Даже я со своим опытом не могу определить, сколько ей лет, красива она или неприглядна. За её спиной стеклянная дверь, за которой я угадываю контуры лестницы наверх.

‒ Добрый день, ‒ громко здороваюсь я.

‒Здравствуйте, ‒ говорит женщина за стойкой, и её очки преломляют свет потолочных светильников. Будь линзы потолще, она бы испепелила меня, как лазером. ‒ Вы записаны?

‒ Да, ‒ отвечаю я и показываю удостоверение.

Она долго смотрит на документ, потом переспрашивает мою фамилию и делает какую-то пометку в компьютере.

‒ А вы по какому вопросу? ‒ спрашивает она.

Я называю фамилию врача, которая значится на документах.

‒ Сейчас она спустится, ‒ говорит женщина в очках, ‒ присядьте.

‒ Я постою.

Женщина снимает телефонную трубку и с кем-то разговаривает, а я рассматриваю её маникюр. Она нажимала на кнопки кончиком ногтя, потому что из-за его длины не могла дотронуться подушечкой пальца. Ногти клацали, как кастаньеты. Поговорив, она кладёт трубку и делает вид, что меня не существует. Кулер, стоящий в уголке, бурлит и выпускает из своих глубин несколько голубоватых пузырьков воздуха. Я смотрю на развешенные по стенам плакаты, источающие восхищение счастьем материнства.

Ещё задолго до того, как дверь открылась, я слышу цоканье каблуков по лестнице. Из проёма двери сверкает ослепительно белоснежный халат. Он надет на женщину средних лет с лицом монахини, даже, наверное, игуменьи

‒ Вы ко мне? ‒ спрашивает она. ‒ Пойдёмте.

Она молча ведёт меня по лестнице на второй этаж. Медицинский халат обтягивает какие-то нечеловеческие квадратные формы, как будто под тканью скрывается плохо замаскированный пришелец. Пока мы поднимаемся, я думаю о том, что медицинская клиника ‒ идеальное прикрытие для инопланетян, которые хотят проводить научные и немного вивисекторские опыты над людьми. Коридор второго этажа окрашен в неуловимые пастельные цвета, наверное, по представлениям дизайнера, чрево женщины изнутри выглядит именно так.

Врач открывает кабинет и молча указывает на неудобный на вид стул. Сама садится напротив и смотрит на меня глазами глубоководной рыбы. И кабинет похож на аквариум обилием стекла, зеленью на подоконнике и кондиционером, немного напоминающим аэратор. Стул оказывается неудобным не только на вид.

‒ Что вы хотели? ‒ спрашивает женщина и складывает руки на столе.

‒ Поговорить об одной из ваших бывших пациенток.

‒ Что с ней случилось?

‒ Она погибла.

На её лице я вижу удивление, как будто глубоководная рыба впервые увидела солнечный свет.

‒ О ком выговорите?

Я протягиваю ей документы, она берёт их в руки и рассматривает, словно ожидает увидеть капли крови на плотной бумаге.

‒ Да, я её помню, ‒ говорит доктор, ‒ она проходила по программе суррогатного материнства. Как она умерла?

Суррогатное материнство, ну конечно. Ребёнок никуда не исчезал, он у новых родителей. Это всё объясняет. Короткое время я испытываю радость, как дошкольник, разгадавший загадку, только конфету в награду мне никто не выдаст.

‒ Её убили, ‒ отвечаю я.

‒ Вот как?

‒ Именно так.

Доктор перебирает справки, видит на них свои подписи, и, наверное, вспоминает, как водила ручкой по бумаге. Может быть, погибшая сидела на том же стуле, с которого сейчас медленно соскальзывает моя задница. Я упираюсь ногами в пол и выпрямляю их. Джинсы скользят по стулу с неприличным звуком, но доктор поглощена бумагами.

‒ И вы ищете того, кто это сделал?

‒ Это наша работа.

Её работа ‒ лечить людей, моя ‒ ловить убийц. Всё просто. Эта простота облегчает жизнь людям, которые не любят задумываться над происходящим. Только сейчас замечаю у доктора на столе какой-то странный красный клубок на подставке и в первую секунду думаю, что это суйсеки, собрат моего Solus Rex, но потом понимаю, что это макет какого-то внутреннего органа. Матка в разрезе, решаю я.

‒ Что вас интересует?

‒ Всё.

Мне удаётся остановить неконтролируемое сползание со стула и выпрямиться. Я кладу на стол телефон и включаю диктофон. Доктор театрально откашливается и начинает говорить.

Она пришла в клинику два года назад, где-то увидела рекламу суррогатного материнства. Здоровая, дважды рожавшая деревенская женщина, состоящая в браке. Она была совершенно здорова, сказал доктор, она давно не видела такого пышущего здоровьем женского организма. Я осматривала и любовалась ею, сказала доктор, она была создана для вынашивания и рождения детей, эта не изнеженная цивилизацией крестьянка. Она была живым реликтом, пришельцем из тех времён, кода женщины рожали по десять-пятнадцать детей и вели хозяйство наравне с мужчинами. Я видела, что она не очень уверена, что сделала правильный выбор, стеснялась и смущалась. Это был идеальный экземпляр, и я поместила её в самом верху списка возможных суррогатных матерей.

Я кивал и внимательно слушал. Полковник Кирпонос когда-то давно говорил мне, что лучше всего я умею слушать. Важное умение, между прочим. Вот и теперь я был сам слух.

Уже через месяц появилась пара, которой я её рекомендовала, продолжала доктор тихо. Она отказалась. Уж не знаю, что у неё там произошло. Это только кажется простым, но не каждая женщина сможет девять месяцев вынашивать ребёнка, пусть и из чужой яйцеклетки, а потом отдать его биологическим родителям. Может быть, она решила, что не сможет так, может, что-то ещё помешало. Я знала, что у неё муж в тюрьме, и как нелегко ей будет у всех на виду в своей деревне. В общем, я рекомендовала её ещё двум парам, и она всякий раз отказывалась. Я уже решила, что это пустышка, но год назад в клинику пришла пара, достаточно состоятельная семья. Они были помешаны на здоровье будущего ребёнка, им была нужна идеально здоровая женщина. Они уже обращались в одну клинику, и там им не смогли подобрать нужную кандидатуру. Я сразу вспомнила о ней, но предупредила, что с ней сложно иметь дело. Они попросили результаты осмотра, чтобы показать своему врачу. Через пару дней они хотели только её. Я позвонила, она опять отказалась. Пара захотела с ней встретиться. Я заехала за ней домой, посмотрела, как она живёт. Ей были нужны деньги. Я привезла её в клинику, они разговаривали часа два или больше. Она согласилась. Позже я узнала, что ей заплатили примерно в два раза больше обычной стоимости услуг суррогатной матери.

‒ Это сколько? ‒ спрашиваю я.

‒ Стандартно это около двенадцати тысяч евро. Это помимо ежемесячного обеспечения. Мы провели процедуру в клинике, всё получилось с первого раза. Она ещё немного пожила у себя, но клиенты хотели, чтобы она постоянно находилась под надзором, поэтому ей пришлось выдумать историю, что она уехала на заработки в Москву. На самом деле она всё время жила в доме у клиентов.

‒ Где это? И кто они такие?

Стоило задать этот вопрос раньше, но подсознательное ощущение того, что я на приёме у врача обволакивало непонятной инертностью.

‒ Хорошая пара, ‒ ответила доктор, откладывая бумаги, ‒ он ювелир, она ветеринар, свой дом под Минском, достаток. У жены была редкая патология, она могла забеременеть, но не могла выносить ребёнка.

‒ Мне нужны их имена и адрес. И копия медицинской карты.

Доктор смотрит на меня, опустив очки. Безусловно, она знает, что врачебная тайна не действует, когда проводится расследование, тем более, в связи со смертью пациентки; и всё-таки она тянет время. Хочет, чтобы медицина была окутана флёром тайны и недоступности для непосвящённых. Но мне не обязательно давать клятву Гиппократа, чтобы получить всё, что я хочу.

‒ Вы всё получите.

‒Не сомневаюсь.

Я не нравлюсь ей, как всякий, посягающий на её спокойствие выскочка, как человек, которого она не может отправить в стационар, которому она не может сделать укол успокоительного, на судьбу которого она никак не сможет повлиять. Такие редко оказываются в этом кресле. Может быть, я не нравлюсь ей как мужчина, любой мужчина, понятия не имеющий ничего о таинствах материнства. Есть ли у неё дети? Она похожа на старую деву, и я решаю, что нет.

Она снимает телефонную трубку, отдаёт какие-то распоряжения властным голосом, не терпящим возражений.

‒ На чём мы остановились?

‒ Он ювелир, она ветеринар, редкая патология…

‒ А, да. Они поселили её у себя в доме. Это больше двадцати километров от её места жительства, закрытый посёлок, так что она могла не бояться, что её увидит кто-то из знакомых. Они обеспечили ей лучший уход, а в последние недели даже медсестра дежурила круглосуточно. Это обошлось им недёшево.

Она откидывается на спинку кресла совершенно мужским движением. Там, где должна быть грудь, у неё какие-то твёрдые выступы, как у танка.

‒ Она родила здоровую девочку у нас в клинике, и новые родители забрали её через три дня. Суррогатной матери они оплатили два или три месяца в каком-то санатории. Дочку она никогда больше не видела.

‒ Она скучала? Страдала из-за того, что у неё забрали дочь?

Доктор устало улыбается. Пусть она не может сделать мне укол, но может поучить меня жизни.

‒ Поймите, с ней работали хорошие психологи, все месяцы. Проводили психологические тесты перед процедурой. Она уже не считала этого ребёнка своим, не считала частью себя. Мы не прослеживали устойчивой эмоциональной связи. Кажется, она сама себя хорошо подготовила, понимала, что делает это ради будущего своей семьи.

В дверь постучали, но она не открылась. Выждав несколько секунд, доктор сказала:

‒ Войдите!

Крадучись, будто делает что-то не совсем законное, входит молодая медсестра с несколькими пластиковыми папками в руках. Опустив глаза, она кладёт документы на стол и застывает. Мне показалось, что она сделает книксен, как воспитанница пансиона для благородных девиц.

‒ Здесь всё, что я спросила? ‒ спрашивает доктор строго.

‒ Да, Мария Францевна.

‒ Можешь идти.

Я думал, медсестра будет пятиться задом до самой двери, но она просто бесшумно выходит.

‒ Хорошая девушка, ‒ сказала Мария Францевна и смотрит на меня.

Никогда не испытывал того фетишизма перед медсёстрами и докторами, который переживают подверженные этому сладостному чувству эротоманы. Да и слишком молода была эта медсестра, чтобы вызвать какой-то распутный отклик в моей натуре.

Мария Францевна внимательно следит за моей реакцией, но я недвижим, как обелиск. Она придвигает ко мне все папки. Наверху в небольшом пакетике лежит флешка.

‒ Тут копии всех документов. На флешке ‒ электронный вариант.

Я киваю.

‒ Может, припомните что-то необычное, что отличало её от других пациенток?

Она смотрит на меня, как говорящий ворон смотрит на посетителя зоопарка.

‒ Поймите, мы не аппендициты здесь вырезаем, и не зубы рвём. Каждый наш случай уникален и с точки зрения физиологии, и психологии. Для успешной реализации проекта важна каждая мелочь, каждый нюанс. Именно поэтому у нас так высок процент успеха. Не знаю, как ответить на ваш вопрос. Некоторым сама идея суррогатного материнства кажется странной. Всё в этих документах, а если у вас возникнут какие-то вопросы, свяжитесь со мной. Простите, меня ждёт пациентка.

Она встаёт и не садится до тех пор, пока я не закрываю за собой дверь, тихо сказав: «До встречи». Обычно это немного нервирует людей, с которыми я общаюсь.

Несу свою добычу к машине. Нужно отвезти улов в Контору и внимательно изучить. Поездка в клинику отняла больше времени, чем я рассчитывал. Неудобно искать в кармане ключ, когда заняты руки. Капот облеплен жёлтыми листьями, как флаерами. Осень вовсю рекламирует свои услуги, несмотря на то, что она монополист на этом рынке. Кидаю папки на переднее сиденье и еду в офис разбираться с бумагами. Попутно проверяю телефон, но там никаких сообщений. По пути в Контору заезжаю за шаурмой и кофе в знакомую забегаловку и съедаю всё прямо в машине.

В Конторе вхожу в пустой кабинет и складываю папки на стол. Мне не перед кем похвастаться успехом, поэтому я тихонько сажусь в уголке и включаю компьютер. Спящие мониторы помигивают на столах. На столе Васи стоит недопитый бумажный стаканчик с кофе из ближайшей кофейни. У всех столы чистые, только на моём беспорядок. Я больше люблю работать с бумагами, поэтому открываю первую папку и начинаю читать.

Периодически приходится лазить в гугл за помощью. В документах слишком много непонятных медицинских терминов. Как и любое узкое сообщество, врачи любят отгородиться от непосвящённых тайным диалектом, чтобы незаметно плести заговор для захвата мира под предлогом оказания медицинской помощи.

Я делаю пометки в ежедневнике, это помогает запомнить самое важное. Муж и жена, Сергей и Оксана Гринкевичи, обоим под сорок, детей нет, адреса, телефоны. Он индивидуальный предприниматель, она заместитель главного врача ветеринарной клиники. Никаких проблем с законом в обозримом прошлом. Чистая налоговая история. Всё настолько в порядке, что выглядит подозрительно. От профессиональной деформации никуда не деться, внутри сразу просыпается чекист с прищуренным глазом и маузером на боку. Мне трудно его усыпить, а у некоторых моих товарищей он не засыпает никогда, а некоторым, как мне кажется, даже подменяет основную личность. Я борюсь со своим чекистом и всегда одерживаю верх, потому что кроме жажды крови и желания искоренить всё, что не соответствует узким чекистским представлениям о допустимом и правильном, он предложить не может.