Czytaj książkę: «Кусок жизни»

Фотограф Kristy Mekh

Фотограф Матвей Бояршинов

Фотограф Дмитрий Конин

© Алексей Кречетов, 2019

© Kristy Mekh, фотографии, 2019

© Матвей Бояршинов, фотографии, 2019

© Дмитрий Конин, фотографии, 2019

ISBN 978-5-0050-8975-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие-рассказ
13 матерных слов

Однажды я повстречал интересного человека. Он мне показался копией меня. Только он был абсолютным распиздяем. А я тогда был в тумане. Он рассказал мне одну историю из студенческой жизни, из которой я сделал рассказ.

С него-то я и хотел бы начать эту книгу.

Потому что с этого всё началось.

Старый препод был с бодуна. Маленького роста, без шеи, голова прямоугольная вытянутая, волосы на ней короткие чёрные с редкой проседью, под широким «красным» носом имеются густые короткие усики, но не такие как у Гитлера, а больше, на длину верхней губы.

Рулеткин Владимир Владимирович забухал вчера в подвале у другого препода – Барабанова Владимира Ильича. Сентябрь. Начало учебного года. Студенты последних курсов заходили, чтобы «пожелать здоровья», и презентовали коньяк, водку, портвейн, вино. Преподы задушевно беседовали со студентами, рассказывали птенцам невероятные истории, показывали щенкам невероятные фокусы. После рабочего дня, вечером, на тротуаре поскользнулся Владимир Ильич и сломал ногу. Рулеткин остался один. С другими преподами у него были натянутые отношения. Наверное, они просто не бухали друг с другом. Рулеткин стал напиваться каждый день к вечеру. Утро за утром ему становилось всё омерзительнее как на душе, так и в теле. И пара за парой молодые студенты первокурсники становились всё распущеннее, громче, в общем, также, как и его состояние.

Голова Рулеткина гудит. Студенты разговаривают между собой и кричат, совсем не обращая на него внимания. Он поставил несколько «двоек» и выгнал одного ученика. Все затихли. Он отвернулся от класса и стал выводить мелом тему урока.

– Пидар усатый! – сказал кто-то из студентов, и класс взорвался хохотом.

Рулеткин написал на доске такой заголовок: «13 матерных слов» и сказал:

– Если назовёте сейчас 13 матерных слов, то я разрешу вам материться на моих уроках. А если нет, то вы заткнёте свои ебальники и будем изучать предмет. Даю вам 30 минут. Время пошло! Слова должны быть разные. Первое слово есть, осталось ещё 12.

Студенты были удивлены и обрадованы, их лица выглядели так, будто они кончили и обосрались. Посыпались ответы.

– Блядь!

Рулеткин записал его на доске. Осталось 11.

– Сука!

– Это литературное слово. Но хуй с вами, пусть будет, как фора. Осталось 10.

– Пизда!

– Куда ж без неё!?

Рулеткин записал его на доске. Осталось 9.

– Хуй!

– Куда ж без него!?

Рулеткин записал его на доске. Осталось 8.

– Ебать, ёбля, ёбаный в рот! – кричали с разных сторон.

– Это одно «ЕБ», а остальное – его производные! – отметил Рулеткин и записал его на доске. Осталось 7.

– Гандон!

Рулеткин записал его на доске. Осталось 6.

Дальше становилось сложнее. Владение матом кружилось вокруг «ху», «пизд», «еб».

– Шлюха! – выкрикнул кто-то радостно-прерадостно.

Рулеткин записал его на доске. Осталось 5.

У студентов были задумчивые лица. А у Рулеткина – самодовольная красная рожа. Он посматривал на часы и ждал перемены, чтобы заправить в себя «топливо» и подымить сигареткой в окно.

– Залупа! Залупа-а-а! – закричал маленький мальчик с задней парты писклявым голосом, а остальные стали хлопать его по плечу, будто парень выиграл какое-то соревнование.

Рулеткин записал его на доске. Осталось 4. Раздался звонок на перемену.

– Даю вам ещё пять минут! – сказал Рулеткин и ушёл к себе в каморку.

Ребята по-прежнему сидели и думали. А в кабинете, тем временем, становилось люднее.

Каморка Рулеткина была завалена разным барахлом: тряпичные картины каких-то учёных, стулья, доски, рейки, книги, газеты, журналы, стенды с советских времён. Стены серые, потолок высокий. В глубине каморки возле окна стоит стол и два стула. Рулеткин распахнул окно наполовину, подкурил сигарету деревянными спичками и выпустил большое облако дыма на улицу. Из выдвижного ящика он достал бутылку портвейна «777», а из своего портфеля – бутылку кока-колы. С колой любое бухло заходит приятнее, будто закусываешь конфеткой и запиваешь морсом. Он сделал несколько жадных глотков, кашлянул, забрызгал стол слюнями. Некоторое время он сидел неподвижно, сгорбившись-съёжившись. Взгляд его стал тупым и бесчувственным. ДЗЫЫЫЫЫнь! Звонок на урок. Рулеткин оживился, встал, вышел из каморки.

Студенты сидели смирно и молча. У доски стоял директор и молодая преподша, которая кивала в стороны своей милой головкой, а чёрная коса её тёрлась о плечо и титьку.

– Безобразие! – сказала она.

А директор стоял задумчивый презадумчивый, а потом заговорил басом.

– Трахаться, дрочить, манда… мудила… этого достатошно, Рулеткин?

Рулеткин почесал репу. А красивая преподша, чуть ли не плача, убежала жаловаться завучу.

– Матерных слов только 7 – хуй, пизда, ебать, блядь, пидар, сука, гандон. Остальные названные ругательства – это жаргонизмы, диалектизмы.

– Ты что филолог?

– Нет…

– Ну и нехуй тогда голову ерундой морочить!

Часть 1
Угланство

Глава 1
Сестра

Я никогда не любил детей. Кроме одного маленького человека.

Я с ней нянчился, когда дома никого не было.

У неё была смешная и пухлая мордашка.

Она не умела говорить. Она пускала слюни и кряхтела.

Я не помню, чтобы она плакала, истерила или что-то просила. За это, наверное, я её полюбил.

Я помню, как она заболела и посинела.

Я помню маленький гробик в центре комнаты. Неизвестные люди. Тарелка с деньгами. Мать плачет и забирает у меня деньги, которые я взял посмотреть и не хотел отдавать.

Я помню большие швы на её маленькой головке.

Похороны не помню.

Однажды по телевизору шёл фильм. Там показывали войну. Взорвался дом с детьми. Вот тогда у меня что-то щёлкнуло. Я лёг на кровать, повернулся к стене и плакал навзрыд. Теперь я опять всё вспомнил. Но лишь скупо всплакнул. И в груди стало тепло.

Глава 2
Прыжок

Я сидел у окна, облокотившись на подоконник, и наблюдал за снегопадом. Огромные хлопья снежинок плавно и грациозно опускались вниз и увеличивали объём белоснежного одеяла, которым было покрыто всё вокруг: земля, крыши домов, головы и плечи. Сугробы были настолько большие и мягкие, что можно было зарыться в них по пояс в один прыжок. За мной и братом пришли ребята, позвали нас гулять.

– Чем займёмся сегодня? – спрашивали мы.

– А пойдёмте прыгать с «Зелёнки»! – предложил кто-то.

«Зелёнка» – старое двухэтажное здание в центре деревни, в котором никто не живёт. В нём нет ни окон, ни дверей. Кирпичи и плиты медленно растаскивали местные жители. Школьники прятались в нём и тайком курили или пили.

8 марта. На улице было светло, середина дня. Нас было пятеро. Мы осмотрели сугробы у подножия «Зелёнки», чтобы во время приземления не наткнуться на камни или арматурины. Большинство решило, что место приземления находится в удовлетворительном состоянии. Все пятеро поднялись на крышу и стали смотреть вниз.

– Высоко!

– Очково? Слабо, прыгнуть?

– Ну да, страхово…

Мы пугали друг друга, «толкая» вниз, и смеялись. А прыгнуть хотелось, ради желанной порции адреналина, которая так необходима молодому организму. Я долго сидел на корточках, смотря вниз, и готовился к прыжку. И вот я решился. Прыжок!

Секунда, а может и меньше, и я внизу, по пояс в снегу. «Хочу, ещё!» – подумал я, и побежал обратно на крышу. А тем временем спрыгнули другие ребята. Довольные они торчали из сугробов, как колья, смеялись и закидывали друг друга снежками. Когда я поднялся наверх, то увидел там последнего, который не решался на прыжок.

– А давай, угарнём?! – предложил он.

– Давай! Как? – согласился я.

– Ты прыгаешь и притворяешься, что сломал ногу!

– Ага! А ты кричи, зови на помощь, будто бы испугался!

И он побежал вниз по лестнице к месту моей посадки.

Прыжок!

Представление началось! Я кричу в истерике и матерюсь!

– Нога!

– Лёха ногу сломал! Как быть? Надо помочь ему! – кричал Саня, стоя рядом со мной, выпучив глаза и размахивая руками. Актёры из нас были никудышные. И никто не спешил ко мне на помощь. Мне надоело притворяться, и я стал выбираться из сугроба.

– А чё было-то? Чё кричал? – спрашивали парни.

– Да уже всё! Пошутить мы хотели, типа я ногу сломал! А вы даже не спешили на помощь! – возмущался я.

– Я вам говорил, что это прикол! – гордо заявил Олег.

– Знаешь, в чём вы прокололись?

– Ну, говори!

– Сначала я заметил, как вы шепчитесь наверху. А потом Саня переигрывал, слишком громко и нервно кричал. И я сразу подумал, здесь что-то не так, они, наверное, что-то задумали.

– Доктор Ватсон, поздравляю вас с раскрытием злого преступления! – дразнил я его.

– Может, Холмс?

– Нет, Ватсон!

В момент бурного веселья, не далеко от нас, по дороге проходил дедушка:

– Допрыгайте, ноги сломаете! – заявил он, вдруг ни с того ни с сего.

От такого предупреждения ребята засмеялись ещё громче.

«Зелёнка» нам надоела, и мы пошли соревноваться в прыжках в длину со складов за магазином. Высота была намного ниже, чем крыша двухэтажки, примерно полтора метра. Мы разбегаемся и прыгаем в первый раз. Победитель – мой брат. Разбегаемся и прыгаем во второй раз…

Димон торчал из сугроба, истерично смеялся, закатывал глаза и качал головой.

– Нога! – единственное слово, которое он мог тогда выговорить.

Я подошёл к нему и похлопал по плечу:

– Хорош, Димон! Лучше моего притворяешься! – сказал я ему и засмеялся.

Димон засмеялся ещё громче, вцепился в мою руку, из глаз забрызгали слёзы, и он стал кричать, кричать букву «А». Я тогда испугался.

– Хватит, Димон, это уже перебор… – говорил я ему.

– Лёха, ему реально больно, он не шутит!

Все вместе мы достали его из сугроба и заметили, что бедро увеличилось. Все вместе мы подняли его и понесли к дому его бабушки. Мы вспоминали, чему нас учили на уроках ОБЖ (основы безопасности жизнедеятельности). Повреждённый участок необходимо было «обездвижить», чтобы избежать ухудшения перелома и уменьшить страдания больного. Мы положили Димона на обочине дороги, подложили под голову шарфы и шапки. Телефонов тогда ни у кого не было, не дошла ещё тогда цивилизация до нас. Один побежал за врачом тётей Ниной. А остальные подбадривали Димона, как могли. Тётя Нина приехала с дядей Васей, загрузили Димку и увезли в больницу. А дядя Вася скороговоркой крикнул на нас:

– Валите, домой, дебилы, раз, гулять спокойно не можете!

Глава 3
Первое слово

Угланами мы летом купались на маленьком пруду. Там, где мелко, берег и дно были глиняные. Там, где глубже – камни.

– Сын моряка, а не умеет плавать! Ха-ха! – угарал кто-то.

Я пулькался на мелководье с другими малышами. Вода баламутилась и становилась красной. Иногда я заходил в воду по шею и под водой показывал всем факи. Вокруг все матерились. А я не умел. Вернее, как-то тяжело мне было сказать эти гадкие слова. Был какой-то внутренний барьер. Родители дома при нас не матерились, когда батя был трезв. Наверное, поэтому я считал мат гадким, но сладким.

И вот я решился. Ушёл с головой под воду и кричу: «заебися пахнет пися, заебися». Вынырнул довольный. Сказал шепотом «заебися». А потом стало ещё легче. Вот как всё просто. Надо только попробовать.

Матерный словарный запас пополнялся медленно.

А потом и плавать научился. Толкнули меня в глубокую яму с напутственной речью:

– Жить захочешь – поплывёшь.

Но я пошёл на дно в первый раз. И во второй. Часто находился какой-нибудь Добрый человек, который поддерживал меня на плаву. Но потом он обязательно уходил по своим делам куда-нибудь. А у меня никогда не было своих дел.

Глава 4
Угар

Вечер. Я сделал уроки, сделал кое-что по дому, как хороший мальчик. Теперь я валяюсь на полу, на ковре, смотрю телевизор. Это мой заслуженный отдых. Как я хочу, так и провожу его. На диване лежит и отдыхает мама после работы. Пришёл отец. Вдруг он стал что-то кричать и громкими шагами зашёл в комнату.

– Дорогая, рассказать тебе, что твой любимый сынок опять учудил? – обратился он к матери, махая руками и садясь на диван.

– Что такое? – она посмотрела на меня.

– Да вроде ничего, – сказал я.

– Дорогая, ты заходила в туалет? – спросил он мать.

– Нет. Говори уже, хватит кривляться.

– Я прихожу домой после трудного рабочего дня. Захожу в туалет, а там! Гавно! Не смытое! Которое уже засохло.

Мы смеёмся.

– Хули, тут смешного? Это уже не в первый раз, Дорогая.

– Это не я! Наверное, это мама.

– Как выглядит гавно моей Дорогой, я знаю.

– Это не я, – сказал я и смотрел телевизор дальше.

Отец стал хмурый.

– Ой, хватит вам, – сказала мама и ушла в туалет.

Она ушла.

– И не стыдно тебе? Взрослый парень, а мать за ним до сих пор гавно убирает. Тьфу, блядь.

Я не смотрел на него и ничего не отвечал. В груди у меня что-то закипало.

– Пульт отдай.

Я отдал пульт и пошёл одеваться на улицу.

– Куда?

– Гулять.

– Сначала навоз в конюшне вычисти.

Когда я чистил гавно в конюшне, тогда я обзывал и дразнил отца. Становилось легче. И потом уже весёлый я шёл гулять.

Я неблагодарный сын. Потому что я затаил обиду на отца в далёком детстве.

Моя обида – это его запои, которые длились недели или месяцы. Некоторые люди пьют и становятся весёлые и радостные. С моим отцом было всё наоборот. Он разговаривал с телевизором или невидимым собеседником. Он кричал, плакал, ломал вещи, заставлял нас отжиматься и неустанно учил жизни. Он срал словесным негативом. Иногда брался за ножи или топор и сидел так на стуле, на диване или на полу.

– Я всё делаю ради вас, а вам на меня похуй! Уроды! – это была его коронная фраза.

Я умышленно забывал всё хорошее, что он говорил пьяный. Я ждал, когда он поговорит со мной трезвый. А трезвый это был абсолютно другой человек. Он был весёлый и злой, и весь в работе. Когда мы работали вместе, мне было хорошо. До тех пор, пока он не выжимал из нас восьмой пот. Тогда я его искренне ненавидел. Но ненависть – это доброе чувство. Ненависть – это демонстрация своего недовольства. Он видел наши надутые и красные рожи и давал нам отдых. Куда хуже была обида, подкармливаемая временем.

Обида к нему внутри меня нарастала. И в итоге дошло до того, что пьяного отца я перестал слушать совсем. А у трезвого спрашивал только одно:

– Почему ты так пьёшь?

– Тебе не понять, – отвечал он иногда или просто молчал.

Я не получал внятного ответа, и обида не проходила. Чем дольше я хранил обиду в себе, тем невозможнее её было выкинуть. Так между мной и отцом образовалась пропасть. И пропасть такая огромная, что не добросить даже крик.

Угланом я не думал о таких вещах. Я любил играть. В тёплые времена с братьями мы играли в машинки. Они ездили на машинках, возили грузы. А я строил дороги, косил сенокосы, собирал камни.

– Бррр

– Вжж

Мне нравилось смотреть, как на моих дорогах появлялись колеи; как на колёса машинок налипала и слетала грязь; как травянистая поляна после наших игр превращалась в выжженную землю.

А зимой, когда я оставался один, то играл в пластилин. Я лепил уткочеловеков, и называл их челобуки. Я лепил для них дома, машины, лодки, космические корабли. В этом мире был даже злодей – стальной крокодил (держалка от штор). Я придумывал разные сценарии, в которых этот злодей грыз челобуков. Кого-то я спасал, кого-то нет.

– Помогите, спасите! – кричал я вместо, погибающего челобука.

Отец видел мои игры и смеялся.

– Печку иди топи. Спаситель!

Я разжигал печку, бежал обратно к пластилину и погружался снова в свой мир.

Стальной крокодил разгрыз лодку вместе с челобуком.

– РРР

А потом я слышу опять голос бати.

– Ты ничего не чувствуешь?

– Нет.

– Мы горим, Алёшенька!

Я молчу, потому что не понимаю его.

– Трубу ты не открыл! Дым! Не видишь?

Я спохватился, побежал открывать трубу (задвижку). Но весь дом был уже в дыму.

– Мне интересно, что было бы, если меня не было? – спрашивал он.

Я молчал. Я никогда не извинялся. Я смотрел в пол и молчал.

– Так ведь можно угареть и сдохнуть. А теперь будем улицу топить.

Глава 5
Музыка

Батя забухал. Пьёт неделю. Приходит домой без какой-либо закономерности. Включает музыку на полную громкость. Подпевает, смеётся или громко храпит.

– Можно мы пойдём погулять? – спрашиваем мы с братом.

– Нет, сидите дома.

В такой обстановке было тяжело учить уроки или о чём-то думать. А я любил учить уроки. Мы ждали, когда он захрапит и сбегали. Потом он ждал нас ещё более рассвирепевший.

Он слушал Сплин, Смысловые галлюцинации, Чичерину, Би-2, Танцы минус, Земфиру и проч., и проч. Сначала моя душа отторгала эти однотипные замкнутые мелодии и куплеты. Со временем они понравились, не знаю почему. Особенно, Сплин. У него хорошая простая музыка и интересные тексты.

Время шло. Батя перестал слушать такую музыку. Он вообще перестал слушать музыку. Повзрослел что ли? Я в душе не ебу. В чужую голову не забраться ведь. Когда он хотел выбросить кассеты, я попросил его не выкидывать, а отдать мне.

Больше всего мне нравилось слушать музыку без слов или на неизвестном языке. Рано или поздно любая наша музыка слипалась в кашу в голове.

Я долго не знал, что есть на свете классическая музыка, которую следует, наверное, включать фоном в детских садах, школах, университетах, заводах, тюрьмах, улицах, торговых центрах, короче везде.

Глава 6
Из деревни в деревню

Я люблю деревню. Серьёзно. Это фундамент моей жизни. Детский сад и начальная школа остались в густом тумане моей памяти. Я не помню, как научился писать и читать. Зато я помню, как ебал канат.

Ни родители, ни бабушки, ни школа не заставляли нас читать святые писания, молитвы. Короче, не получится из меня Максима Горького, заряженного святой гранатой. Никаких глубоких знаний о религиях, только поверхностные обзоры. В средней школе мне полюбились такие предметы: литература, физкультура, химия, история, астрономия, география.

Сначала я был чуть ли не отличник, а в конце школы скатился до абсолютного хорошиста.

В школе было весело, смешно, приятно, грустно, мерзко, одиноко. По-разному. Тогда я прочёл «Войну и мир» и полюбил книги. Больше нравилось читать про военные действия. Я как будто играл в реальную войнушку в голове и не понимал размаха мысли Льва Николаича.

Школа школой, книги книгами, а жить и развлекаться тоже надо.

Первый раз я бухал водку на последнем звонке после 9 классов. Там я первый раз поцеловался. А потом в самый разгар веселья пришла моя мама и ещё чьи-то мамы и забрали меня и кого-то ещё оттуда.

Потом я стал ходить на дискотеки, наш любимый напиток был Джин-тоник. Сигареты – святой георгий или пётр. Мы вставали толпой в угол и бухали, я не танцевал. У нас многие не танцевали.

В 10 классе нас было семеро, а в 11 осталось пятеро учеников. От домашки было уже не проебаться.

Куда дальше? Мама сказала, что денег нет, поступай на бюджет.

Я много не раздумывал, потому что не до этого было. Хотелось веселиться. Лето ж ёптыть. Подал документы в Педагогическую академию на мастера русского языка и литературы. И в Гильдию Чёрного золота на подмастерье геолога. По знаниям я не дотянул до мастера. Но если бы платил, то стал бы мастером. За деньги много чё можно. На бюджетное место в Гильдию я попал, и был очень рад хотя бы этому.

Так я стал жить в общаге. Там было три с половиной этажа парней и один этаж девочек (пятый). Меня заселили на четвёртый к дембелю. Он недавно пришёл из армии и восстановился в Гильдию Чёрного золота.

В Общаге и Гильдии было много деревенских ребят. Я будто перебрался из одной в деревни в другую. Зато было весело и со многими у меня было взаимопонимание и угар.

Дембель учил меня заправлять постель. Говорил, что мне надо отжиматься, чтоб я стал здоровее. Вдалеке от родителей я считал этого парня за отца и поэтому слушался. Мы с ним вместе готовили кушать. А потом он начал брать у меня в долг деньги и не возвращал. Один раз избил меня. Не шибко сильно. Тогда я перестал видеть в нём отца.

Я увидел отца-друга в другом человеке. Это был Мишка-удмурт. С ним было весело. Он был справедлив, честен, расчётлив и очень разговорчив. Я попросился заселиться к ним в комнату пятым человеком. Мне дали добро.

Глава 7
Батька в здании

Расскажу про первый раз.

Она была малолеткой, я тоже. И хуй у меня был малолетний меч-леденец. Он жаждал крещения кровью или просто тёплой пиздёночки.

Имя ей было Декабрина, соответствующее тогдашнему времени.

Я подрабатывал, раздавая агитационные листовки какой-то чмошной политической партии. А она просто гуляла рядом, снег пинала. Я на неё смотрел, смотрел. В глазки её заглядывал, когда она бегала. Наверное, просверлил маленькую дырочку в её головке. Она набрала у меня кучу листовок. Потом мы наконец-то заговорили.

– Меня Лёша зовут.

– А я Декабрина!

Губы у неё были пышные, красные. Волосы тёмные до плеч. Глаза любопытные, жадные, карие. На голове смешная вязаная шапка с бомбошкой. А пахла она чем-то вкусным и сигаретами. Лицо смешанное.

– Никогда такого имени не слышал, – удивился я тогда.

Она много смеялась, хватала меня за руки, жалась ко мне и ещё высмеивала прохожих. Из нас двоих Декабрина была главной.

– Пошли туда!

– Купи пива! Сигарет не забудь!

– Давай тут посидим!

– Деньги кончились? На мои!

– Ты чё такой стеснительный?!

Я и вправду краснел иногда, когда её лицо оказывалось близко ко мне.

Целоваться мы с ней начали быстро, а потом целовались много и всюду.

– Сегодня приходи ко мне, дома никого! – сказала она по телефону.

– Ты бухаешь?

– Да! Можешь прихватить с собой пару бутылок пива и сигареты возьми!

– Хорошо.

Сам я жил тогда в общаге. Я стал тщательно собираться. Надел самые красивые, чистые, любимые труселя, чистые носки. Долго смотрелся в зеркало.

– Куда это ты так собирашься-то? – спросил меня Мишка – сосед с ухмылкой. Голова у него круглая. Волосы чёрные, редкие. Лицо удмуртское.

– Погулять.

– Ой, не пизди! Нарядился! Вы тока гляньте на него! К бабе пошёл?! Меня не обманешь!

– Ну, допустим.

– Ох, птенец ты наш. Гондоны взял?

А я совсем забыл о них. Он заметил моё замешательство.

– Эх, сынок! Что бы ты делал без дяди Миши! На держи мои!

– Спасибо. Сколько я тебе должен за них?

– Да ничего не нужно. Потом расскажешь, как всё прошло?

Я покраснел, как уголёк.

– Ну не смущайся, чувствительный какой! Я же шучу. Иди и развлекайся! Задай ей там! Уууух!

На улице был поздний вечер. По морозу я бодро дошагал до пятиэтажного дома Декабрины. Я поднялся на пятый этаж. Она встретила меня, уже пьяненькая, румяная и горячая.

– Сигареты взял?

– Да.

– Пошли, покурим.

Мы зашли в ванную, встали возле вытяжки и давай дымить и сосаться.

Потом я подбухнул пива. Декабрина стала ещё вкуснее, несмотря на привкус табака. Я и сам курил. Мы зашли в спальню.

Большая кровать, на одной стене ковёр, на другой – большая полка с книгами. Я рассматривал книги, а Декабрина сидела на кровати и хлестала пиво.

– Слышь! Ты чё книги сюда пришёл читать?!

Мы легли в постель. Целуясь, разделись до трусов.

– У тебя было уже? – спросил я.

– Конечно! А у тебя, что нет?

– Тоже было, – соврал я.

И тут мы услышали шорох в дверях и шум ключа в замке.

– Это чё за хуйня? – спрашиваю я.

– Наверное, батя. Он внизу живёт. Бля… чё делать-то? – она запаниковала.

– Пиздец. Одевайся, быстрее! – сказал я.

Одеться мы не успели. Залетел пьяный мужик в тельняшке, короткостриженый, лицо в морщинах. И как закричит на меня:

– Пошёл вон отсюда, щенок!

Я по-быстрому оделся и сыбался оттудова.

Иду по улице. Первый час ночи. Общага закрыта. Холодно. Я поскользнулся, упал, содрал руку. Ёбаная жизнь.

Возле общаги полчаса вахтёрша баба Зоя поморозила меня, потом пустила.

– Чё-то быстро ты! – угарал потом Мишка.

Глава 8
Кровища

Мы бухали пиво на автовокзале, тогда ещё можно было. Я захотел ссать.

Стою возле забора ссу. Кайф! Оборачиваюсь – менты.

– Простите меня, пожалуйста! Я больше не буду.

– Пошли с нами.

Меня завели в здание автовокзала, в помещение охраны. Посадили в клетку. Там уже сидит один человек, которого принято называть бомжом, наверное. Он бородатый, грязный, в лохмотьях, от него воняет мочой.

– Есть курить? – спросил он.

А у самого на лавке пачка примы лежит. Я сказал, что нет. Мы закурили его приму.

Я курю, сплёвываю чешуйки табака.

– Ты помалкивай. Они для профилактики тебя подержат и отпустят.

– Ага.

А мне, сука, бухать охота. Пиво стынет.

Возвращаются дяди милиционеры. Они тащат подмышки пьяного мужика, ваще в гавнище. А за ними свита: жена его и двое маленьких детей, все горько ревут. Мужик давай сопротивляться. Менты его отпиздили кулаками и дубинками в районе пояса, спины.

– Я на вас заявление напишу! Нельзя же так! – кричала в истерике женщина.

Она ушла.

Мы с бородатым человеком молчим. Избиенного подсадили к нам.

– Пожалуйста, отпустите меня. У меня общага скоро закроется, – решил я ещё раз попробовать отпроситься на волю.

– Нехуй ссать было у всех на виду! Всю ночь будешь полы на вокзале мыть. Будет тебе уроком.

– Виноват, знаю. Раскаиваюсь. Вот у меня даже паспорт есть.

Он посмотрел документ, потом спросил.

– Ну почему ты не пошёл в туалет или куда-нибудь подальше?

– Пиво во всём виновато.

– Конечно, а ты, значит, не причём.

Он повертел в руках документ, покачал головой.

– Выпускай этого студента. Не ссы больше, где попало.

Этот дядька был низкого роста, плотный, смуглый, черноволосый, остальное смутно помню. Вид у него был заёбанный (уставший).

На улице меня встретили бурными аплодисментами и криками, словно я рок-звезда. Мне понравилось.

Как полагается рок-звезде, на шею мне нависла поклонница. Не сама она, а это мой пронзительный взгляд соблазнил её и вытащил из кокона. Как напьюсь, становлюсь змеенышем-искусителем. А у трезвого с этим проблемы. Хотелось убить этого пьяного уёбка в себе. Я завидовал ему.

Дальше мы бухали и бродили, бродили и бухали. Потом устали и пошли домой, в общагу.

Вспомнил! Звали её Фёкла. Она была, словно персик, сочная и мягкая. На лице было много прыщей.

– Он тебя выебет, потом не вспомнит. Фёкла, не ходи с ним! – говорила ей её подруга.

– Не трожь её! Оставь её в покое, мелкий пиздюк! – говорила её подруга мне.

Но у нас всё зашло очень далеко. Мы завалились на чью-то чужую кровать (их было четыре). Это была не обычная ёбля. Фёкла как будто 100 лет не ебалась. Она была одержима и горяча. Я тоже выдавал из себя всю энергию. Что с ней?

Нахуй я заморачиваюсь?

Еби её и всё!

Вдруг, хуй у меня выскочил, я поправляю его, обратно вставляю. А там мокро, сыро. Пиздец. Я смотрю на руку. Кровь. Я раздвигаю её бёдра и вижу: самую прекрасную пизду на свете!

Зрелище, которое я запомнил на всю жизнь.

Я убил её, растерзал, а потом потрошил и мясил. На чужой кровати, простыне. Чудовище.

Потом я проводил её до автобусной остановки, как джентльмен. И пропал. Уёбок.

А потом спустя много лет сижу такой. Одинокий.

Наверное, за это жизнь-то меня и наказывает.

Глава 9
Мелкий воришка

Когда я жил в общаге Гильдии, мы раз в месяц скидывали всей комнатой деньги на общие нужды (общак). Однажды у меня не было денег. А рядом с общагой открылся новый магазин – супермаркет. Я первый раз тогда был в таком магазине. Честно слово! Там не было ни видеокамер, ни охранников. Мне хотелось сладкого, а денег не хватало. И я крал там арахис в глазури. Вставал возле стойки с конфетами так, чтобы продавцы не видели меня и прятал арахис в рукава. А на кассе покупал бич-пакет, чтобы не вызывать подозрений. Радости тогда были полные штаны. Я увлёкся этим делом не на шутку. Стал таскать ещё шоколадки.

– А давайте я кофе хорошее украду? Это будет мой взнос, – предложил я ребятам.

Долго ломался Мишка-удмурт.

– Хрен с тобой. Только смотри осторожнее.

Он назвал марку кофя.

– Желательно такое!

Не мучили меня никакие угрызения совести. Я мыслил так: главное не спалиться, а если попался, то бежать.

На кофейную кражу нас пошло тогда трое. Если кто-то находил какую-нибудь халяву в общаге, то эта новость расходилась мигом.

– Расскажи, покажи, научи! – попросили меня ребята.

– Ну ладно, пошли.

– Оденьте курточки побольше. Мы должны выглядеть, как Филипки. Чем шире куртка, тем больше туда влезет приколюх.

На подходе к магазину я продолжал инструктаж:

– На продавщиц слишком часто не оглядывайтесь. Им должно показаться, что мы добрые деревенские ребятишки, которые только глазеют на конфеты. Я скажу, когда можно тырить. И помните главное.

– Что?

– Не дёргайтесь! Мы просто за хлебушком пришли.

– Ага!

Мы зашли в магазин. Прошли к конфетам. Продавщица на нас по-матерински посмотрела, улыбнулась и ушла.

– Пора! – скомандовал я.

Ребята насували по-тихому в рукава и внутренние карманы шоколадок и конфет. Я тоже. А потом на витрине я умудрился как-то спиздить маленькую банку кофе. Прихватил ещё жевачку на кассе. Что-то разошёлся я тогда. Мне отбили булку хлеба. Я встал у выхода. Ждал подельников.

Вдруг одного из них остановили на кассе и сказали:

– Покажи карманы.

А я сыбался оттудова.

Глава 10
Парковка

Общага. Вечер. Я мелкий пиздюк ошиваюсь в коридоре. На этаж заходят два парня в чёрных кожанках.

– Здарова, Малой, денег хочешь заработать? – сказал мне один.

– Хочу!

– Ща, погодь.

Они ушли в какую-то комнату. Потом с ними вышли ещё три человека.

– Нужен один человек на разгрузку вагонов. Тыща за работу! —объявил кто-то.

– Возьмите меня!

– Погодь.

Наверное, я габаритами не вышел. Короче, меня не взяли.

– Завтра в ночь нужен парковщик. 800 рублей за 12 часов.

– Я согласен!

Меня привезли на парковку. Недалеко от общаги. Десять минут пешком.

Фанерная будка стоит на земле. Это моя конура в эту ночь. Походит на уличный туалет.

– Электричество не подвели. Придётся сегодня без света посидеть.

– Хреново, – грустно сказал я.

– Сотку сверху.

– Ладно.

Сотка лишней никогда не бывает.

На улице август. Тепло. Начинает темнеть.

Как только во двор заезжает машина, я подхожу к ней с тетрадкой и говорю:

– 50 рублей за ночь.

– Это с чего вдруг? Ты кто такой?

Я показываю человеку на будку.

– Я парковщик.

– Ничего я платить не буду!

Я никого не уговариваю. Моё дело маленькое – сказать-предложить. Многие отказываются. Кто-то соглашается и даёт мне палтос. И я охраняю его машину. А на тех, которые не платят, мне похуй. Мне сказали поступать с ними так.

– Возьми гвоздь или камень и черкани по их дверям. Или колёса спусти. Только не спались.

Но я так никогда не делал. Зато я делал так. Я мог не записывать машину в тетрадь и палтиник откладывал себе. Делал левак. Мелочь, а приятно.

Ночь. Я сижу в будке. Думать не о чем. Смотрю, как мухи ползают по стенам. Пауки ставят растяжки. Двор очень тихий, безлюдный. Вдруг на горизонте появились какие-то парни. Я струхнул. «Щас отпиздят меня и заберут все деньги, – подумал я, – Бля, чё делать?» Было 700 рублей бумажками, 300 мелочью. Ну, значит, засунул я бумажки в трусы. Они увидели меня. Подходят и спрашивают.

– Есть курить?

Я угостил их папироской. Они ушли. Только зря переживал. Я достал деньги из трусов, сложил их снова в карман.

В течение ночи ко мне подходили какие-то пьяные дядьки с заплывшими красными харями. Они просили мелочи. Я давал им 10—20 рублей. Но, заметив их издалека, я заранее прятал бумажные деньги в трусы. Пару раз я даже сикнул на них.

Утром приехали хозяева парковки. Привезли другого студента. Я отсчитал 900 рублей себе при них. Остальное отдал им. А в трусах у меня грелось ещё 200 рублей леваком.

– Ну как впечатления? – спросили меня.

– Да нормально. Когда ещё можно поработать? – ответил я.

– Да хоть сегодня.

Я посидел какое-то время в этой будке и в других. Деньги в трусы прятал по-прежнему.

Потом хозяева стали приезжать в середине ночи и собирали всю выручку.

– Одного парковщика отпиздили и забрали все деньги. Вот мы и подстраховываемся.

Потом меня стали подозревать в леваке.

– Раньше было больше выручки, – подозрительно смотря, говорили мне.

Мы открывали тетрадь и шли проверять машины. А толку? Я не записывал некоторые. И говорил, что они не платили.

Глава 11
Мальчик-одуванчик

В общаге было мало случаев, когда я напивался до беспамятства.

В первый раз, я помню, как сидим в комнате, пьём пиво. А потом хуякс и провалы. Я иду, держась за зелёную стену. Мимо проходят девчата и смеются. Провал. Я сижу в какой-то комнате, а вокруг меня смеются девчата. Провал. Я сижу в своей комнате и мне хуёво. Не знаю почему, не могу вспомнить.

Заходят два парня в комнату.

– Ты, наверное, понимаешь, зачем мы пришли? – спросил один из них.

– Нет. Честно, нихуя не помню! – говорю им я, держась за голову.

– Ты девчонку головой об стену стукнул.

– Пиздец… Ебашьте меня тогда.

Они отпиздили меня. Я заплакал. Они ушли.

Второй случай был в чужой общаге. Я сижу в комнате, бухаю пиво неизвестно с кем. Разговариваю я один. Провал. Вдруг открывается дверь, а там толпа. Один парень говорит:

– Твой друг нам денег должен!

– Какой?

– Тот, которого сейчас нет с тобой.

– Его проблемы.

Провал.

– Давай, как мужики, один на один подерёмся, – говорю я кому-то.

А он, сука, здоровый. На кого рыпаюсь?! Хуй пойми, чё происходит.

Мы выходим в коридор. А там у них ремонт. Весь пол в извёстке. Я встаю в стойку. Удар мне в ебло. Я присел. Провал. Руки в кровавой извёстке, со лба сильно течёт кровь. Провал. Я слизываю со своих рук кровь, как собака. Так и сижу дальше на коленях, не рыпаюсь. А вокруг толпа девчонок и парней. Все смотрят.

– Что здесь за безобразие? – раздался голос какой-то тётки. Все разбежались. Остался только бугай.

Это была вахтёрша. Она вызвала ментов. Я сразу протрезвел.

Началось разбирательство.

– Что случилось? Что не поделили, граждане-студенты?

– Он не из нашей общаги, – сказал бугай, который ударил меня.

– А откуда ты?

Я сказал откуда. Показал паспорт.

– Будешь заявление писать? – спрашивают они меня, заглядывая на кровавый рубец над глазом.

– Он наркоман! Я видел, как он что-то слизывал с руки!

Да я, блядь, даже канабисом и клеем тогда ещё не дышал. Меня удивила такая перемена в бугае. Он боится, что я на него накатаю заяву. Ха-ха.

– Чист я, – сказал я спокойно.

Менты осмотрели мои руки. Прошмонали все мои вещи. Ничего, конечно, не нашли. А я стоял и лыбился на этого ссыкуна.

– Будешь заявление писать? – спрашивают они меня.

– Нет, – говорю я.

Бугая отправили спать. Он ничего мне не говорил. Менты уехали. Время 4 утра. Вахтёрша мне говорит:

– Иди, давай тоже, отсюда.

– Куда я пойду? Можно я до автобусов у вас посижу. Ну, пожалуйста!

– Ну ладно.

Я проспал там до 6 утра, сидя на стуле. А потом ушёл.

Третий случай был, когда мы бухали на скамейке, на аллее. Лето. Цветут и вкусно пахнут липы. Глубокая ночь. Тепло и темно. У нас две гитары. Мы базлаем песни.

– Заткнитесь, суки, заебали! – кричал кто-то с балкона пятиэтажки.

Мы поржали. Стали петь тише. Потом одна из девчонок хватается за голову и плачет. Там кровь. Мы смотрим по сторонам. На балконе стоит дед с винтовкой.

– Я говорил, штоб заткнулись. Сами виноваты, – крикнул он.

– Старый пидарас! – рявкнул кто-то из нас.

– Пиздец тебе! – кричал ещё кто-то.

Мы стали кидать камни в его окно. Дед заткнулся. Закричала его бабка (или не его).

– Я только недавно окна новые вставила! Щас ментов вызову!

Менты приехали быстро.

– Я боюсь ментов! – сказал я и побежал от них.

Они за нами. Мы врассыпную. Я лёг в какие-то кусты. Провал. Я пришёл в чувство только утром. Уже светло. Люди идут на работу. А я сплю в одуванчиках. Ебать-копать! Я поржал над собой и пошёл спать в общагу.

Глава 12
Французы, Хандоны!

Помню было время, когда в букмекерских конторах можно было делать ставки без паспорта, без карточек, то есть без всякой регистрации. Называешь кассирше номера событий, исходы и сумму ставки. Она оформляет и выдает на руки квитанцию. А ты стоишь и наблюдаешь на больших экранах за ходом событий. А потом получаешь выигрыш или выбрасываешь бумажки в урну.

С 16 лет я начал заниматься этой хуйней. Денег было мало, и почти всё проигрывал. А чтобы чё-то жрать приходилось попрошайничать. Вид у меня был жалкий, поэтому добрые люди часто меня подкармливали.

Первый большой выигрыш был 500 рублей со ставки в 20 рублей. Дальше то выигрывал, то проигрывал. Слушал советы, но я так и не мог их понять. Не видел я тогда в этом деле никакой радости, никакой прибыли, а только душевное расстройство и пустые карманы.

Незаметно ставки стали моей зависимостью, не смотря на все минусы. Таким образом, лишние денежки я старался инвестировать, но неудачно. Конечно, бывали и яркие моменты, только очень редко.

Как-то зимой или весной, не помню точно, проходил чемпионат мира по хоккею. Мы решили посмотреть матч «Россия – Франция» в конторе и пива побухать.

Я ради прикола поставил на Францию 100 рублей, кэф 30. Мы взяли по банке и упали на синий диван. Нас было трое, не помню, кто такие, но, кажется, хорошие ребята.

Они, правда, посмеивались над моим долбоебизмом.

– С такими ставками ты никогда не будешь в плюсе!

– Мне по хуй! Я посмотреть хоккей пришёл и побухать, а не играть.

Я молча пил и смотрел хоккей. Русские были великолепны, преимущество было на их стороне. Первый период закончился со счетом 0:0.

– Щас забьют! – говорил кто-то.

Во втором периоде забили французы, русские тут же ответили. Счёт 1:1.

В третьем периоде «красная машина» давила наполеоновских отпрысков, но в конце они допустили ошибку и пропустили. Франция победила 2:1.

Зрители расстроились, мол: «за росею обидно», «Французы, Хандоны».

– А он на Францию поставил! – сказал кто-то, показывая на меня.

– Ты чё не патриот? – спросил меня бухой мужик, рвавший проигранную ставку на мелкие кусочки.

– Это ж, каким Алёшей надо быть, чтобы поставить на Францию?

– Дак, я и есть, Алёша!

– Ну, тогда поздравляю!

Я забрал выигрыш три тысячи в кассе и в этот же день пробухал его большую часть.

Лучший мой совет насчёт ставок – не ставьте. Но если уж решились, то будьте рассудительно-невозмутимо-спокойным евреем (еврейкой).

Глава 13
В драбадан

31 декабря. Канун какого-то лохматого нового года.

Мы угланами собрались в каком-то доме, пьём вкусную брагу, кушаем вкусные пироги. Вино из варенья чуть горьковато на вкус и нисколько не пьянит. Пироги в муке и масле, горячие, очень сытные, солёные. Я съел много пирогов и выпил много розовой браги.

Как только вышли на улицу, на мороз, закурили сигареты, так меня и стало накрывать. И не только меня. Все разбежались кто куда.

Провал. Я пришёл в дом, в котором собирались отмечать новый год. Девочки нарядные красивые делают салаты, сервируют стол. Я пришёл самый первый. Оголодал будто. Меня покормили на пороге немножко.

Провал. Я в абсолютной темноте. Мрак. И вокруг стены. Коробка или багажник. Я не понимаю, где я нахожусь. Вокруг тишина. Я что-то кричу, барахтаюсь в истерике. А потом кончились силы, и я опять проваливаюсь куда-то.

Просыпаюсь дома, в своей комнате. Все бухают, кушают, кричат поздравления.

– Алёша проснулся!

Все смеются, глядя на меня. А мне стыдно.

– Чё было-то? – спросил я мать.

– В ограде под ковшом у трактора ты барахтался и кричал «помогите». Ох, и насмешил ты всех. Почему ушёл от ребят, ты же с ними хотел отмечать?

– Я был там. А потом ничего не помню.

– Ты если не умеешь пить, дак не пей. Нам папашки вашего одного хватает.

– Да первый раз такое. Не рассчитал. Буду меньше пить.

Глава 14
Забота

После того, как отец Декабрины застукал нас почти голышом в спальне, мы с ней всё равно продолжали встречаться. Он больше не врывался в квартиру неожиданно. Наверное, угомонился демон в нём.

Декабрина просила с наступлением нового месяца называть её именем этого месяца. Ох уж эта, романтика! Я согласился. Мне понравилась её задумка.

Так она была Январина и Февралина. А с наступлением марта подкаблучник Лёха и непоседа Марта пошли проведать-навестить её бабушку. Я думал, что в гостях наемся пирогов и конфет. Может быть, у нас появятся деньги на бухло и сиги. Но не тут-то было.

Бабушка была немая и парализованная. А выражение её лица казалось мне злым, обиженным, временами даже свирепым.

Марта дразнила свою немую бабушку и кидала ей в лицо подушку. А потом как ни в чём не бывало садилась ко мне на коленки, и мы сосались при её бабке.

– Грубо ты с ней, – сказал я Марте.

– Нормально всё. Она сама виновата, – сладко отвечала Марта.

– Почему?

– Долго рассказывать. Забей.

Я не стал залазить в чужой монастырь. Марта потянула меня за руку в пустую комнату. Там я лёг на кровать, а она запрыгнула сверху. Ох, как она сосалась. Я чувствовал себя чупа-чупсом, а эта бестия лакомилась мной. Вдруг раздался грохот. Она резко охладела ко мне и спрыгнула.

– Ах, ты сука! – кричала Марта на упавшую старушку.

Мне было жалко бабку, но это была чужая бабка, чужая забота.

– Давай покормим её, – предложил я.

– Пусть голодом сидит. Она знает за что я с ней так поступаю. Так ведь?

У бабушки выпучились глаза, из них пошли слёзы.

– Ладно, давай покормим, – сжалилась дъяволица.

Марта взяла тарелку с кашей и с ложечки стала кормить бабушку. Бабулька съела две ложки, а третью плюнула на внучку. Марта вновь рассвирепела.

– Да ты ахуела! У меня новые джинсы! Голодом сиди.

Мы ушли. Теперь я смотрел на свою подругу по-новому. Я не боялся и не осуждал её, мне было просто непонятно, в чём причины их вражды. Хотелось понять.

– Грубо ты с ней. Я никогда не видел такого жестокого обращения с бабушкой, тем более своей.

– Ты её не знаешь. Не парься. Забей.

Глава 15
Яблоки

Марта много бухала. Друзья у неё менялись как перчатки. Мне это надоело. Я решил с ней расстаться.

– Я с Мартой хочу попрощаться. Посоветуйте, что сказать, – спрашивал я соседей в общаге.

Никто мне ничего не сказал, потому что все были девственники.

Я придумал, что сказать и стал перед зеркалом репетировать грустное страдальческое лицо. Я решил сказать правду и добавить красивое сравнение, надеясь, что оно утешит девушку.

Вечер. Темно. Я и Марта стоим на ступеньках у входа в общагу. Снег с дождём раздаёт идущим людям пощёчины так, что кто-то плачет, а кто-то смеётся. Марта без шапки, совсем себя не бережёт. А мне мама говорила, что когда на улице холодно и ветрено, и дети без шапки, то они становятся дурачками. Я запомнил.

– Нам надо расстаться, – сказал я сразу сходу в её красивый лоб, на который прилипли вкусно пахнущие чёрные волосы.

– Почему?

– Мне надоело. Я остыл.

– Но, почему? Скажи, что не так!

– Понимаешь, это как яблоки, которые неделю ешь, а они потом надоедают, – вот такую хуету я сочинил и сказал ей.

Она заплакала, а я ушёл. И больше мы с ней не виделись.

В апреле на концерте группы «ЯЗВА» я познакомился с хорошей девочкой по имени Эйприл. Она была выше меня. Волосы рыжие и крепкие до плеч. На лице много веснушек. Само лицо бледное, а губы розовые и сухие. Глаза зелёные. Длинные настоящие ресницы и пышные брови. На ней были короткая юбка, кроссовки и толстовка. Я как маньячина облобызал её мягкие белые гладкие бёдра. Мы с ней гуляли, смеялись и много целовались, дальше не заходили. У неё было много подруг. Среди них я балдел как кот, жрущий сметану или нюхающий валерьянку.

Как-то раз пошёл я с ними на концерт группы «Фигурки из бумаги». Я нажрался тогда, как скотина. Прыгаю в толпе девчат и неожиданно встречаюсь лицом к лицу с одной из её подруг. Мы страстно смотрим друг другу в глаза. Я схватил её затылок, и мы поцеловались. Короче, она ещё пьянее была меня. Вот так мы обнимаемся и целуемся, словно слиплись. А когда я отлипнул, то увидел Эйприл, стоящую рядом и с бешеным взглядом. Она закрыла лицо руками и убежала в туалет. А мне стало тошно и тяжело в груди. Скотина. Я хотел извиниться, но она не слушала и ушла домой.

Потом прошло какое-то время. Я пришёл к ней домой просить прощения. Эйприл была с подругой, бледнющая, глаза заплаканы. Увидев это милое и страдающее создание, я подумал, что лучше пусть кто-то другой владеет этим сокровищем. Я хабар, только всё ломаю и порчу.

– Эйприл, я бесчувственное гавно. Я помойка. Тебе будет лучше без меня. Прощай.

Я ушёл. Она плакала.

Глава 16
Выгнали

В 2008 году я проходил практику под Губахой в течение месяца. Жили в палатках. Работали в лесу днём, иногда и ночью. В лагере играли в карты или разрушали бобровые плотины с угланами из Александровска. Вечером на час запускали дизельный генератор, и мы всем маленьким лагерем смотрели мыльные оперы на РОССИИ 1. Тогда-то я получил первую зарплату.

– Первую зарплату надо всю пропить, или несчастье будет! – говорили мне в общаге, когда я приехал. А я итак без уговоров собирался всё пропить.

30 августа. Как сейчас вспоминаю. Мы пили пиво и курили в комнате, похуй на запреты. Каменда и воспитка заняты были заселением и оформлением молодняка. Но кто-то всё равно стуканул на нас.

– Лёша, ты чё ахуел?! – кричала каменда, когда забежала в комнату. Она влепила мне пощёчину.

Меня и моих собутыльников выгнали на улицу.

Дальше мы бухали на улице. Ближе к вечеру я почувствовал усталость и сбежал от людей. С толпой молодых я незаметно протиснулся мимо вахты, добрался до своей комнаты и лёг там спать.

Утром меня разбудила каменда, взяла под ручку и повела к директору Гильдии Чёрного золота (тогда он руководил делами общаги).

– Попался пьяный, – сказала она директору.

– Выселить на полгода. До декабря.

Так я стал жить у дяди с тётей. Денег за жильё они не брали. Кормили меня и будили на пары утром. А я их обманывал, что пары отменили. У дяди было правило, чтобы до 23:00 я был дома. Я часто нарушал его, тогда он кричал на меня. Но мне было похуй. Моего отца никто никогда не перекричит в моей голове.

В очередной раз я опоздал, и дядя уже не открыл дверь. Нашлись другие добрые люди, которые пустили меня переночевать. Так я стал кочевать по чужим квартирам или комнатам, как цыган. А когда заканчивались деньги, то я возвращался к родственникам. Они ж всегда приютят.