Czytaj książkę: «Элиферия»

Пролог. В котором Леонид будит Веронику.

Леонид негромко постучал.

— Ника.

Ответа не последовало. Он приоткрыл дверь.

— Ника!

Лишь еле слышное посапывание.

— Вера, вставай, блядина!

В него тут же полетела подушка. Вероника не любила, когда её называли только первой частью имени.

— Сука ты, Лёня, — сонно пробормотала она. — Меня до четырёх утра сегодня мурыжили.

— Тебе нужно часов пятьдесят в сутки, чтобы всё успевать.

Он бросил подушку обратно, она накрыла голову девушки и приглушила ответ:

— Я бы не отказалась…

— Тогда тебе надо на какой-нибудь Юпитер, там, наверное, сутки как раз столько длятся.

— Хорошо. Я согласна на Юпитер, — она была готова на что угодно, лишь бы ещё немного поваляться в постели.

— Так тебя там расплющит на хрен, там сила тяжести раз в двадцать больше[1].

— То, как меня сейчас плющит, — Юпитер отдыхает… — Она стянула подушку с головы и перевернулась на спину. — Но постой! Если меня там расплющит, зачем же ты тогда меня туда отправляешь?

— Потому что ты задолбала. Вставай, давай!

— Почему человек не может спать столько, сколько хочет?

— Потому что он тогда всё проебёт!

— А я и так уже всё проебала…

— Тебе кажется.

Он сдёрнул с неё одеяло. Открывшийся вид был прекрасен и завораживал.

Леонид на мгновение перестал суетиться.

Она заметила его замешательство и спросила с напускной истомой:

— Хочешь ко мне? Я, кажется, задолжала тебе за пару недель.

— Нет! — Он быстро переборол себя. — Мне выходить уже надо. Ты помнишь, что сегодня великий день?

— Конечно. А сколько сейчас времени?

— Уже пять часов вечера.

— Да встаю я, встаю. Какое платье надеть: красное или чёрное?

— Ну надень чёрное. По-моему, красное будет слишком.

Несмотря на напускную строгость, явленную Леонидом в этом диалоге, у него сложились прекрасные отношения с квартиранткой, основанные на взаимной выгоде и уважении. Можно сказать, что отношения эти были гораздо гармоничнее и честнее, чем у подавляющего большинства супружеских пар.

И это несмотря на то, что Вероника не обладала достаточной в общепринятом понимании социальной ответственностью. Когда интересовались её профессиональной принадлежностью, она не без гордости представлялась порноактрисой. И если после этого любопытствующий осмеливался намекать на низкопробность жанра, в котором она применяла свои таланты, Вероника заявляла с усмешкой: «Ну и что? Зато роли у меня всегда главные!» По совместительству она подрабатывала проституткой, или, как ей больше нравилось это называть, эскортницей. Однако если сравнить доходы, которые приносили ей эти экстремальные и незаслуженно малопочитаемые способы зарабатывания денег, а также временны́е затраты на их осуществление, то занятость в порноиндустрии была скорее факультативной, а древнейшая профессия — основной.

[1] На самом деле на Юпитере сутки длятся около десяти часов, а сила тяжести больше, чем на Земле, всего в два с половиной раза.

Глава α. В которой главный герой оказывается лохом по жизни.

Вот бывает же так, чтоб человек был не дурак, совсем не дурак, а всё равно лох. Каждый раз надеется, что его не обманут. Даже сам подставляется. Как будто действительно верит, что нужно поступать с людьми так, как хотел бы, чтобы поступали с ним: уступать, помогать, прощать, подставлять щёку… и в прочую тому подобную ерунду. При этом получает какое-то странное удовольствие, когда его в очередной раз накалывают. Снова и снова убеждается в том, что люди в подавляющем большинстве своём мерзавцы, и, подставляясь, как будто пытается закон вероятности переупрямить и повстречать наконец порядочного человека.

Вот и в этот раз, сидя в такси, пассажир молча ожидал сдачи, которая должна была равняться чуть не половине номинала отданной купюры. Чувствовал, как удушливо краснеет, но не от гнева, а от стыда за свою меркантильность. Намекать было неудобно. Водителя же ничуть не смущала всё более затягивающаяся пауза.

«Ладно, — привычно подумал Леонид, — ему, наверное, нужнее. А может, у него просто нет наличных. Кто, кроме меня, бумажками сейчас пользуется?»

(Наличными он расплачивался единственно потому, что больше, чем взял с собой, не потратишь, а он совсем не умел считать электронные, неосязаемые деньги — тратил, пока не кончались.)

Он уже жалел, что взял дорогое VIP-такси с такой роскошью по нынешним временам, как живой водитель. И главное, на кого он хотел произвести впечатление? У чёрного входа в клуб курил один официант, которому было абсолютно плевать на Лёнины понты.

По прошествии тягостной минуты Леонид хотел было с издёвкой поблагодарить, но тон помимо его воли вышел таким, как будто щедрые чаевые таксистом вполне заслужены. Досадуя на себя, кряхтя и раскачивая автомобиль, стал выкарабкиваться из тесного для него салона представительского класса.

Когда пассажир вылез, машина сразу приподнялась на несколько сантиметров над дорогой, но всё равно осталась ниже его груди. Как он сам про себя говорил — «два метра без дюйма». Эта шутка, основанная на несоответствии метрической и имперской систем измерений, мало кому, кроме него, казалась остроумной.

Потомственному петербуржцу Леониду Викторовичу Василеостровскому, ныне проживающему в Элиферии[1], в нынешнем 2043 году исполнилось тридцать четыре года. Будучи довольно высоким, он имел плотное сложение — весил добрых килограммов сто двадцать, не меньше. Лицо его было круглое и часто красное, простодушное, иногда даже как будто глуповатое, заросшее до глаз неухоженной чёрной щетиной. Но сегодня, осознавая статусность мероприятия, в котором вознамерился участвовать, Леонид избавился от растительности с помощью домашнего робобарбера, оставив изящную вандейковскую эспаньолку.

Обычно он одевался небрежно, так, чтобы было удобно и его полнота не слишком бросалась в глаза. Однако на этот раз облачился в радикально-чёрный деловой костюм, от которого давно отвык и потому чувствовал себя в нём неловко. Когда-то костюм был сшит по фигуре модным портным для поездки в Швецию, но с тех пор Василеостровский поправился, и если застёгивал пиджак на среднюю пуговицу, то от неё вокруг талии шла довольно заметная горизонтальная борозда, поэтому он решил не застёгиваться.

А приехал он в модный ночной клуб «Янтарь», где сегодня должен был состояться концерт «Открытый микрофон», на котором мог выступить любой человек с улицы с парой тысяч лишних драхм и, судя по стоимости участия, прямо-таки отчаянным желанием попробовать себя в качестве стендап-комика.

Василеостровский уже пытался поучаствовать в подобном мероприятии месяц назад, но тогда так и не решился подняться на сцену. При этом деньги ему не вернули, но пообещали, что в следующий раз дадут выступить бесплатно.

Уже знакомыми путями пробрался Леонид по закулисью, но в этот раз в кресле продюсера сидел другой человек, который с недовольным видом выслушал его, а потом заявил:

— Давайте сэкономим друг другу время. Или платите, или идите в зал смотреть, как другие выступают. Это понятно?

— Да я-то вас понял, это вы меня не понимаете, — пробурчал Василеостровский, доставая наличные…

— Ну зачем ты так? Солидный же человек. Думаешь, он врёт? — спросила нахального продюсера какая-то девица, возможно его помощница, когда Лёня уже отошёл на несколько шагов.

— Да ну его! — ответил тот громко и совершенно не заботясь о том, что предмет обсуждения может его услышать. — Лох какой-то. Расписку бы хоть взял на худой конец, если деньги не забрал. В стендаперы он собрался… Где только эти динозавры наличные берут? Куда теперь девать этот мусор?

На секунду захотелось вернуться и заехать гадёнышу по морде. Но Леонид без особенного труда удержался, напомнив себе, что он здесь не за тем, чтобы устраивать скандал, за который его в лучшем случае просто выставят из клуба. Деньги были не лишние, но возможность тряхнуть стариной стоила куда больше.

Дело в том, что в студенческие годы Василеостровский увлекался стендапом. У него было амплуа комика, которого слушают не для того, чтобы посмеяться, а потому что интересно. «Болтов» в его выступлениях было немного, больше историй, подаваемых под соусом тонкой самоиронии. Но истории те быстро закончились, не так много их оказалось на тот момент в его юной жизни, и Лёня стремительно удалился от стендапа в сторону науки, захватившей его полностью… И вот по прошествии многих лет у него накопилось достаточно опыта и образовалось необъятное количество времени, которое он не мог тратить впустую, не привык. Полгода писал монолог и наконец решился проверить его на публике.

Отдав почти все бывшие при нём средства, Лёня пошёл в зал и сел за причитающийся ему, как заплатившему за выступление, столик. К нему подбежал официант. От шампанского или «чего покрепче» Василеостровский отказался, попросил свежевыжатый грейпфрутовый сок. Любил он больше апельсиновый, но подумал, что заказать его было бы слишком банально.

Алкоголь Василеостровский не жаловал. Под его воздействием он становился просто патологически доверчивым, да ещё и сентиментальным. Люди, естественно, этим пользовались. В том числе об этом он намеревался рассказать зрителям.

В прошлый раз за кулисами, прогоняя текст про себя, он внезапно «завис» надолго и испугался, что подобное может произойти с ним на сцене. И это несмотря на многочисленные домашние прогоны перед Вероникой, которую в шутку называл «комеди боди», а не «камеди бади». Выступая перед ней, он довольно ловко связывал между собой части выступления, заполнял паузы, вспоминая текст, и остроумно отвечал на «реплики из зала». Но за пять минут до того выступления запаниковал и ретировался, не забрав денег. И это при том, что уже выступал публично, и перед гораздо более требовательной публикой, нежели посетители «Открытых микрофонов».

На этот раз Леонид переживал меньше и внимательно посмотрел несколько выступлений. Надеялся вдохновиться, научиться полезному у более опытных артистов, но не вышло. Как назло, их шутки были в большинстве своём плоскими и грубыми. Однако подвыпившая публика смеялась и рукоплескала. Василеостровский с трудом подавлял в себе стадный инстинкт и комиков аплодисментами не поощрял. Те, несмотря на наличие в зале заметного хмурого субъекта, хвалили зрителей за тёплый приём и уходили со сцены довольными. Василеостровский нашёл в этом плюс, подумал, что на таком фоне его выступление будет смотреться выгоднее. Ещё он подумал, что от плохих примеров, возможно, даже больше проку для начинающего стендапера. Хорошие, что? Послушаешь, посмеёшься, и всё — точно так же всё равно ведь не сделаешь. А плохие учат, как делать не нужно. Сообразуясь с этим, он прямо по ходу исключил из своего монолога пару мест, которые теперь показались ему слабыми.

И вот наконец подошла его очередь.

Когда Леонид встал в пятно света, его взгляд сразу же упал на столик, который располагался по центру зрительного зала, ближе всего к сцене. За ним в ослепительном красном платье в окружении каких-то солидных мужичков расположилась Вероника. Если секунду назад Леонид ещё чего-то боялся, то теперь ему стало совершенно спокойно.

[1] Элиферия (греч. ελευθερία) — свобода.

Глава β. В которой Василеостровский выступает со стендапом.

— Приветствую вас, дамы и господа! — начал Леонид бодро. — Кто-то может мне сказать, почему французы говорят «мерси баку», а не Ереван, например?

Кто-то хохотнул, остальные подхватили — простенький каламбур плюхнулся камнем в воду, и смех волной раскатился по залу.

— До меня недавно дошло, что папа Карло кормил Буратино Чиполлинами.

Эта шутка дошла не сразу. Дождавшись скромной реакции, Василеостровский заявил:

— Я за философский переход количества в качество. Когда чего-то очень много, даже дерьма, его можно продать.

На это реакция была ещё скромнее — по залу пробежала совсем лёгкая рябь веселья.

Дальше у Леонида шла опасная интерактивная шутка. Опасная, потому что могла не сработать, но он всё равно решился.

— Что написано над входом в ад, все знают? Правильно. Оставь надежду, всяк сюда входящий. А что написано на выходе?

На этом месте, вопреки расчётам Василеостровского, повисла слишком длинная пауза — уже скорее по Тарковскому, чем по Станиславскому. Но тут кто-то наконец выкрикнул:

— Выхода нет!

Остальные обрадовались и начали вторить.

— Какие вы предсказуемые… — усмехнулся комик с облегчением. — На самом деле: «За оставленные перед входом надежды администрация ответственности не несёт».

Эту шутку оценили даже не смехом, а лёгкими аплодисментами.

— Живём под лозунгом «В выходные подумаем». А в выходные думать некогда — бухать надо!

Это наблюдение зашло сразу. Пьяницы, коих было большинство среди присутствующих, его предсказуемо оценили.

На этом Леонид закончил с ванлайнерами[1], которые, как он надеялся, настроили зрителей на одну волну с ним. У него были заготовлены ещё пара-тройка, но он прямо-таки физически почувствовал, что они не зайдут на этот зал.

— Теперь расскажу вам о самом интересном и приятном — о себе. Но сначала хочу спросить: а есть ли среди вас те, кто завязал с выпивкой?

В зале послышались жидкие хлопки.

— Я так и думал. То есть все остальные — действующие алкоголики… Три бедолаги, которые признались, поздравляю! Вы живёте теперь самую правильную, хоть и, возможно, самую скучную жизнь. Расскажу, как я сам бросил пить. Дело в том, что мой организм устроен так, что я не имею склонности к запоям, но иногда, «под газом», творю лютую дичь. Кроме того, я по природе своей очень доверчив. И, чтоб вы понимали, насколько, сообщу вам тот факт, что живу с проституткой…

При этих словах зрители оживились, а Вероника вставила два мизинца в рот и пронзительно свистнула (этому трюку её обучил один сербский торговец оружием).

— Спасибо, спасибо… — пробормотал несколько оторопевший Леонид (он не знал, что она так умеет). — Да. Вот такой я человек… чтобы не смягчать выражения — лох по жизни. И под влиянием алкоголя этот мой лошизм усиливается многократно. Когда я был студентом, произошёл со мной такой случай. Один из наших преподавателей обладал очень широкими взглядами на природу секса. Он помогал равным образом и девочкам, и мальчикам сдавать свой предмет. Но не всем. Только тем, кто перед этим помогал ему справляться с одиночеством… Он часто бывал в студенческом общежитии, в котором как-то раз оказался и я. Мы сидели шумной компанией, и в какой-то момент явился он. А потом почему-то мы оказались с ним в комнате наедине. Тут он стал делать мне недвусмысленные намёки на минет в своём исполнении. Уверял, что мужчины делают это так, как ни одна женщина не умеет. Говорил, что это общепризнанный факт, точно такой же, как тот, что куннилингус лучше всего делают женщины. Кстати. Поаплодируйте, кто с этим согласен!

Почти никто, кроме Вероники, хлопать не стал.

— Странно. Я думал, в Элиферии более продвинутая в этом отношении публика… Казалось бы, всё логично: люди должны лучше представлять, как доставить удовольствие особям с идентичными анатомией и физиологией… Но меня эти теории волновали постольку-поскольку. Я не гомосексуален в принципе. Мне жаль, если кого-то огорчил этим фактом… Так вот. Поначалу мне, подвыпившему, было забавно, но потом… а он был очень красноречив и убеждал, что пассивный минет вообще не считается зашкваром даже в тюрьме. После этого мощного аргумента от университетского преподавателя я заколебался. Я хорошо учился по основным предметам, а его предмет был вообще непрофильным — китайский язык. Тогда все думали, что Китай завоюет мир, а я его терпеть не мог. Не мир, конечно… и не Китай… а китайский язык… Господи… Закапываю себя всё глубже. В Китай, наверное, визу мне уже не дадут… Ну вы-то поняли, о чём я, — я ж не по-китайски говорю. Короче. Диплом не получишь, если китайского не знаешь или преподу на клык не дашь… пидорас он был во всех смыслах этого слова. На своём экзамене валил студентов конкретно — тех, кого не завалил до экзамена. Я подумал: «А что такого? С меня ж не убудет… Потерплю пять минут, зато этот грёбаный экзамен легко сдам!»

В этом месте зал издал ропот осуждения. Леонид, озабоченный тем, чтобы не спутать текст, даже испугался; совершенно забыл, что здесь ещё кто-то есть, кроме него.

— Мерзкий упырь почувствовал мои колебания и начал рассказывать о своём одиночестве, о страхе старости, о близости смерти… А я пьяный мало того что становлюсь доверчивее, чем обычно, так ещё и чрезвычайно сентиментальным делаюсь. Я прям понял тогда, что означает это выражение: проще дать, чем отказать. Буквально на долю секунды сбился с пути истинного… И тут же так испугался этих своих мыслей, что протрезвел и убежал в ужасе. Пришлось к экзамену готовиться серьёзнее, чем к высшей математике. И всё равно он мне тройку влепил. Единственная тройка у меня в дипломе! После этого случая я пообещал себе больше никогда не пить. Я и до этого позволял себе по пьяни всякие вольности: по балконам на пятый этаж лазил, урну у библиотеки утащить пытался, чтоб пепельницу из неё сделать… Этот вот момент сомнений и стал последней каплей спирта: я решил навсегда прекратить алкогольные эксперименты над организмом.

История с преподавателем отлично заходила публике во времена студенчества Василеостровского. Здесь же он рассказал её в тишину; в конце лишь немного похлопали из вежливости. То ли контингент тогда был поэмпатичнее, то ли работало то, что многие знали этого преподавателя лично.

Он взял с маленького столика бутылку с водой, которую ему кто-то сунул в руку перед выходом на сцену (вероятно, входила в стоимость выступления). В наступившей тишине Василеостровскому казалось, что даже за самыми дальними от сцены столиками слышно, как он глотает воду.

Из упрямства он решил не сдаваться и закончить историю.

— Так вот! После института прошло десять лет. За это время я многое сделал, даже получил Нобелевскую премию.

По залу снова раскатились вежливые аплодисменты.

Василеостровский покивал, приложив к груди руку, и предложил:

— Поаплодируйте, у кого тоже есть Нобелевская премия.

В ответ захлопал только один какой-то шутник.

— Приветствую вас, коллега! В какой области? За создание альтернативной реальности? Так вот пришла пора мне, как программисту, выходить на пенсию. «На пенсию» в кавычках, конечно; никто меня с работы не гнал, но я сам чувствовал, что уже не тот. Собрался тогда преподавать нанокибернетику. Для этого решил защитить диссертацию в том же университете, в котором учился. Есть такое понятие — кандидатский минимум. Так вот, угадайте, какой предмет мне нужно было сдавать?

«Китайский язык?» «Китайский!» — закричали из зала.

— Верно! Надо ли говорить, кто принимал экзамен? Наш любвеобильный преподаватель остался на своём месте. На банкете, посвящённом моему возвращению в alma mater, он подловил меня в мужском туалете… На этот раз он пообещал не только помочь с диссертацией, но и ввести в некий «высший свет». Я вежливо отказался. Тогда он продолжил свои преследования через мессенджер. Я очень разозлился на себя за то, что оказался неспособен послать гада. И… напился. Подумал, что и пить-то из-за этого пидораса бросил. Лишил меня одного из немногих удовольствий в жизни… В общем, мне захотелось проверить: а, может быть, на меня алкоголь уже не так фатально действует, как раньше… И у меня действительно хватило сил, чтобы отказать ему, причём в достаточно грубой форме. Даже «половым абьюзером» его обозвал. После очередной рюмки решил забить на преподавательскую карьеру и заняться стендапом. Так что получается, я здесь в результате не совсем трезвого решения, как и многие из вас.

Это наконец вызвало смех.

— В тот же вечер я познакомился с девушкой на сайте знакомств. И отправил ей дикпик. Поверьте, это совершенно на меня не похоже… Но алкоголь, забыл упомянуть, ещё и толкает меня на эксперименты. И это сработало! Мне прислали геопозицию. Я, в восторге от собственных обретённых с помощью алкоголя коммуникативных способностей, прилетел по адресу с цветами и шампанским… Дверь мне открыл злосчастный препод. Оказалось, что вместо девушки дикпик я по ошибке отправил ему…

Этот панчлайн, вымышленный Василеостровским для усмешнения (никуда он, конечно, не ездил, а просто умер от стыда, не выходя из комнаты, когда понял, кому отправил свою интимную фотографию), вызвал шквал хохота и рукоплесканий. Довольный, он влил ещё водички в пересохшую глотку, давая зрителям повеселиться.

— С тех пор я не пью. И не надо мне соболезновать. Рана уже зажила… Но эта история окончательно убедила меня в том, что пьянство — зло. И я не знаю, что такое должно произойти, чтоб я снова выпил.

Далее должна была следовать часть, посвящённая алчным стоматологам, но он чувствовал, что настроение, которое он сам же и создал своими откровениями, для этого совсем не подходит. Если сбавить обороты, это смажет всё впечатление. Леонид решил импровизировать. Ну не совсем импровизировать… на самом деле были у него заготовки, которые он даже Веронике не показывал.

— Вы же наверняка помните, что в самом начале я сказал, что живу с проституткой? Это может выглядеть так, будто я просто резко высказался о своей жене, например. Так охарактеризовал уровень её социальной ответственности. Но нет! Такова реальная профессия моей сожительницы.

Зрители пошумели, обозначая заинтересованность.

— Как-то раз, будучи в лирическом настроении, я спросил у неё, какой должен быть минимальный размер члена, чтобы удовлетворить женщину. Вместо ответа она рассказала историю о том, как у неё когда-то был постоянный клиент. Миллиардер. И был у него причиндал… скажем так, обратно пропорциональный его состоянию. В общем, ходила она к нему отдыхать, а не работать… Так вот однажды он сделал ей предложение. Всё честь по чести: кольцо с бриллиантом, скрипач на крыше… Сразу скажу: ничего из этого не получилось, его родители образумили. Но! Почти сразу после того, как он поднялся с одного колена, случился у них секс, впечатления от которого она передала мне так: «Ты представляешь, он вот такой, — Василеостровский развёл большой и указательный пальцы сантиметров на пять, — но ничего с собой поделать не могу: кончаю и кончаю!»

(На самом деле это была история не Вероники, Василеостровский пересказал то, что она поведала ему об одной из своих коллег.)

Реакция была бурной. Приободрённый Леонид продолжил «ковать железо»:

— Как-то раз пришла она домой после съёмок в групповом порно… — Он расставил ноги, развернул ступни в стороны, чуть присел и сделал несколько шагов по сцене в таком положении.

Зрители оценили гэг.

— Есть у неё и такая подработка. Я у неё спрашиваю: «А зачем ты со мной вообще спишь?» А она мне: «Понимаешь, я нормальная баба. Все эти оргии и гэнг-бэнги мне до пизды… Это как после модного ресторана с высокой кухней приходишь домой полуголодная, а в холодильнике борщ стоит. С салом. Так вот ты этот самый борщ и есть». Мне, если честно, эта аллегория польстила мало, особенно её часть про сало… — Леонид хлопнул себя по предварительно выпяченному животу.

Зрители веселились уже привычно и расслабленно. Леониду самонадеянно показалось, что они принадлежат ему полностью.

— А теперь рассудите наш спор: кем быть хуже — проституткой или порноактрисой? Это я затеял, обидевшись после сравнения с супом. Причём именно с такой постановкой вопроса: «Кем быть хуже?» Она возмутилась, конечно, а я давай версии накидывать: про то, что проституткой хуже, потому что та совокупляется с кем попало, а актриса только с профессионалами. Или про то, что порноактрисой быть хуже, потому что она жопу на весь мир светит, а проститутка только клиентам. Знаете, что она мне на это ответила? «Так порноактриса в промежутках между съёмками в эскорте по-любому подрабатывает. Тут дело не в специализации работника секс-индустрии, а в том, что бывают люди циничные и небрезгливые, которым всё равно, кому жопу светить». «И ты такая вся из себя циничная и небрезгливая?» — спрашиваю. «Да. А ещё — целеустремлённая!» «И какая же у тебя цель?» «Свобода!» — отвечает, глазом не моргнув. И тут я понял, что свободой можно любую хуйню оправдать…

Зрители оценили панч дружным смехом. Но тут тип, лошадиный оскал которого бросался в глаза даже вопреки тому, что сидел он за дальним столиком, выкрикнул:

— Да хватит про эту шлюху! Расскажи лучше, за что ты Нобелевскую получил!

Василеостровского покоробил этот выкрик, но он, как обычно, решил не конфликтовать. Ничего остроумного в голову ему не пришло, и он ответил как есть:

— Я разработал алгоритмы, с помощью которых медицинские наноботы восстанавливают повреждённые зубы…

Он хотел было развить запланированную стоматологическую тему, но тут этот самый зритель с лошадиной улыбкой аж подскочил на своём месте:

— Так ты и есть тот самый?! Серёга, брат, покажи, не стесняйся! Твоя работа?

Его сосед по столику, который до этого прятал низ лица в широком воротнике водолазки, сдёрнул его и обнажил свой саблезубый оскал, оказавшийся ещё страшнее, чем у приятеля.

Вслед за этим наступил какой-то жуткий сюр. Многие в зале хищно осклабились, засвистели и заулюлюкали, и у всех были патологически гигантские зубы… Леонид с ужасом озирался и не находил, что ответить.

В него полетели разнообразные предметы: от скомканных салфеток до вилок, а он так и стоял как вкопанный и даже не пытался закрываться или уворачиваться. Но когда прямо под глаз ему что-то больно ударило, микрофон выпал из рук его с гулким звуком, и Василеостровский позорно бежал со сцены.

[1] Ванлайнер (англ. one-liner) — короткая самостоятельная шутка.

Глава γ. В которой повествуется о том, как Василеостровский победил кариес и обосновался в Элиферии.

Четыре года назад, в декабре 2039 года, чисто выбритый Василеостровский, в том самом чёрном костюме, сидевшем на нём тогда идеально, читал нобелевскую лекцию в Каролинском институте Стокгольма. Он стал самым молодым нобелевским лауреатом по физиологии или медицине в истории, получив премию ровно в тридцать лет, побив рекорд, установленный в 1923 году тридцатидвухлетним Фре́дериком Ба́нтингом — одним из первооткрывателей инсулина.

Леонид удостоился самой престижной в мире научной награды за разработку программного кода для управления медицинскими наноботами: работая на медицинскую корпорацию «Эскулап», тогда ещё российскую, он «обучил» их восстанавливать повреждённую или полностью разрушенную структуру коренных зубов в строгом соответствии с их нормальной анатомией и физиологией.

Стандартный нанобот с простейшим ДНК-процессором — достаточно примитивное вследствие своих ничтожных размеров устройство, функционал которого сводится в основном к таргетной доставке медикаментов к поражённым органам. Чрезвычайно трудно заставить его подражать сложнейшему природному механизму роста зубов, внушающему благоговение и заставляющему подчас подозревать вмешательство высших сил. К тому же этот нанобот должен действовать в сложнейшем взаимодействии с мириадами[1] своих микроскопических собратьев. Тут одного таланта недостаточно, тут гениальность нужна! Поэтому, принимая нобелевскую медаль и диплом из рук шведской королевы Виктории, Василеостровский осознавал, что это высшее признание его жизненных заслуг и что вряд ли он когда-либо сделает нечто более значимое, ибо способность трудиться на пределе человеческих возможностей ограничена во времени. Для оптимального взаимодействия с искусственным интеллектом, без которого невозможно создавать сколько-нибудь сложные алгоритмы, требуются невероятные умственные и энергетические затраты, которые может позволить себе только мозг, находящийся на пике своей физической кондиции. Заниматься эдаким высшим кибернетическим пилотажем способны только очень молодые люди, — у серьёзных программистов возрастной лимит ещё жёстче, чем у спортсменов.

И всё было бы хорошо, всё бы было замечательно: и возросшая самооценка, и мировое признание заслуг, и деньги… но и тут его развели, — он получил только половину от премии. Дело в том, что на соискание подали Василеостровского и его непосредственного начальника Андрея Андреевича Оглоедова — зятя главного акционера корпорации «Эскулап». Леонида убедили в том, что это чистая формальность, но в итоге премию разделили на двоих… И было бы не так обидно, даже если бы её пришлось делить со стоматологом, который помогал с адаптацией наноботов в ротовой полости, но этот паразит Оглоедов ничего для науки не делал: имел лаборанток на кожаном диване в своём кабинете, после чего с глубокомысленным видом заседал в правлении.

Василеостровский ушёл из «Эскулапа», несмотря на сопротивление жены. Работать как раньше он уже не мог, а вполсилы не хотел да и не умел. Сначала были мысли о защите диссертации и продолжении работы по специальности, но уже не «в поле», а на административных должностях или в преподавании. Потом их заместили совершенно иные, творческие амбиции…

Жена не раз намекала Василеостровскому, что он недостаточно силён характером. Да что там намекала? Прямо так и говорила:

— Малохольный ты, Лёлик! Все на тебе ездят, а ты жопу подставляешь.

В ответ Леонид пробовал объяснить ей, что в данном контексте надо говорить не «жопу», а «спину» и что он выше всего этого… но она даже не пыталась делать вид, что слушает.

Сама же активно пользовалась его простодушием; когда Леонид стал хорошо зарабатывать, тут же бросила работу и прибрала семейный бюджет к рукам. Деньги на личные нужды мужа выдавала крайне неохотно.

Она была довольно привлекательна внешне, однако умишком не блистала, но, как это принято у большинства людей с ботаническим складом ума, Василеостровский женился на той, которая дала первой. Тонкая, с острым подвижным носиком, она была очень хозяйственной и умела создать комфортный быт, который был так ему необходим, чтобы ничего не отвлекало от науки.

Родила ему сына. Назвали Василием. Василий Леонидович Василеостровский — это красиво, — так решила жена, и Лёлик не возражал.

Мальчишка рос умненьким и симпатичным, хоть и избалованным, но совсем не подлым. Отец души в нём не чаял. Тем более было больно, когда после скандала, который жена учинила из-за того, что Василеостровский отказался от защиты диссертации и административной карьеры, забрала семилетнего Василька и свалила к родителям в Лугу, заявив, что не вернётся, пока «у тебя, тюфяка, яйца не отрастут». Как оказалось — навсегда.

Через пару месяцев она подала на развод. Чтобы сохранить возможность видеться с сыном, он переписал на неё свою квартиру в центре Питера. Буквально через несколько месяцев ушлая бабёнка укатила в Польшу к пожилому стоматологу по фамилии Базилевский, с которым познакомилась в каких-то блядских соцсетях. Поляк умудрился прожить полвека без жены и детей, зато заработал за это время некоторое количество денег и решил, что наконец может себе позволить семью, причём с уже готовым ребёнком. Так и дешевле опять же выходит, чем из роддома забирать.

Таким образом, Василий Леонидович превратился из Василеостровского в Базилевского, что (принимая во внимание, что обе фамилии имеют общее происхождение от греческого слова «базилевс»[2]) почти одно и то же.

На приличную недвижимость в Польше денег у нобелевского лауреата не хватило бы: квартира, отданная до развода, в зачёт не шла, и половину «состояния» пришлось отдать бывшей жене. Впрочем, Василеостровский и не пытался это оспаривать, так как считал справедливым. Чтобы быть поближе к сыну, он купил в соседней Элиферии старинный домик в стиле фахверк, белёные стены которого причудливо пересекались почти чёрными от времени дубовыми балками. Крыша была крыта оранжевой черепицей, а в подвале имелся винный погреб. Фасадом дом выходил на улицу и имел небольшой задний двор с беседкой и кострищем. Кроме гостиной и отдельной кухни, в нём имелись ещё три комнаты: спальня, кабинет и ещё одна спальня в мансарде с отдельной ванной комнатой. Василеостровский мечтал о том, что выделит её сыну, после того как тот повзрослеет и сможет сам решать, где ему жить.

Леониду повезло сделать это приобретение почти сразу после образования Элиферии на месте бывшей Калининградской области, когда дальнейшая судьба территории была неопределённа и недвижимость в ней стоила копейки. Он рассудил, что в худшем случае регион будет поглощён каким-то соседним государством Европейского союза; скорее всего, Германией, что называется, по праву происхождения, или из-за территориальной близости — Польшей. А если и сохранит суверенитет, то лишь при условии собственной сильной экономики, — что уже само по себе неплохо. И Василеостровский не прогадал; Элиферия осталась независимой, и его вложение увеличилось многократно. Ему повезло чуть ли не единственный раз в жизни. Все предыдущие достижения были заработаны и выстраданы, а с домом — чистое везение. Буквально за год цена выросла вдвое. А ещё через год начался настоящий бум; русскоязычные экспаты ломанулись в анархическую вольницу, и дом стал стоить в пять раз больше, чем Леонид заплатил за него изначально.

К сыну в Ольштын — небольшой городок на полпути из Элиферии в Варшаву — он мог позволить себе ездить хоть каждую неделю, что и проделывал, когда бывшая жена была не против.

[1] Мириада (др.-греч.μῡριάς) — слово обозначающее число 10 000 (десять тысяч) или, в переносном, поэтическом смысле, бесчисленное множество.

[2]Базиле́вс (др.-греч. βᾰσῐλεύς, βᾰσῐλέως; также басиле́вс или василе́вс) — царь, правитель. Так титуловали царей Древней Эллады, византийских императоров и королей Греции.

Глава δ. В которой коротко излагаются история образования и устройство Элиферии.

Ближе к середине XXI века людей утомили всяческие дуалистические, конфликтующие идеи: глобалистские и антиглобалистские, коммунистические и капиталистические, русские и антирусские, сионистские и антисионистские, религиозные и атеистические. Они просто хотели жить и получать удовольствие от жизни, причём здесь и сейчас, а не когда-нибудь потом. Спокойно работать и получать за это адекватное вознаграждение. При этом не зависеть от разнообразных мегаломаньяков[1] и коррупционеров при власти. И всё это им дала Элиферия.

После провала крайне неуклюжего эксперимента по реставрации Советского Союза или, иными словами, после того, как последний всероссийский президент отошёл от дел, в России начались неизбежные разброд и шатание, которые привели к глобальному внутригосударственному конфликту. Зимой 2039 года в стране разразилась гражданская война, в результате которой образовались Московское княжество, Волжское воеводство, Сибирская Народная Республика и множество других автократий, клептократий[2] и псевдодемократий.

Калининградская область в силу своего обособленного положения откололась первой, и на территории бывшего анклава воцарилась анархия. Называться этот ошмёток России стал теперь демократической политией[3] или агломерацией Элиферия, потому что кому-то из отцов-основателей показалось очень красивым, как слово «Свобода» звучит на греческом. Остальные с ним согласились и потом уже подвели обоснование, что Древняя Греция была, по сути, пробником современной цивилизации, ведь там изобрели и опробовали почти все общественные формации, в том числе анархию. Эллинизмы стали в Элиферии модным поветрием. Так, например, энергетический синдикат[4] назвали «Прометей», водоснабжающий кооператив — «Посейдон», корпорацию отвечающую за безопасность в стране, — «Асфалия», а за здравоохранение — «Эскулап». Строго говоря, в последнем случае, если придерживаться греческого канона, то она должна бы называться «Асклепий» по имени древнего врачевателя, но выбрали латинский вариант его имени, звучащий более лаконично и твёрдо.

При анархии институт государства отсутствует, а значит, не существует гражданства, законодательства и этих паразитов — государственных служащих.

Основой финансовой системы Элиферии стали драхма[5] и криптодрахма. Наличные используются мало, в основном «динозаврами». Монетного двора нет, наличные печатаются непосредственно в банковских отделениях и банкоматах на бумаге со всеми возможными степенями защиты.

Во внешней политике Элиферия придерживается жёсткого нейтралитета. Отклонила предложения о присоединении как к Североатлантическому альянсу, так и к Московскому княжеству. С Европейским союзом у неё установились самые добрососедские отношения, как экономические, так и туристические. Однако вступать в ЕС Элиферия не собирается, хотя и договорилась об открытых границах.

Поначалу экономика, а также внутренняя и внешняя политика Элиферии строились на основе анархо-коммунистических идей, на принципах равенства и взаимопомощи. Однако самая утопическая из всех возможных утопических общественных формаций, высосанная из пальца князя Кропоткина, долго не продержалась. Привлечённые близостью Европы и обществом, говорящим на понятном языке, экспаты из бывшего СССР наводнили край Канта и янтаря. Эти люди привезли с собой деньги и оказались совершенно не готовы от них отказаться. Коммунистическая идея, положенная в основу элиферийского анархизма, очень быстро дала трещину и расползлась по швам, уступив место более практичному и суровому корпоративному анархо-капитализму.

Основными регуляторами в стране стали свободный рынок и принцип ненападения, суть которого выражает расхожая сентенция, обретшая наконец практический смысл: «живи сам и давай жить другим».

Тюрьмы в Элиферии снесли или переделали в тематические квест-румы и гостиницы. За преступления (кроме убийств и изнасилований) в качестве наказания предусматривается материальная компенсация ущерба. Если средств на неё у правонарушителя нет, производится конфискация имущества и выдворение из страны.

Выдворение, или остракизм[6] — страшное наказание для большинства элиферийцев, поэтому в стране традиционно установился крайне низкий уровень преступности.

Тяжёлые преступления наказываются изоляцией от общества в закрытых реабилитационных или психиатрических центрах, цель которых — обезопасить окружающих от преступника, а не отомстить ему. Смертная казнь применяется в исключительных случаях по результатам всенародного голосования.

Внутри многочисленных элиферийских синдикатов и корпораций действуют свои законы, более или менее демократичные. В каких-то, основанных на анархо-синдикалистских идеях, каждый работник получает свою долю от доходов, другие же были чем-то вроде монархий или даже деспотий, в них работники никаких долей и прав не имели, но получали зарплату, достаточную для проживания в самой дорогой стране мира, которой очень быстро стала Элиферия. На её примере мир наблюдал зарождение первого корпоративного общества, существовавшего до сих пор лишь в фантастических измерениях.

В бывшем Калининграде и его окрестностях развернулось бурное строительство. Город ощетинился жилыми и офисными небоскрёбами, разросся и слился со Светлогорском, Зеленоградском, Приморском и другими прибрежными городками в единую агломерацию. На янтарном побережье отгрохали настоящий Лас-Вегас, усыпанный огнями шикарных казино и пятизвёздочных гостиниц. При анархии никто, естественно, не запрещал игорный бизнес, проституцию и торговлю наркотиками. Это привлекло огромное количество туристов и существенно обогатило предпринимателей, занятых в этих сферах деятельности.

Промзона и долина хайтека расположились вдалеке от холодных балтийских пляжей, в восточной части разросшейся агломерации.

Побочным эффектом экономического и демографического бумов стала дороговизна: цены на жильё, продукты и непродовольственные товары взлетели, как межконтинентальная баллистическая ракета. Но даже самые небогатые жители Элиферии не особенно переживали по этому поводу: в соседних Литве и Польше всё было гораздо дешевле.

[1] Мегаломания (др.-греч. μεγάλως «величественно», μέγας «большой, огромный» и др.-греч. μανία «страсть, безумие») — альтернативное название мании величия.

[2]Клептократия (др.-греч. κλέπτειν «воровать» + κράτος — «господство, власть», буквально «власть воров») — власть криминальных авторитетов.

[3] Полития ( др.-греч. πολιτεία — гражданство, государство, управление).

[4]Синдика́т (др.-греч. σύνδικος «защитник, заступник») — форма объединения предприятий, сохраняющая при этом за членами синдиката производственную и юридическую самостоятельность.

[5] Дра́хма (др.-греч. δραχμή — горсть) — древнегреческая денежная единица. До 2002 года греческая драхма являлась денежной единицей современной Греции.

[6] Остракизм (др.-греч. ὀστρακισμός от ὄστρακον «черепок, скорлупа») — процедура изгнания из общества на время или навсегда.

Глава ε. В которой рассказывается о том, как Вероника дошла до жизни такой.

Почти двадцать шесть лет назад в одной благополучной московской семье родилась девочка. Папа — инженер по образованию, а по факту предприниматель в сфере разработки программного обеспечения. Мама, дипломированная юристка, помогала мужу с документооборотом, но в основном занималась домашним хозяйством и воспитанием дочери. Будучи амбициозными оптимистами, они выбрали для дочери самое победоносное имя.

Вероника[1]была единственным ребёнком в семье. Оба родителя подходили к её воспитанию ответственно настолько, что совместно изучали наследие великих воспитателей прошлого и штудировали труды современных педагогов-новаторов. Как люди образованные и склонные к системному подходу, они сделали выводы из прочитанного и создали нечто вроде собственной теории воспитания. Согласно этой теории, построенной на фундаменте идей гуманистической педагогики, ребёнку нужно дать попробовать себя практически во всех сферах человеческой деятельности, и он сам тогда выберет дело своей жизни сознательно и ответственно.

Веронику водили на балет, танцы, спортивную и художественную гимнастику. Девочка посещала школу искусств, где училась живописи и игре на фортепиано. Вышивала с мамой на пяльцах и вязала на спицах. Плавала в бассейне, играла в большой и настольный теннис, волейбол и баскетбол, фехтовала на рапирах и шпагах, каталась на коньках и лыжах. Изучала иностранные языки. Опережала школьную программу по базовым предметам и участвовала в олимпиадах и конкурсах, особенно победоносно в предметах гуманитарных.

Со временем папа превратился в предпринимателя по-настоящему успешного и, когда девочка училась в старших классах, в программе её развития появились элитные кёрлинг, конное поло и гольф.

Жаль, что в дальнейшей профессиональной карьере ей по-настоящему пригодились только языки, гимнастическая растяжка и выносливость.

Успешный IT-бизнес папы привлёк неких упырей из силовых структур, и он сел в тюрьму по сфабрикованному против него обвинению в даче взятки должностному лицу. Ему дали пять лет строгого режима с конфискацией.

В одночасье семья лишилась всего: крыши над головой, средств к существованию и доброго имени. Пацифист по убеждениям, папа встал перед жестоким выбором: очень долго сидеть или завербоваться в действующую армию. Совершенно не представляя себе, как будут жить его любимые девочки без него, он решился на отчаянный шаг — пошёл добровольцем на вторую российско-украинскую войну. И в качестве подтверждения того, что Тюхе[2]окончательно покинула его, бесславно погиб в первом же боестолкновении.

Перед роковым боем он написал домой письмо, которое закончил словами: «Смерть страшна, но жизнь ещё страшнее».

Горячо любимые им девочки получили «гробовые», но знал бы папа, как бездарно они распорядились этими деньгами… Один из его близких друзей представил маме модного адвоката, который утверждал, что сможет восстановить справедливость и вернуть остаткам некогда благополучной семьи их былое имущественное и общественное положение. Через пару месяцев после того, как его наняли, правозащитник внезапно отказался от ведения дела, но аванс, поглотивший почти всю государственную компенсацию за смерть кормильца, возвращать не стал, что, впрочем, было предусмотрено договором.

Результатом полученного Вероникой воспитания стала изрядно завышенная самооценка, которая, как это ни парадоксально, и привела её «на панель». Дело в том, что она выросла в идеальной, гармоничной семье и хотела, когда придёт время, создать такую же. Со своей стороны по-породистому красивая и интеллектуально развитая, Вероника представляла собой идеальное «инь», а вот подыскать для себя достойный «янь» была неспособна; все богатые мужики казались ей быдлом ряженым, а интеллектуальные нищеброды ничего, кроме унижающей жалости, в душе не вызывали.

После того, как погиб отец, ей пришлось бросить платное обучение в престижном университете. Перспектив, которые бы её устраиваали, не оставалось. Нужно было идти на неквалифицированную, низкооплачиваемую работу…

И тогда Вероника продала свою девственность через онлайн-аукцион одному арабскому шейху. Длинноногая, как Артемида, и круглогрудая, как Афина, с молочно-белой кожей и тонким, изящным лицом как у прекраснокудрой Эос, она получила за процедуру дефлорации настолько существенную сумму, что смогла купить трёхкомнатную квартиру в Дубае для себя с мамой. Шейх, ставший её первым мужчиной, высоко оценил способности девушки и решил оказать ей протекцию в секс-индустрии, которую втайне продюсировал. Благодаря ему она получила и первую роль в порно, и целую вереницу очень богатых клиентов, обеспечивающих её безбедное существование.

Мама догадывалась об источнике доходов дочери и регулярно изводила её подозрениями. Тогда Вероника решила устроить её личную жизнь и выдала всё ещё интересную женщину за одного из своих клиентов.

Жизнь на Ближнем Востоке имеет особенности, которые не могут полностью устраивать человека с европейским складом ума, и как только пронёсся слух о новой свободной стране, в которой людям с невысоким уровнем социальной ответственности живётся фривольнее, чем в Бенилюксе и Америке, Вероника оставила маму в Эмиратах и отправилась в Элиферию.

Клиент платит не за то, чтобы доставить удовольствие девушке, а за то, чтобы получить его. Причём чем больше платит он за бифштекс, тем меньше заботится об ощущениях куска мяса. А многие вообще предпочитают отбивную с кровью… Работа была тяжелая, и Вероника честно отрабатывала каждый получаемый ею дирхам[3], каждую драхму. При этом она никогда не испытывала оргазма. Иногда, с партнёрами по съёмкам в порно, она переживала некое наслаждение, которое, однако, никогда разрядкой не заканчивалось. Обращаться к сексопатологу с такой проблемой ей казалось странным. Что бы она сказала? «Доктор, я порнодива и проститутка, и у меня аноргазмия»? «А что вы хотели?» — ответил бы доктор и рекомендовал бы прекратить заниматься промискуитетом и завести себе постоянного партнёра.

Она решила, что хранит свою оргазмическую девственность для «того самого»…

С Леонидом Василеостровским Вероника познакомилась около года назад.

К этому времени он имел твёрдое убеждение, что любовь — фикция и что никакая жена ему не нужна, и, как любой холостой, состоятельный мужчина, он в случае нужды будет пользоваться услугами проституток — и разнообразно, и, наверное, весело.

И вот однажды, промозглым, зимним элиферийским вечером, одиночество Леонида достигло такой степени непереносимости, что он решился впервые в жизни прибегнуть к услугам продажных женщин, которыми ранее не то чтобы пренебрегал, а скорее брезговал. И вообще, не было у него этой легкомысленной и негигиеничной привычки совокупляться с разными малознакомыми людьми. И надо же было так приключиться, что той самой проституткой, в объятиях которой ему суждено было забыться, оказалась именно Вероника.

Неопытный в вопросах встреч с куртизанками, Леонид заказал доставку из дорогого ресторана. Поставил на стол цветы, свечи, вазу с фруктами. Чувствовал себя при этом очень неуверенно: а вдруг она воспримет это как издевательство или оскорбление? Или ещё хуже, он сам будет выглядеть нелепо… «Ну и что?! — возмутился он про себя. — В конце концов я плачу́, я и музыку заказываю!» Звонок в дверь застал его как раз за выбором музыки, которую он хотел поставить фоном, в подкрепление своей мысли. Он включил какой-то джазовый саксофон, который показался ему наиболее подходящим к данной пикантной ситуации, и пошёл открывать.

Вживую Вероника выглядела ещё привлекательнее, чем в ролике на сутенёрском сайте — это была её фишка: обыкновенно клиент подозревает, что образ жрицы любви в её рекламе комплиментарно отредактирован, а когда обнаруживает, что действительность превосходит все рекламные обещания, радуется, как ребёнок, и располагается потратить больше, чем первоначально задумал. Василеостровский был очарован манерами и поражён красотой утончённой блондинки. Она в свою очередь оказалась покорена его остроумием и искренностью настолько, что, когда дошло до «дела», всё произошло очень естественно.

Впоследствии им, как настоящим влюблённым, нравилось вспоминать первую встречу.

Вероника обратила внимание на нобелевскую медаль на почётном месте в стеллаже. Потом её порадовал изысканный ужин под приятную, местами интеллектуальную, местами ироничную беседу. А потом, до самых глубин естества, её поразило нежное, равноправное отношение к ней в постели. И первый в жизни, неожиданный и от этого ещё более изумительный оргазм.

Леониду же их знакомство запомнилось прежде всего тем, что он не испытал этого обычного мужского разочарования после сеанса любви с нелюбимой женщиной. Того самого реликтового, атавистического чувства, когда самец человека полуподсознательно переживает по поводу непродуктивного секса, после которого не произойдёт совместного выращивания потомства. С ним было такое пару раз, когда после развода он встречался с девушками с сайтов знакомств. Неуютно на душе и противно почти физически. Когда лежишь и думаешь: «Ну и зачем всё это было нужно? Этого я так хотел?»

К другим интим-специалисткам он уже обращаться не стал; так что разнообразия не случилось, зато веселья было хоть отбавляй.

Леонид приглашал Веронику ещё несколько раз, и для обоих эти встречи были как праздник. Но постепенно они стали происходить всё реже и реже, и это не было связано не с его пресыщенностью Вероникой, а исключительно с финансовым положением. Несмотря на то, что в быту Василеостровский был не слишком привередлив, деньги, которые оставались от нобелевки, а также накопленные им за всю кибернетическую карьеру, стали-таки подходить к концу. И особенно быстро после того, как в его жизни появилась Вероника, визиты которой сами по себе стоили немало, так он ещё и не оставил привычку каждый раз их роскошно обставлять.

Когда Вероника поинтересовалась у клиента, не остыл ли он к ней и не прислать ли в следующий раз вместо себя другую девушку, Леонид горячо запротестовал и честно рассказал о своём материальном статусе. У неё тут же появилась мысль, которой она поспешила поделиться:

— Лёня, а что, если я поселюсь у тебя в мансарде? Никого я приводить, конечно, не буду, если только ты не захочешь… — Вероника медленно подмигнула, веко второго глаза при этом оставалось совершенно неподвижно. — Буду рассчитываться с тобой раз в неделю.

— Отличная идея! — обрадовался Леонид. Но тут же, не будь лох, спохватился, — А раз в неделю не маловато получается?

— В самый раз. Посчитай сам, сколько у меня визит стоит и сколько стоит комнату в Элиферии снять. Ты ещё и в выигрыше остаёшься.

[1] Вероника (др.-греч. Βερονίκη, Βερενίκη) — женское имя означающее «приносящая победу».

[2]Тю́хе (Тихе, Тихэ, Тиха, Тихея, др.-греч. Τύχη — «случайность», то, что выпало по жребию) — в древнегреческой мифологии божество случая, богиня удачи и судьбы, которая в древнеримской мифологии зовётся Фортуной.

[3] Дирхам — денежная единица ОАЭ.

Глава ϛ. В которой Василеостровский предлагает изобрести говноотвод.

После провального выступления прошло три месяца. Ролик, в котором изобретателя самоотрастающих зубов «закидывают помидорами», завирусился в Сети. Теперь Василеостровскому приходилось перемещаться по улицам, пряча лицо под козырьками, воротниками и тёмными очками. Но из-за приметной фигуры его всё равно иногда узнавали. Пару раз даже чуть не побили, благо дроны «Асфалии» всегда рядом и всегда начеку…

Всё чаще стали раздаваться призывы лишить Василеостровского Нобелевской премии или вообще казнить. Его обвиняли в злом умысле и сговоре с некой стоматологической мафией, потому что по всему миру стали открываться кабинеты по стачиванию самоотрастающих зубов, услуги в которых стоили космических денег и позволяли так называемым стомакюрщикам (так стали называть себя переквалифицировавшиеся стоматологи) зарабатывать ещё больше, чем когда-то на протезировании.

А дело было так.

Корпорация, которой наш герой посвятил лучшие, самые продуктивные годы своей жизни, начала успешно внедрять его изобретение в массы. Поначалу самоотрастающие зубы стоили бешеных денег. Их могли позволить себе только очень состоятельные люди. Это удручало Леонида, потому что не для того он старался, чтобы вместо стоматологов, самым хамским образом наживающихся на человеческих страданиях, это стали делать дельцы из «Эскулапа».

Но потом, как это бывает с товарами или услугами, стоимость которых при всё более массовом потреблении начинает стремиться к нулю, «натуральные импланты» подешевели настолько, что стали доступны даже самым небогатым слоям населения и обходились на порядок дешевле услуг стоматологов. Эта профессия стала ненужной. Зубным врачам и техникам приходилось переучиваться на другие медицинские специальности или вовсе менять сферу деятельности.

В этот период Леонид очень гордился собой, потому что к этому он и стремился, когда задумывал свой научный прорыв. Дело в том, что у него были личные счёты со стоматологами, которые и определили направление научных изысканий.

Он жил в небогатой семье: его дедушка так и умер, не сумев вставить себе зубы, — всегда находились более насущные траты, и под конец жизни тот перестал смущаться почерневших пеньков. Маленький Лёня жалел деда Андрея до слёз и обещал, когда вырастет, купить ему самые лучшие челюсти, но не успел… Щербатая улыбка и зловоние изо рта дедушки преследовали Василеостровского в ночных кошмарах уже во взрослом возрасте. А мама, которая работала учительницей в средней школе и не могла позволить себе появляться перед учениками с развалинами во рту, была вынуждена залезть в долги и обратиться к самому дешёвому стоматологу. Она умерла страшно, подавившись во сне обломком некачественно сделанной вставной челюсти. На её могиле Леонид поклялся мстить негодяям, которые, дав клятву Гиппократа, спекулируют на человеческих страданиях.

Теперь же, когда идея Василеостровского оказалась странным и необъяснимым образом похеренной, он ощущал себя на обочине жизни. Он и ранее видел в Сети фото людей с лошадиными зубами, но думал, что это всё фейки, распространяемые ради дешёвых сенсаций. После того, как «правда жизни» была явлена ему на «Открытом микрофоне», он понял, что его карьера стендапера окончена, не успев начаться.

Когда деньги тоже стали подходить к концу, Василеостровский решил отправиться на работу, которую на фоне скандала вокруг его личности оказалось найти не так просто. Куда он ни приходил, пытаясь устроиться на достойную его уровня работу, всюду получал отказ. И хорошо, если сразу, а не после нескольких недель надежд и сомнений.

Пришлось обратиться в корпорацию, занимающуюся трудоустройством резидентов и гостей Элиферии. Официально она называлась «Эргасия»[1], а в народе — «торговцы живым мясом», ибо в анархии, основанной на принципах свободного рынка, угнетение человека человеком — самая обыкновенная форма экономических отношений.

После ознакомления с резюме Василеостровского направили в отдел элитных кадров, где им занялся клерк, очень чётко осознающий важность своей миссии. Это осознание сквозило во всём: и в манере речи, и в походке, и даже в повороте головы. Он поведал Василеостровскому, что за свою карьеру помог найти работу уже сорока девяти высококвалифицированным специалистам, и нанокибернетик, даже несмотря на подмоченную репутацию, станет его юбилейной пятидесятой удачей. И не обманул.

Буквально через неделю Василеостровский проходил собеседование с одним из совладельцев крупной айтишной корпорации по фамилии Брюханов по поводу частного проекта ароматизации выделений кишечника его супруги.

— И плевать мне на твою историю с зубами! Мне главное, чтоб ты в наноботах своих разбирался. Ничего, что я на «ты»? Мне так удобнее… — безапелляционно заявил потенциальный работодатель.

Василеостровский хотел было возразить — с какой стати?.. но лишь безвольно пожал плечами.

— Ты можешь ко мне так же обращаться, — великодушно дозволил Брюханов. — Так вот, понимаешь, Лёня, какая история: она у меня очень брезгливая, понимаешь. Всю свою жизнь от необходимости справлять нужду по-большому мучается… «Принцессы не какают», вишь ли… Вот я и надумал сделать так, чтоб её выделения имели приятный запах. Сможешь?

— А, может, лучше что-нибудь действительно полезное сделать? — в отчаянии предложил Леонид.

— Например?

— Ну не знаю… Какое-то устройство, которое каловые массы и газы автоматически из организма выводит.

— Говноотвод, что ли? Да не. Я пробивал за эту тему — дорого и долго. Предлагал мне тут один прохфессор… — издевательски переврал Брюханов учёное звание. — Пускай лучше она розами пукает. Только это… я понимаю, конечно, ты нобелевский лауреат и всё такое, но я тоже не миллиардер. Заплачу тебе двести тысяч в крипте и всё — делай свою работу. Помещение и оборудование, конечно, с меня. Занимайся в своё удовольствие — хочешь день, а хочешь год. Сумма фиксированная, будешь заинтересован побыстрее сделать. А то знаю я вашего брата: будете бабки тянуть, пока не разорите к чёртовой бабушке… Ну что, Леонид Батькович, по рукам?

«Ну что ж, я вон из-за мамы вендетту стоматологам устроил, а этот хочет своей жене ароматизатор на жопу поставить. Почему нет? Имеет полное право. Вот только я-то тут при чём?» — подумал Леонид и… согласился.

[1] Эргаси́я от греч. εργασία — труд.

Глава ζ. В которой Василеостровский знакомится с прекрасной монашенкой и её Церковью.

Как это вошло у него в обыкновение за последние пару месяцев, Василеостровский ехал из лаборатории домой на маглеве[1]. «Господи, это же надо какая красивая и какая дура!» — думал он, исподтишка разглядывая монахиню, сидящую напротив.

Леонид видел девушку в её приметном белом одеянии уже не в первый раз. Он всегда возвращался довольно поздно, в районе семи часов вечера, когда людей в поезде бывает уже не так много. Она входила в его вагон через три станции, очевидно, ей, так же, как и ему, было удобнее ехать в переднем вагоне. Обычно он любовался ею издалека, но в этот раз ему повезло, и прекрасная монашенка — это наименование шло ей больше, чем чопорное и какое-то возрастное «монахиня» — заняла сиденье прямо напротив него.

На коленях она держала электронный требник и, читая, шевелила губами, как первоклашка. Эта привычка раздражала Леонида. Он полагал, что в её случае этот рефлекс развился не из-за сложностей в восприятии текстовой информации, а прежде всего благодаря истерическому желанию привлечь к себе внимание, а также подчеркнуть свою блаженную возвышенность и обособленность от внешнего мира. И это при том, что она находится в транспорте, который перемещается над дорожным полотном благодаря электромагнитной левитации. Сидит и читает какую-то антинаучную хрень.

На шее девицы висел золотой кулон, указывающий на её принадлежность к Церкви Истинного Воскресения. Он притянул взгляд Леонида своим необычным дизайном. На фоне солнечного круга из янтаря с золотыми протуберанцами вокруг располагался золотой диск с вырезанной в нём греческой буквой «йота», внешне неотличимой от латинской «I». (Он знал, что это именно йота, потому что после третьей встречи с монашенкой в маглеве поискал информацию о её религии.) От диска крестообразно расходились золотые полосочки с четырьмя кружками на концах, по всей видимости, долженствующие изображать нечто атомарно-молекулярное, намекающее на научную подоплёку этой новой религии. У монашенки в кружочки были вставлены четыре самоцвета: бриллиант, рубин, голубой топаз и изумруд, причём явно натуральные. Он видел обычные простенькие кулоны адептов этой религии: из жёлтого металла с оранжевой и белой эмалью. Этот же явно указывал на высокое положение монашенки в иерархии её Церкви, хотя мог и просто отражать её материальный статус.

Она, видимо, почувствовала его взгляд, опустила голову и пробежалась пальцами по магнитным застёжкам своего нарочито скромного, но стильного одеяния. Потом посмотрела прямо на него и спросила звонким, почти детским голосом:

— Вы разглядели во мне что-то забавное?

Леонид от неожиданности озвучил свою последнюю мысль, однако смягчив её в конце:

— Вы находитесь в транспорте, который перемещается над дорожным полотном благодаря электромагнитной левитации, и читаете что-то… антинаучное, — это само по себе забавно.

Она мило улыбнулась и убрала планшет в «скромную» котомку, спроектированную и изготовленную модным мировым брендом, как и вся её суперсовременная и супертехнологичная монашеская экипировка.

— Почему же вы думаете, что непременно антинаучное?

— Ну как же… Насколько мне известно, вы в своей секте верите в Христа, но не считаете его сыном Божьим. При этом ожидаете его Воскресения. На мой взгляд, это антинаучно и нелогично.

На это монашенка рассмеялась всё так же просто и мило, без тени обиды или издёвки.

— Мне кажется, вы не совсем ясно представляете себе постулаты нашего Учения. Многие узнают о нас по критическим обзорам дурачков-блогеров. Вы, по всей видимости, также?

Она угадала, Леонид именно таким образом узнал о существовании «Церкви Истинного Воскресения» или сокращённо ЦИВ. Её слова, произнесённые правильно и чисто, точные формулировки, в которые они складывались, выдавали если не ясный ум, то во всяком случае неплохое воспитание и, возможно, даже образование. Василеостровский был мгновенно очарован. Ему тут же стало стыдно своего менторского тона; он действительно не совсем ясно представлял себе постулаты… Он почувствовал, как покраснело лицо.

— Вы правы, я никогда не вникал глубоко, — и тут, несмотря на смущение, шальная мысль проскочила в его мозгу, и он пробормотал с напускной покорностью: — Если бы вы захотели немного просветить меня… мне на самом деле интересно…

— Так тому и быть! Это лучше всего сделать в нашем Доме. Идёмте прямо сейчас! — шутливо-приказным тоном произнесла монашенка, абсолютно уверенная в силе своего обаяния. — Следующая остановка наша.

Он понимал, что ввязывается в какую-то авантюру, и, как всегда, повёлся…

Оказавшись на улице, Леонид представился и выяснил, что девушку зовут «сестра Ксения».

От остановки до Дома нужно было идти минут семь, за это время она успела рассказать о том, что основной книгой их Веры является «Суперновый Завет», с автором которого она, если им повезёт и тот будет не слишком занят, непременно познакомит. Что Церковь Истинного Воскресения исходит из того, что исторический персонаж по имени Иешу́а из Назарета действительно существовал…

— Что ж тут такого? — фыркнул Василеостровский. — Это признают большинство историков.

— Вот видите! А кто-то совсем недавно утверждал, что у нас антинаучная секта… Никакая мы не секта. Мы — неохристианское сообщество, но христианское не в исконном, хрестоматийном понимании, а потому, что почитаем и любим Иисуса, зная, каким удивительным человеком он был настоящий, отвергая при этом всё сверхъестественное, что связывают с ним в старохристианских верованиях. Того, кто будучи простым смертным, создал гуманистическое философское учение и тем самым обрёк себя на му́ку смертную...

— То есть оживление человека более чем через две тысячи лет после его смерти — это, по-вашему, не сверхъестественно?

— Нет, конечно. Вы и сами признаете эту возможность, если получите полный объёмом информации и будете мыслить непредвзято. Мы не верим в чудесное воскресение, — она подчеркнула интонацией слово «чудесное». — Но верим, что с помощью средств современной науки мы можем вернуть его материальную ипостась людям — это и будет Истинным Воскресением.

Василеостровский воззрился на неё удивлённо.

— И как же вы хотите это провернуть?

— Вы что-нибудь слышали о репродуктивном клонировании? Об эктогенезе?[2]

— Что за вопрос?! — он горячился всё сильнее. — Но где ж взять его наследственный материал? Грааль? Плащаница? Копьё Лонги́на? В любом случае — ерунда. Не могла же его ДНК за две тысячи лет сохраниться в состоянии, пригодном для клонирования! Разве что криогенная заморозка… но тогда и близко не было таких технологий… Я скорее поверю в чудесное, божественное воскресение!

— Ну вот мы и пришли.

Ксения остановилась возле входа в четырёхэтажное здание, выделяющееся кирпичным фасадом среди сплошь стеклянных офисных овалов и многогранников. На его треугольном фронтоне, лежащем на шести ионических колоннах, светился оранжевым солнечный логотип ЦИВ.

Несмотря на классический облик, здание явно было новоделом, но довольно удачным, без излишних деталей и претензии на аутентичность. Всё в нём смотрелось органично: и архитектурна, и обстановка. За волнообразной резной стойкой из какого-то благородного дерева суетились две девушки в монашеских одеяниях, таких же, как у новой знакомой Леонида; на них они тоже смотрелись неплохо, но не так шикарно.

— Посидите пока здесь, Леонид, — Ксения повела рукой в сторону просторной рекреации, уставленной разномастными, но удивительно гармонично смотрящимися вместе диванами и креслами, — а я вернусь с человеком, который лучше меня ответит на все вопросы.

Она ушла, и на её месте очутилась одна из девушек из-за стойки.

— Что вам принести? Кофе, чай, текила?

Василеостровский удивился наличию в этом перечне мексиканской кактусовой водки, но не подал вида.

— Можно холодной воды?

— Конечно. С газом или без?

— С газом, пожалуйста.

Девушка удалилась, а Леонид выбрал зелёный диван из натуральной кожи в английском стиле. Сразу выяснилось, что на таком диване невозможно просто сидеть, а возможно только «восседать». Он попытался принять наименее вычурную позу, но тут же зачем-то начал дёргать ногой... Когда принесли воду, газ ударил в нос и Василеостровский неловко закашлялся. Что он здесь делает? Приударить за монашенкой… что за больная идея?! А сейчас ещё и мозги будут промывать…

Он уже начинал ощущать себя слишком глупо, когда Ксения вернулась с неким господином, которого Леонид узнал сразу. Это лицо периодически мелькало в рекламных роликах о новой религии, часто появлялось на билбордах по всему городу. Надо признать, очень приятное, располагающее лицо, тонкое и интеллигентное.

Одет Аримафеев был во всё чёрное. На фоне ангелоподобных монашенок он был как ворон посреди голубок белых. На груди его скромно сиял кулон, похожий на тот, что украшал Ксению, но мужественный — с острыми лучами солнца и квадратными камнями по четырём сторонам.

Василеостровский поднялся навстречу.

— Основатель «Церкви Истинного Воскресения» Аристарх Матвеевич Аримафеев, — торжественно произнесла прекрасная монашенка и низвела очи долу.

— Извините, ради бога, если заставил вас ждать, — голос Аримафеева прозвучал неожиданно низко.

Леонид открыл было рот, чтобы представиться, но Аристарх Матвеевич опередил его.

— Леонид Викторович Василеостровский, нанокибернетик, лауреат Нобелевской премии. Всё верно?

— Да. Но откуда вы знаете? — Василеостровский не сразу протянул руку в ответ. — Я назвал сестре Ксении только имя.

— Вы не находите, что этот вопрос, заданный в эпоху развитых информационных технологий, звучит несколько наивно? — усмехнулся Аристарх Матвеевич.

— Я узнала вас в маглеве. Благодаря вашему стендап-выступлению вы стали многим известны, — не поднимая глаз, призналась монашенка.

— И вы коварно заманили меня сюда? Но зачем? — изумился Василеостровский.

Было немного неприятно от того, что на него устроили форменную охоту с применением живца, но в то же время довольно лестно.

Аримафеев улыбнулся.

— Так и есть. Заманили. Не буду вводить вас в заблуждение. Но я уверен, вам достанет великодушия простить нас. Когда сестра Ксения рассказала о том, что, возвращаясь с послушания, едет с вами в одном вагоне, я настоятельно просил её обеспечить возможность нашего знакомства. На сообщение или звонок вы могли не ответить, а мне нужна была гарантия, что мы с вами встретимся.

— И что же вы от меня хотите? — продолжил недоумевать Леонид.

— Обо всём по порядку. Давайте присядем.

Аримафеев опустился в красное кресло напротив, а монашенка — на краешек зелёного дивана. Василеостровскому оставалось только вернуться на своё место.

— Итак, господин Василеостровский, вы согласны, что научно-технический прогресс скоро не оставит места капризному седобородому старцу ни на небесах, исследованных вдоль и поперёк, ни даже в самых дальних закоулках самых тёмных людских душ? — Аримафеев произнёс эти слова с неопределённой вопросительно-утвердительной интонацией.

— Я сомневаюсь, что и сейчас кто-то может искренне верить в бога и вообще в сверхъестественное, — сразу согласился Леонид.

— Так вот и мы тоже не верим ни в Отца, ни в Сына, ни в святого Духа. История нашей Церкви начинается в Древней Иудее, в те самые времена, когда появилось христианство. И появились мы по той же самой причине — из-за мученической смерти Иисуса. Христиане следовали его заповедям и распространяли высокую мораль его канонического учения. Надеюсь, вам не надо объяснять, какую ценность для человечества христианство представляло собой изначально?

Василеостровский важно кивнул, типа: «Кто ж этого не понимает?!», а вслух скептически произнёс:

— Видел бы Христос, во что оно превратилось впоследствии...

— А это уже не его вина! Как всегда, нашлись негодяи, способные использовать самые возвышенные идеи в корыстных целях. Кстати, мы не называем его Христом. В переводе с греческого — это помазанник. Естественно, божий. А бога, как вы уже поняли, мы не признаём. Так вот. Появившись одновременно с христианами, наши предшественники шли своим путём, предопределённым для нас Иисусом.