Czytaj książkę: «Глухой. Наследие Предтеч»

Глава 1

Телефон зазвонил в 02:47.

Глеб Ершов знал это время наизусть. Без пятнадцати три — час, когда ломается всё, что может сломаться. Днём железо держится, потому что на него смотрят люди. Ночью оно остаётся одно и вспоминает, сколько ему лет.

— Ершов, — сказал он в трубку, не открывая глаз.

— Глеб Палыч, у нас второй цех лёг, — голос дежурного мастера дрожал, как у человека, которого уже дважды обматерил начальник смены. — Весь. Станки встали, терминалы не видят сервер, пресс-линия в аварии. Начальник смены говорит, если к шести не поднимем, то…

— То что?

— Ну… плохо будет.

— Логично, — согласился Глеб и сел на кровати. — Еду. Ничего не трогайте.

— Мы уже трогали.

— Я знаю, — сказал Глеб. — Вы всегда уже трогали.

За окном лило так, будто небо прорвало трубу. Где-то над Уралом ворочалась гроза: не близко, но и не далеко, в самый раз, чтобы испортить ночь. Глеб натянул джинсы, свитер, старую куртку с вытертым логотипом поставщика, которого не существовало уже лет десять, сунул в карман тестер и ноутбук под мышку. Холодильник проводил его недовольным гулом. Больше провожать было некому: Лена ушла три года назад, оставив на память кота, а кот ушёл через год, оставив на память поцарапанный диван.

В машине Глеб по привычке включил аудиокнигу.

«…и тогда, очнувшись в теле юного графа, Андрей понял: теперь у него есть шанс всё исправить. Перед глазами вспыхнуло полупрозрачное окно: Добро пожаловать в мир Эльдрамара. Ваш уровень: 1…»

— Ага, — сказал Глеб дворникам. — Конечно. Вспыхнуло окно. А оперативки на это окно у Вселенной хватило?

Дворники не ответили. Им было не до того.

Он слушал такие книги третий год, сначала от бессонницы, потом по привычке. Попаданцы, прокачка, становление героя. Обычный парень, грузовик, белый свет, новый мир, где ты наконец-то кому-то нужен. Глеб ворчал на каждую главу, находил дыры в каждой системе прокачки, — и включал следующую. Психолог, к которому его один раз затащила Лена, наверное, сказал бы что-то умное. Глеб считал, что ему просто нравится слушать, как у других всё получается.

Завод встретил его ржавыми воротами, лужей размером с небольшое озеро и охранником Михалычем, который поднял шлагбаум, не отрываясь от кроссворда.

— Опять, Палыч?

— Опять, Михалыч.

— Слово из пяти букв, «неисправность в системе».

— Сбой, — сказал Глеб. — Это четыре. Тогда «отказ».

— О, подходит.

— У меня всегда подходит.

* * *

Серверная второго цеха располагалась в бывшей кладовке над раздевалкой. В девяностые кто-то решил, что сюда удобно тянуть кабели, а в нулевые — что сюда же удобно ставить стойку. Потолок протекал с тех пор, как Глеб устроился на завод. Над стойкой висел аккуратный, им самим натянутый, полиэтиленовый козырёк, под козырьком — ведро.

Ведро было полным.

— Ну хоть что-то работает, — пробормотал Глеб и вылил воду в раковину.

Источник бесперебойного питания в углу пищал тонко и обречённо, как будильник, который знает, что его всё равно не послушают. Индикаторы на коммутаторах мигали все разом, бешено, в одном ритме, словно стойка отплясывала под техно.

Глеб посмотрел на эту дискотеку ровно три секунды.

— Петля, — сказал он вслух.

Дежурный мастер Серёжа, топтавшийся в дверях, посмотрел на него, как на шамана.

— Чего?

— Кто-то воткнул кабель обоими концами в одну сеть. Сигнал бегает по кругу, размножается, через минуту его столько, что ничего другого по проводам уже не пролезает. Как если в узком коридоре все разом начнут кричать «Пропустите!», — Глеб подошёл к стойке и повёл пальцем по патч-панели. — Кто сегодня что-то подключал?

— Никто, — быстро сказал Серёжа.

— Серёжа.

— Ну… электрики вечером приходили. Кабель тянули для новой камеры. Сказали, у вас там розеток много, мы в свободную воткнём.

— В свободную, — повторил Глеб. — Обоими концами.

— Они ж не знали…

— Никто никогда ничего не знает. В этом вся суть.

Он нашёл нужный провод за четыре минуты. Синий, новенький, ещё в заводской пыли, аккуратно уложенный в кабель-канал и аккуратно же воткнутый в два соседних порта. Глеб выдернул один конец. Индикаторы мигнули, замерли, неуверенно перестали плясать. Через двадцать секунд где-то внизу, в цеху, с облегчённым вздохом запустился первый станок.

— Всё? — не поверил Серёжа.

— Почти. Утром напишу служебку, чтобы электрикам выдали схему и подзатыльник. А пока поставлю защиту от петель, чтобы в следующий раз лёг один порт, а не весь цех.

Он полез на стремянку: коммутатор доступа висел выше всех, под самым потолком, рядом со старым щитом грозозащиты. Щит этот Глеб ненавидел отдельной ненавистью. Монтировали его, судя по табличке, в 1987 году, а заземление, судя по всему, не проверяли никогда. Три года назад Глеб писал служебку о замене. Ответили: «Денег нет, но вы держитесь».

Он держался.

Ноутбук на коленях, провод в консольный порт коммутатора, чёрное окно терминала и мигающий курсор. Глеб любил этот момент. Всё остальное в жизни было мутным и непредсказуемым: начальники, бывшие жёны, курс рубля. А здесь всё было честно. Ты пишешь команду, железо отвечает. Ошибся — оно скажет. Нет прав — оно скажет. Никакой магии.

switch# configure terminal

За окном громыхнуло, теперь уже совсем рядом. Свет в серверной моргнул. Источник бесперебойного питания взвизгнул и затих.

— Глеб Палыч, может, слезете? — неуверенно сказал Серёжа. — Гроза ж.

— Две минуты.

switch(config)# spanning-tree portfast bpduguard default

Вторая вспышка была так близко, что Глеб увидел через грязное окно мачту освещения на заводском дворе. Её контуры на мгновение стали чёткими и белыми, как на рентгеновском снимке.

«Молния ударила в мачту, — отстранённо подумал он. — От мачты кабель камеры. От камеры кабель — сюда. Через щит, который не проверяли с восемьдесят седьмого года».

Он даже успел подумать, что надо отпустить провод.

Не успел.

* * *

Боли не было. Был звук — низкий, глубокий, как будто кто-то провёл смычком по струне размером с небо. Был свет, но не белый, а какой-то… структурный: тонкие линии, сетка, узлы, и по ним, как по нервам, бежали огоньки. Сетка уходила во все стороны, огромная, старая, местами оборванная, и в одном из узлов этой сетки, далеко-далеко, кто-то тоже падал.

Парень. Худой, в мокрой тёмной одежде, с раскинутыми руками. Он сорвался с какой-то высокой каменной иглы, и вокруг него тоже горели линии, и его тоже ударило…

«Сейчас столкнёмся», — подумал Глеб, совершенно не понимая, кто с кем.

И они столкнулись.

* * *

Пахло травами. Не аптечной ромашкой, а чем-то густым, горьким, с медовым оттенком и дымком, как в бане, куда бабушка в детстве приносила веник из полыни.

Ещё пахло воском и сыростью камня.

Глеб открыл глаза.

Потолок был сводчатый, из серого камня, с почерневшими от копоти балками. Под балками висел пучок сухих трав. Свет шёл откуда-то слева — не электрический, тёплый, неровный, дрожащий.

«Реанимация», — подумал Глеб. Потом подумал: «В нашей ЦРБ нет сводчатых потолков». Потом попытался сесть.

Тело послушалось не сразу и как-то неправильно. Оно было слишком лёгким. Рука, которую он поднял к лицу, тоже была неправильной: тонкой, бледной, с острыми костяшками и длинными пальцами. На запястье чернел странный знак — круг, внутри него угловатые линии, как схема, нарисованная углём. Ни мозолей от отвёрток, ни шрама от лопнувшего стекла, ни часов.

Глеб пошевелил пальцами. Пальцы пошевелились.

— Так, — сказал он вслух.

Голос тоже был не его. Ломкий, высокий, с хрипотцой.

— Так, — повторил он тише. — Спокойно. Паника — это когда ты не знаешь, где логи.

— Ян?

Женщина появилась откуда-то сбоку, из-за ширмы. Немолодая, сухая, в длинном сером платье с широкими рукавами, подпоясанном шнуром, на котором висели мешочки, ножницы и связка маленьких ключей. Глаза у неё были светлые, усталые и очень внимательные.

— Ян Сорель, — сказала она медленно, как говорят с контуженными, — вы меня слышите?

«Ян, — подумал Глеб. — Ян Сорель. Хорошо. Допустим».

— Слышу, — осторожно ответил он.

— Как вас зовут?

Вопрос с подвохом. Глеб двадцать лет разговаривал с людьми, которые на вопрос «вы что-нибудь меняли?» уверенно отвечали «нет». Он знал, что честный ответ не всегда лучший.

— Ян, — сказал он. — Сорель.

Женщина выдохнула. Плечи у неё опустились.

— Хвала Первому Огню. Вы три дня не приходили в себя, молодой человек. Магистр Ферро уже велел написать вашему отцу. — Она приложила сухую прохладную ладонь к его лбу. От ладони пошло лёгкое покалывание, и где-то на краю зрения что-то… дёрнулось. — Жара нет. Голова болит?

— Болит, — честно сказал Глеб.

Голова действительно болела. Не снаружи — внутри, как будто в неё насильно залили чужую память и забыли утрамбовать. Обрывки всплывали и тонули: каменный двор, мальчишки в синих куртках, чей-то смех — злой, звонкий. Мокрые скобы под пальцами. Ветер. Вспышка.

— Ещё бы она не болела, — сестра (лекарка? знахарка?) поджала губы. — Лезть на Шпиль. В грозу. На спор. Вас ударило прямо с вершины, юноша. Любого другого убило бы на месте.

— А меня почему не убило? — спросил Глеб. Ему действительно было интересно.

Женщина замялась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Говорят, Шпиль не трогает глухих, — сказала она наконец. — Его сила проходит сквозь них, как вода сквозь сито. Простите. Это старое поверье. Отдыхайте.

Она ушла за ширму. Глеб остался один.

Он лежал и смотрел в потолок. Очень, очень спокойно.

«Итак, — подумал он, — что мы имеем. Удар током, вероятно, смертельный. Пробуждение в чужом теле. Сводчатые потолки, свечи, Первый Огонь, какой-то Шпиль, на который я полез на спор. Глухой — видимо, местный диагноз».

«Классический сценарий. Глава первая. Сейчас перед глазами вспыхнет полупрозрачное окно».

Он подождал, но окно так и не вспыхнуло.

— Ну и правильно, — пробормотал Глеб. — Бредятина.

И тут заметил курсор.

Он был в самом углу поля зрения, внизу слева, там, где обычно плавают мушки, если долго смотришь в монитор. Маленький, тусклый, серо-голубой прямоугольник. Он мигал. Ровно, раз в секунду, с той самой терпеливой интонацией, с которой мигает курсор в окне терминала, когда железо ждёт команду.

Глеб закрыл глаза — курсор остался прямо на изнанке век. Открыл — курсор мигал. Перевёл взгляд на свечу, на балку, на пучок трав. Курсор послушно ехал вместе со взглядом, как пятно после вспышки фотоаппарата. Только пятна не мигают с частотой ровно в один герц.

— Нет, — сказал Глеб. — Нет-нет-нет. Никаких окон. Я три года ругался на эти книжки.

Курсор мигнул.

Глеб глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Потом, чувствуя себя полным идиотом, мысленно, отчётливо, по буквам, как набирал тысячу раз в тысяче чёрных окон, «напечатал»:

help

Секунду-другую ничего не происходило. Потом курсор дёрнулся, и в углу зрения поползла строка. Сначала это были не буквы — угловатые знаки, похожие на тот, что чернел у него на запястье, острые, ломаные, совершенно незнакомые. Глеб уставился на них, и голова отозвалась вспышкой боли — будто кто-то пытался вставить в разъём штекер не той стороной. Знаки поплыли, задрожали, перестроились…

…и сложились в слова.

УЗЕЛ: Корвальд-Северный (№ 7)

ОБНАРУЖЕН СЛУЖЕБНЫЙ КЛЮЧ.

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: не определён.

ВВЕДИТЕ ИДЕНТИФИКАТОР.

>

Глеб перестал дышать.

Не потому, что испугался. Испугаться он ещё успеет. А потому, что это был не полупрозрачный голубой интерфейс с золотыми рамочками, как в аудиокнигах. Это была консоль. Сухая, равнодушная, честная. Такая, какую он видел каждый день двадцать лет подряд.

Узел. Служебный ключ. Идентификатор.

Его что, просят залогиниться?

Губы сами расползлись в нервной, неуместной, совершенно идиотской улыбке.

«Ладно, — подумал Глеб. — Ладно. Сыграем».

Что пишет любой инженер, когда видит незнакомое железо? Что он пишет, когда документации нет, пароль никто не помнит, а поставщик давно обанкротился? Правильно. То, что написано на наклейке на днище коробки. То, что девяносто процентов ленивых монтажников оставляют навсегда.

admin

ИДЕНТИФИКАТОР НЕ ПРИНЯТ.

ОТКАЗАНО.

Глеб тихо рассмеялся, и смех отозвался в рёбрах тупой болью.

— Ну надо же, — прошептал он. — Пароль по умолчанию сменили. Хоть кто-то в этом мире думает о безопасности.

Он хотел было попробовать «root», потом «guest», потом… но строка снова поползла:

ПРЕВЫШЕНО ЧИСЛО ПОПЫТОК ДЛЯ НЕАВТОРИЗОВАННОГО КЛЮЧА.

ПОВТОРНАЯ ПОПЫТКА ЧЕРЕЗ: 23:59:58

Цифры дрогнули. 23:59:57. 23:59:56.

— Одна попытка, — сказал Глеб в потолок. — Одна попытка в сутки. Кто вас настраивал, ребята? Параноики?

Курсор мигнул. Ему, кажется, было всё равно.

Где-то за ширмой хлопнула дверь, послышался топот, звон опрокинутого таза и испуганное «Простите, госпожа Илва!». Потом из-за ширмы вылетел тощий взъерошенный парень — по возрасту, наверное, ровесник Яна, а на вид едва ли старше шестнадцати, в синей куртке с прожжённым рукавом и с глазами размером с блюдце.

— Ян! — выдохнул он. — Ты живой! Ты правда живой! Я говорил им, что ты не умрёшь, а Кассиан сказал… неважно, что он сказал, он свинья! Я принёс тебе пирог! Он с капустой, правда, но больше ничего не было…

Парень сунул ему в руки свёрток, от которого пахло капустой, маслом и почему-то серой.

Глеб посмотрел на свёрток. На парня. На мигающий в углу зрения таймер.

23:59:41.

В голове всплыло чужое — тёплое, привычное: Тоби. Сосед по комнате. Боится темноты, взрывает колбы, делится последним.

— Спасибо, Тоби, — сказал Глеб голосом Яна Сореля.

И впервые за три года ему стало по-настоящему интересно, что будет в следующей главе.

Глава 2

Утром госпожа Илва принесла медный таз с тёплой водой, полотенце и чистую рубаху и велела умыться самому — «раз уж вы у нас теперь такой разговорчивый».

Глеб наклонился над тазом и замер.

Из воды на него смотрел чужой мальчишка. Узкое бледное лицо, какое бывает у людей, выросших на севере и мало бывавших на солнце. Острые скулы, упрямый подбородок, рот, который, кажется, привык быть сжатым. Тёмные прямые волосы, обстриженные кое-как, явно не цирюльником, лезли в глаза. Глаза были серые, тёмные, как мокрый сланец, и смотрели настороженно, исподлобья, будто заранее ждали, что их обидят.

А у левого виска, в тёмных волосах, белела прядь. Совсем седая, шириной в палец.

Глеб осторожно тронул её мокрыми пальцами. Память Яна отозвалась растерянно: прежде пряди не было. Её оставила молния.

«Восемнадцать лет, — подумал Глеб, глядя в воду. — И седой висок. Ну, хоть что-то от меня в этом лице есть».

Он стянул через голову больничную рубаху, серую, до колен, с рукавами до самых костяшек, чтобы переодеться в чистую, — и увидел второе. Вчера, в полутьме лазарета, он разглядел только кисть и знак на запястье: остальное закрывал длинный рукав.

От левого плеча вниз, по ключице и через предплечье почти до самого запястья с печатью, по коже тянулся узор. Тонкие розоватые ветви, похожие на отпечаток папоротника или на трещины во льду. Они расходились от одной точки на плече, ветвились, ветвились снова и сходились в узлы. Не больно. Только чуть теплее, чем остальная кожа.

Глеб видел такое на фотографиях: след от удара молнии, ожог, который рисует на теле путь разряда. Обычно он сходит за несколько дней.

Только смотрел он на этот узор не как на ожог. Он смотрел на него так, как двадцать лет смотрел на схемы. Вот точка входа. Вот магистраль. Вот ветвление, вот узел, от узла три линии, одна — длинная, к запястью, к печати. Звезда. Дерево.

Топология сети.

— Это от Шпиля, — сказала за спиной госпожа Илва. Он не слышал, как она вошла. — Я такое видела дважды за тридцать лет. У тех, кого задело и кто выжил. — Она помолчала. — Не сойдёт, молодой человек. Привыкайте.

— Красиво, — сказал Глеб.

Госпожа Илва посмотрела на него как на человека, у которого всё-таки повреждена голова, и вышла.

Глеб надел чистую рубаху, застегнул рукав поверх узора и ещё раз посмотрел в таз. Чужой мальчишка с седой прядью смотрел в ответ. Сутулился: плечи сами собой подавались вперёд, будто тело Яна всю жизнь пыталось занять поменьше места.

Глеб выпрямился. Тело неохотно, но послушалось.

«Ладно, — сказал он мальчишке в воде. — Будем знакомы».

Из лазарета его выпустили через пару часов. Госпожа Илва долго светила ему в глаза маленьким кристаллом на цепочке, заставляла следить за пальцем, считать до двадцати и обратно, а потом махнула рукой:

— Голова цела, остальное заживёт. На Шпиль больше не лезьте. Хотя бы до выпуска.

— А после выпуска можно? — спросил Глеб.

Госпожа Илва посмотрела на него так, что он решил больше не шутить с местной медициной.

Тоби ждал под дверью. Судя по помятому виду, ждал давно и, возможно, спал прямо тут, на скамейке.

— Я понесу твои вещи! — объявил он.

— У меня нет вещей.

— Тогда… я понесу тебя? Если нужно?

— Не нужно, — сказал Глеб и, чуть подумав, добавил: — Но спасибо.

Тоби просиял так, будто ему вручили орден.

— Тогда пошли, — сказал он. — А комнату нашу я тебе вечером покажу. Ты же помнишь, где наша комната? — Он посмотрел на Глеба и сам себе ответил: — Не помнишь. Ничего, разберёмся.

Лазарет, как оказалось, занимал угол восточного крыла. Стоило выйти за его дверь, и они очутились в длинной галерее, а дальше — в самой Академии.

* * *

Академия Корвальда оказалась огромной.

Глеб ожидал замок — башенки, флаги, всё как на обложках. Замок и был: серый, массивный, с узкими окнами и галереями. Но больше всего он напоминал Глебу родной завод. Тот же упрямый камень, переживший несколько эпох. Те же следы бесконечных перестроек: здесь пристроили крыло, там заложили арку, тут прорубили дверь, а старую забыли. Те же провода — нет, не провода, медные желоба под потолком, по которым тянулись какие-то бледно светящиеся жилы. Глеб машинально проследил, куда они идут. Все сходились к главной башне, а дальше — в одну сторону. На север.

— Что это? — спросил он, кивнув на желоба.

Тоби посмотрел на него с тревогой.

— Жилы. Ну… от Шпиля. Свет, тепло в спальнях, печи в алхимической. Ты же знаешь.

— Я… не всё помню, — сказал Глеб. Это было даже правдой. — После удара. Как будто кусками.

Тоби остановился посреди галереи. Лицо у него стало очень серьёзным.

— А меня ты помнишь?

Глеб прислушался к себе. Где-то в глубине чужой памяти, как в плохо проиндексированном архиве, лежали папки. Одни открывались сразу. Другие — с болью. Третьи — только если наткнуться на правильное слово.

Тоби. Первая ночь в Академии. Ян сидит на кровати, не разбирая сундук, потому что отец сказал на прощание: «Постарайся хотя бы не опозорить фамилию». Тоби — с соседней кровати: «Хочешь, я покажу тебе фокус? Я умею делать, чтобы вода светилась. Ну, иногда она взрывается, но в основном светится…»

— Помню, — сказал Глеб. — Вода, которая светится. Иногда взрывается.

Тоби шмыгнул носом и отвернулся.

— Ладно, — сказал он подозрительно бодро. — Тогда я тебе расскажу остальное. По пути. Нам всё равно на Основы формул, а магистр Ферро опоздавших превращает в пример.

— В смысле?

— В смысле показывает на них, что бывает, если в формуле ошибиться. Сам увидишь.

* * *

Пока они шли, Глеб слушал, кивал и раскладывал всё по полочкам. Привычка: когда попадаешь на чужой объект, сначала рисуешь схему. Кто кому подчиняется, что откуда питается, где узкие места.

Схема выходила такая.

Магия здесь шла от Шпилей — огромных каменных игл, поставленных древними Предтечами. Один такой стоял в центре Корвальда, на холме за рынком: Северный Шпиль. Чем ближе к Шпилю, тем легче колдовать. Чем дальше — тем труднее. В нескольких днях пути от любого Шпиля магия почти исчезала. Там начиналась Пустошь.

Чтобы колдовать, нужна Печать. Её ставит Гильдия Ключников каждому одарённому ребёнку в двенадцать лет. Печать — как пропуск: она «звучит» в ответ Шпилю, и тот отдаёт силу. Сильная печать — много силы. Слабая — мало.

У Яна Сореля печать была глухая. Она почти не звучала. Ключники так и не смогли понять почему: знак правильный, а отклика нет. Поставили на всякий случай, раз уж отец платил. Отец платил ещё год, ругаясь всё громче.

— А в конце триместра экзамен, — закончил Тоби, понизив голос. — Через месяц. Ну, теперь уже… через двадцать девять дней. Кто не покажет хотя бы базовую формулу — отчисляют. И…

— И?

— И Кассиан сказал, что глухим на экзамене делать нечего и лучше сразу домой. А ты сказал, что докажешь. А он сказал, если ты такой смелый, лезь на Шпиль в грозу, Шпиль тебя услышит. А ты… полез.

Глеб молчал. Чужая память подкинула картинку: мокрые скобы, ветер, внизу маленькие фигурки и чей-то смех. Парню было очень страшно. И очень обидно. Обида оказалась сильнее.

— Дурак, — сказал Глеб вслух.

— Кассиан?

— Я. Ну и Кассиан. Но в основном я.

Тоби посмотрел на него странно.

— Ты раньше так не говорил.

— Как?

— Спокойно, — Тоби подумал. — Как взрослый.

«Молодец, — мысленно похвалил себя Глеб. — Полдня в новом мире, а тебя уже вычислил восемнадцатилетний алхимик, который выглядит на шестнадцать. Конспирация уровня “бог”».

— Меня ударило молнией, — сказал он. — Это заставляет повзрослеть.

* * *

Аудитория Основ формул напоминала амфитеатр: полукруглые ряды скамей поднимались от кафедры к потолку, а за кафедрой во всю стену чернела доска — гладкая, как вулканическое стекло, с тонкими серебряными линиями.

Они успели. Почти. Магистр Ферро — высокий, лысый, с бородой, заплетённой в косичку, — бросил на них ровно один взгляд, и Глеб понял, что «почти» здесь не считается.

— Сорель, — произнёс магистр. — Воскрес.

По рядам прошёл смешок.

— Так точно, магистр, — сказал Глеб.

Смешок стал громче. Ферро чуть приподнял бровь, но промолчал. Тоби дёрнул Глеба за рукав и потащил на верхний ряд, к самой стене, где сидели, видимо, все, кому не повезло с печатями, фамилией или чувством самосохранения.

Глеб сел и огляделся.

Курс человек сорок. Сословия читались сразу: внизу, в первых рядах, — дорогие куртки, вышитые гербы, аккуратные стрижки. Выше — проще. На самом верху — заплатки.

В первом ряду, прямо по центру, сидела девушка с очень прямой спиной. Светлые волосы стянуты в тугую косу, ни одной выбившейся пряди. Перед ней лежала стопка записей, сложенная так ровно, что Глеб, у которого на столе всю жизнь царил хаос, ощутил что-то вроде профессионального уважения.

Вероника Арвель, — подсказала чужая память. Лучшая на курсе. Дочь главы Гильдии. Никогда не смотрит наверх.

Через три места от неё, развалившись, сидел широкоплечий темноволосый парень. Красивый, наглый, с тем выражением лица, которое у людей бывает, когда им ни разу в жизни не говорили «нет». Он обернулся, нашёл глазами Яна и медленно, с удовольствием, ухмыльнулся.

Кассиан Дорн.

Тот самый смех со двора, когда Ян висел на скобах.

Глеб посмотрел на Кассиана спокойно и внимательно, как смотрел на электриков, которые воткнули кабель обоими концами в одну сеть. Без злости. С интересом: «Ну и что ты ещё сломаешь?»

Ухмылка у Кассиана чуть дрогнула. Он отвернулся первым.

— Сегодня, — голос Ферро разрезал гул, как нож, — повторяем «Искру». Базовая формула. Её на экзамене покажет каждый, кто хочет остаться в этих стенах.

Он поднял руку, и на чёрной доске, вслед за его пальцем, побежали серебряные строки.

Глеб смотрел и чувствовал, как у него медленно открывается рот.

Это был код.

Нет, не буквально. Знаки были те же, угловатые, как на его запястье. Но стоило вглядеться — и голова снова отозвалась уколом, и знаки поплыли и сложились во что-то понятное. Не в слова даже — в структуру. В последовательность шагов. Вот обращение к источнику. Вот запрос силы. Вот преобразование. Вот вывод — в точку на кончике пальца.

А между ними…

Между ними было очень много лишнего.

— «Призываю тебя, Первый Огонь, хранитель очага и меча», — нараспев читал Ферро, ведя пальцем по строке. — Обязательное обращение. «Именем Шпиля, что стоит на холме». Обязательное подтверждение источника. «Трижды прошу и трижды благодарю»…

Глеб смотрел, как на доске три раза подряд повторяется один и тот же блок. Запрос. Запрос. Запрос. Каждый — с полной «подписью», как будто Шпиль мог забыть, кто к нему обращается, за долю секунды.

«Это же как… — Глеб даже зажмурился, подбирая сравнение, — как если ты звонишь в диспетчерскую и три раза подряд представляешься полным именем, должностью и номером паспорта, прежде чем сказать “дайте свет в цех”. А потом ещё три раза благодаришь. А потом вешаешь трубку и звонишь снова, чтобы сказать, что повесил трубку».

— Формула стоит пять единиц силы, — продолжал Ферро. — Для большинства из вас это одна десятая запаса. Для некоторых, — он не посмотрел наверх, но все и так поняли, — это непозволительная роскошь.

По рядам прошли смешки.

— Вопросы?

Глеб поднял руку прежде, чем успел подумать.

Тоби рядом тихо застонал.

Магистр Ферро посмотрел на поднятую руку так, как смотрят на говорящую табуретку.

— Сорель?

— Магистр, — Глеб встал. Ноги ещё чуть дрожали. — А зачем три раза?

Тишина в аудитории стала густой.

— Простите?

— Блок запроса, — Глеб показал на доску. — Он повторяется три раза. С полным обращением. Если Шпиль ответил на первый запрос, зачем ещё два?

Где-то внизу кто-то фыркнул. Вероника Арвель впервые за всё время чуть повернула голову, так, чтобы увидеть верхний ряд краешком глаза.

Ферро молчал долгую секунду.

— Потому что так написано в каноне, Сорель, — сказал он наконец очень ровно. — Формулы переданы нам Предтечами. Их не меняют. Их не обсуждают. Их учат. Те, кто пытался менять, обычно потом лежат в лазарете. Или не лежат нигде.

— А пробовал кто-нибудь…

— Садитесь, Сорель. Пример того, что бывает, когда в формуле ошибаются, я покажу на вас. На экзамене. Если вы на него придёте.

Аудитория засмеялась. Кассиан смеялся громче всех.

Глеб сел.

Ему не было обидно. Ему было интересно — и немного страшно. Как в тот раз, лет пятнадцать назад, когда он впервые открыл конфигурацию заводской сети, которую до него десять лет вёл человек, «знавший, как правильно». Всё работало. Все боялись трогать. И везде, в каждой строке, было наворочено столько лишнего, что половина пропускной способности уходила на то, чтобы оборудование само себе напоминало, кто оно такое.

Тогда он вычистил всё за месяц. Сеть заработала в три раза быстрее. Начальник сказал: «Ну вот, а ты ещё зарплату просишь, раз оно и так работает».

«Может, тут тоже, — подумал Глеб, глядя на серебряные строки, — никто просто ни разу не пробовал?»

* * *

После лекций Тоби утащил его обедать.

Столовая Академии располагалась в полуподвале под Большим залом: длинное сводчатое помещение с узкими окнами под самым потолком, через которые видны были только ноги прохожих во дворе. Столы стояли рядами, и Глеб сразу понял, что рассадка здесь такая же, как в аудитории. У дальней стены, возле большого очага, за столом со скатертью сидели те, у кого были вышитые гербы; им подавали служки в фартуках, и пахло оттуда жареным мясом. Ближе к двери — длинные голые столы, деревянные миски и очередь к окошку раздачи.

— Нам туда, — сказал Тоби, кивнув на очередь. — Ты на казённом коште. Твой отец платит за стол, но только за общий. А мне платит Академия, я на стипендии. Так что мы с тобой в одном классе, — он ухмыльнулся, — в смысле, в одном котле.

В окошке раздачи толстая повариха плеснула им по миске похлёбки — густой, мутной, с ячменём и чем-то, что, возможно, когда-то было бараниной, — сунула по ломтю серого хлеба и по варёной репе. Тоби тут же переложил свою репу Глебу.

— Тебе надо восстанавливаться!

— А ты?

— А я репу не люблю, — честно сказал Тоби. — Но так звучит благороднее.

Глеб ел и смотрел по сторонам — так, как смотрел бы на новом объекте. Под потолком тянулись те же медные желоба с бледно светящимися жилами, что и в галереях, а от них к каждой лампе над столами шёл тонкий отвод. Котлы на кухне, судя по тому, что он видел через окошко, грелись не огнём: под ними светились какие-то плоские камни, и повариха время от времени шлёпала по одному ладонью, как шлёпают по капризному телевизору. Картошки не было вовсе. Глеб поискал её глазами, понял, что не найдёт, и неожиданно расстроился сильнее, чем из-за всего остального за эти два дня.

Тоби болтал без остановки: кто с кем дружит, кто кому должен, у кого из магистров лучше не опаздывать, во сколько закрывают ворота спального крыла и почему ни в коем случае нельзя брать вторую булку в пятницу. Глеб слушал вполуха и запоминал главное. Это тоже была привычка: в первую неделю на новом месте узнаёшь больше из болтовни в курилке, чем из всех инструкций.

Потом была библиотека.

Она занимала весь второй этаж восточного крыла — высокий зал с галереей по периметру, лестницами на колёсиках и запахом пыли, клея и старой кожи. Библиотекарь, сухой старичок в нарукавниках, выслушал просьбу «что-нибудь про формулы, потолще, и про Шпили» и посмотрел на Яна Сореля так, как Ферро смотрел на поднятую руку. Но книги выдал: три толстенных тома о формулах и одну тонкую, потрёпанную — «Шпили королевства Тарвен, их история и надлежащее почитание».

Формулы Глеб отложил на завтра. Сначала — документация на систему, а она, судя по названию, была во второй книге.

Документацией это, конечно, не было. Две трети книги рассказывали, как велики Предтечи и как следует благоговеть перед их дарами. Но в середине нашёлся список Шпилей королевства — сорок с лишним названий, с годом последнего «большого ритуала» напротив каждого. А на развороте была карта: королевство, крупные Шпили синими точками, маленькие — точками поменьше, и вокруг каждого кружок, «пределы благодати».

Несколько точек были перечёркнуты. Рядом мелким почерком позднего переписчика: «угас». Вельск. Ривен. Ещё два названия, которых Глеб не знал.

Он долго смотрел на эти кресты. Сначала просто так, потом — внимательно, как смотрят на схему, где что-то не сходится. Перечёркнутые точки не были разбросаны как попало. Они шли цепочкой: с юго-востока, из-за края карты, где картограф не нарисовал ничего, кроме штриховки и слова «Пустошь», — наискосок, на северо-запад. Ровно в сторону Корвальда.

Как трещина, которая ползёт по стеклу.

— Ян, — шёпотом позвал Тоби из-за соседнего стеллажа. — Библиотеку закрывают. Пошли, а то он нас тут запрёт, с него станется.

Глеб закрыл книгу и сунул её под мышку вместе с остальными. А потом наступил вечер.

Глеб вышел на галерею, ведущую к спальному крылу, и остановился.

Отсюда был виден Северный Шпиль.

Он стоял на холме над крышами Нижнего города — тонкая каменная игла, уходящая в сизое вечернее небо. Выше любой колокольни, выше любой башни, какую Глеб видел в жизни. По его граням бежали тусклые голубые огни — снизу вверх, снизу вверх, ровным, медленным ритмом, как дыхание спящего.

Это было невероятно красиво. Глеб смотрел минуту, другую — и почувствовал, как у него внутри что-то профессионально напрягается.