Czytaj książkę: «Где дом и дым глубин и алый»

© Александра Зайцева, текст, 2023

© Евгения Некрасова, предисловие, 2024

* * *

Издательство благодарит литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра»

Автор о книге:

«Где дом и дым глубин и алый» – это не аллюзия на что-то и не строчка из стихотворения, это слова, которые пришли в мою голову сами по себе. Я не думала о пожаре или ещё о чем-то подобном, я просто знала, что повесть называется так и никак иначе. Дом с большой буквы, Дом как пространство и время, как шар, сфера. Дым – как морок, туман, через который нужно пройти, но не вперёд, а через многие глубины Дома – к себе. Алый, как жизнь, как обнажённые мышцы, как закат, предвещающий сильные ветра. Вся повесть для меня – поэзия. Магия. Она исторична, но не документальна, она про Астрахань, какой я её вижу и знаю. Это вторая Астраханская книга (первая – «Соль»), и, возможно, будет третья. Возможно. Я бы хотела. Потому что город, стоящий на перекрёстке миров и времен, заслуживает самого пристального внимания. Каждый город имеет секреты и хранит тайны, но у Астрахани их особенно много. Разноэтничная, мультикультурная и многоязыкая, она завораживает. И я хочу рассказывать вам о ней, хоть и не способна объять необъятное.

Предисловие

Во времена катастрофы мы все ищем убежище. Эмоциональное, иногда буквально физическое: стены, город, страну, где мы точно окажемся в безопасности, где нас не найдут дурные люди, мысли и воспоминания. Добрую печку, внутри которой спрячемся, нежную речку, которая укроет кисельными берегами, раскидистую яблоню, которая загородит своими ветками. В книге Саши Зайцевой самодельная, но крепкая и храбрая семья, состоящая из подростка Лены, её брата Диника и их молодой мачехи Марины, убегает из московской квартиры от домашнего монстра, поселившегося внутри человека, который отец детям и муж мачехе.

Герои находят убежище в доме с арками, который существует на самом деле в городе Астрахани с середины XIX века и называется Персидским торговым подворьем. Дом всегда был жилым: сначала гостиница для персидских купцов, потом коммуналка для советских граждан, теперь он – многоквартирное здание для самых разных людей. Красивейший караван-сарай, грязно-белый, он страдает от отсутствия капитального ремонта, но всё равно прочно стоит и кажется особенно древним и мудрым. Символ и отличительная архитектурная деталь подворья – по-восточному изогнутые арки-окна перед проходными террасами на двух этажах и в мезонине. Именно эти окна оказываются порталами в разные другие астраханские истории и пространства, а жильцы дома – проводниками по ним. Если Марина и Диник прячутся, ждут, переминаются, борются вместе со всеми подворцами с его несовершенным бытом, Лена, кроме всего этого, мается, ищет и пытается понять. Дом, город, но на самом деле в первую очередь себя.

Как и во многих своих книгах, прежде всего в астраханской же «Соли», Зайцева исследует самое главное состояние подростка – «маяние», неприкаянность, куда-себя-деть-непонимание – после конца света, будь то пробудившийся в отце монстр или передозировка наркотиками. И в этом непонимании, неустроенном быте и, главное, в хороших или плохих волшебных событиях и Лена, героиня «Где дом и дым глубин и алый», и все герои «Соли» свободны сделать выбор, чтобы повлиять на свою жизнь.

Удивительная рифма, но мы с директоркой школы «Современные литературные практики» Таней Новосёловой, как и герои Сашиной повести, решили искать убежище на времена катастрофы именно в этом доме. Тоже уехали в Астрахань от своих московских проектов и в мезонине Персидского торгового подворья в 2023 году открыли арт-пространство с галереей совриска, библиотекой новейшей литературы и арт-резиденцией. И назвали неоригинально – «Подворье». Это действие показалось нам единственно правильным, потому что таких независимых общественных пространств в городе Астрахани не было. Есть надежда, что нам удаётся что-то делать для города, хотя, возможно, мы делаем всё это для себя, для того, чтобы не бездействовать во времена катастрофы. Теперь во время моих приездов в Астрахань я живу в студии при арт-пространстве и, как и остальные жители подворья, мучаюсь от холодных ночей и отсутствия воды. Вглядываюсь по ночам в окна с террасы на улицу и думаю, когда же закончится эта катастрофа, которую я, кажется, попыталась запереть на замок, а на самом деле вот она, тут, лезет из сундука, лупится на меня.

Когда мы познакомились с Сашей, она уже работала над «Где дом…» и хоть мельком прежде бывала во дворе Персидского подворья, но никогда не заходила в квартиры, не сидела на террасах. Когда мы пригласили Сашу, базирующуюся на окраине Астрахани, пожить в резиденции арт-пространства, она уже дописала повесть. Так что все персонажи подворья в книге вымышленные, хотя возможны явные совпадения. То, что чрезвычайно подлинно в тексте, – это постоянно присутствующая тут бытовая и урбанистическая мука. Астрахань, к сожалению, сколь красивый и уникальный, мультиэтнический город, столь и неблагополучный, бедный, загибающийся от многочисленных коммунальных и экологических проблем. Парадоксально, но одна из главных бед города, стоящего на Волге и её притоках, – постоянное отсутствие любой воды в кранах. Лена вместе с остальными жителями Персидского подворья на протяжении повести стоит в очередях за водой, а почти в финале водовозка не появляется во дворе, потому что её вызвали из центра на окраину, где женщины, не выдержав безводного существования, перекрыли федеральную трассу, барабаня в кастрюли и сковородки. Момент тоже из реальной жизни: это сама Саша со своими соседками по району Солянка добивались таким образом внимания властей после многомесячного отключения воды.

Но самое главное из непридуманного, что есть в книге, – это астраханские пространства и места, куда Лена попадает через арки и двери Персидского подворья: мультизапаховые, мультицветные Большие Исады, гора Богдо посреди степи, сама степь, бывшее здание воскресной школы при лютеранской церкви со зловещей табличкой «Детприёмник НКВД», белое, как Антарктида, солёное озеро Баскунчак, тоже белый и официально отреставрированный Кремль с крепостными стенами… Лена и Диник, проводя в Персидском подворье то ли жизнь, то ли ожидание, узнают об агрыжанских татарах (потомках индусских мужчин и татарских женщин), об архитекторе Миловидове и его судьбе, верблюдах и павлинах на улицах города.

Недавно мы в арт-пространстве «Подворье» проводили презентацию зайцевской повести «Соль». Я модерировала встречу и спросила Сашу, идентифицирует ли она себя как астраханскую писательницу. Саша ответила, что нет. А мне кажется, что сейчас она самая астраханская из всех авторов.

Сейчас мало кто помнит, что Сельма Лагерлёф написала «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» в качестве занимательного учебника географии для школьников. Вместе с мальчиком, гусём Мартином и стаей мигрирующих птиц читатель перемещается по разным географическим точкам Швеции. И вот Саша Зайцева написала «Где дом и дым глубин и алый» отчасти как художественный путеводитель по Астрахани, где на первом плане – история одной скрывающейся в Персидском подворье семьи и эмоционального взросления девочки-подростка. Только вместо Нильса тут Лена, вместо гуся Мартина и каравана птиц – белокаменный жилой караван-сарай с арками. Дом к финалу повести окажется для героев не только убежищем, но и местом перерождения и началом какой-то новой жизни. Я не знаю, возможно ли такое в настоящей жизни, но как хорошо, что у нас есть книги.

Евгения Некрасова, писательница

Где дом и дым глубин и алый. Повесть

Лена не будет жаловаться, постоит, хоть и устала. Ноги у неё сильные, длинные. И вся она длинная, тонкая, но не болезненная, а крепкая. Бегунья, а не макаронина.

Макарониной Лену обзывали в пятом классе, когда она стремительно рванулась к небу и обогнала всех в росте. Её это ранило, конечно, но вида не подавала – им только покажи слабость, никогда не отвяжутся. Зато к старшим классам оказалось, что Лена не такая уж высокая. И худоба её – модная худоба. К тому же характер у Лены твёрдый, спортивный, это важно.

Так что она постоит. А Диника жалко. Он маленький, ему энергию девать некуда, уже измучился весь.

– Пусть Диник пройдётся немножко?

– Нет, – сказала Марина.

– Ну хоть до скамейки и назад?

– Нет. Ни шагу. Потерпите, ладно?

Диник промолчал, лишь глаза скосил на Лену. Он изображал солдата на посту. Понял, что нытьём ничего не добьётся, и придумал игру в солдата. Но вряд ли его хватит надолго. Лена вздохнула, потопталась на месте. Подумала, что, если это издевательство затянется, она упадёт – рухнет прямо на жухлую траву и опавшие листья. И останется так лежать, только ноги вытянет, чтобы удобнее было. И, может быть, даже поспит.

Сил совсем не осталось. Не осталось больше сил. По ощущениям они стояли здесь целую вечность, но наручные часы Марины утверждали, что всего двадцать восемь минут. А хоть бы и двадцать восемь. После такой трудной дороги и пять – много.

Выехали вчера утром, ещё по тёмному. Самолёт, поезд, автобус – это след, потому что билеты без документов не купишь. А следы лучше не оставлять. Хорошо, что в интернете можно найти водителя, который довезёт в своей машине, если по пути.

Они нашли двоих.

Первый был молчаливый пожилой дядька. Вопросов не задавал, остановки делал, когда просили, терпеливо ждал возле придорожных кафе, где можно поесть заветренных невкусных пирожков и холодных котлет. Лене понравилось с ним ехать. Было в их внезапном горьком бегстве что-то новое, волнующее, словно настоящая жизнь закончилась и начался фильм, а Лена в нём – главная героиня. И если так, ничего действительно плохого не случится, а если случится, то к финалу всё обязательно наладится. Не о чем думать, когда прошлое потеряло значение, усохло, скукожилось и стало таким маленьким, что и не разглядеть. А будущего нет, оно пока не существует. Есть только дорога. Чувствуй её, смотри в окно, слушай глупые песенки из магнитолы и рассеянно перебирай светлые прядки на макушке Диника, который уснул, положив голову на твои колени. И пусть несутся мимо дома, деревья, столбы с проводами и без, дорожные указатели и грустные коровы в полях. Здравствуйте и прощайте.

А потом, когда стемнело, за окном замелькали огни фонарей и стало ещё лучше, печальнее.

Первый водитель высадил их ночью на площади незнакомого города. Лена и название не спросила, какая разница? Они ждали другую машину, а каменный Ленин протягивал руку с высокого постамента. Указывал путь. На юг, всё время на юг.

Второй водитель, помоложе, оказался любителем поговорить. Правда, болтал он сам с собой, монотонно жаловался на что-то. Лена не прислушивалась, дремала. Сначала сидела прямо, не хотела класть голову на спинку сиденья – в машине пахло потом, мокрой собакой и застоявшимся табаком. Грязно. И окно не открыть, всё-таки осень и ночь, не хватало ещё простудить Диника. Но прикачало, Лена сникла, привалилась щекой к ворсистой обивке. Поплыла и сразу встрепенулась от того, что голова свесилась на грудь, а по подбородку потянулась ниточка слюны. И снова поплыла, и опять рывок, и снова. Сон не сон, от такого только хуже.

На рассвете водитель поднял их, чтобы сходили в туалет. Потому что дальше негде, голая степь на сотни километров. Лена обжигала язык дрянным пережжённым кофе из магазинчика на заправке, ёжилась на ветру и оглядывала бурые пески от горизонта до горизонта. Фильм закончился, захотелось домой. Просто потому, что там не надо ехать. Так сильно захотелось, что пошла бы назад пешком, если бы это было возможно. Зато Диник выспался, познакомился с местной кудлатой дворнягой и выглядел вполне довольным. Хоть что-то.

А дальше и правда была только степь. Земля и небо, небо и земля. Великая пустота. Редкие хибарки и непонятные названия на указателях: Баскунчак, Сасыколи, Чапчачи, Ашулук… Водитель слово не сдержал, оставил их на трассе, а сам свернул на грунтовку. Крикнул напоследок: «Здесь недалеко, скоро маршрутка будет». И снова ждали. Сняли и спрятали куртки в сумку, потому что слишком жарко для октября, уселись на бордюр возле кривой ржавой остановки, допили воду из последней бутылки. «Куда мы? Зачем?» Но Лена знала ответы. Подальше. Чтобы на время исчезнуть. Кажется, в этой плоской, совершенно голой пустыне совсем негде спрятаться, но в то же время именно здесь человек – только песчинка, попробуй отыщи. А три человека – три песчинки. И гонит, гонит их ветер. В город у реки. Во двор этого ни на что не похожего дома.

Дом нигде не начинался, нигде не заканчивался и замыкал пространство двора в чёткий квадрат. Со стороны центральной улицы – ничего особенного, дом как дом, только очень старый и неухоженный, но стоило войти в ворота… Лена медленно поворачивалась вокруг своей оси, разглядывая три этажа светло-серых стен, крытых круговых галерей с непрерывным чередованием арок – широкая-узкая-широкая-узкая, с деревянными лестницами, которые сходились и расходились на каждом этаже косыми крестами. Потом потрясённо посмотрела на Марину: «Это что, музей?» – но быстро сообразила, что здание слишком ветхое для музея – битые кирпичи, трещины, оборванные провода. К тому же бельё на верёвках сушится: простыни в линялых розах, полосатые полотенца, футболки и треники. И пахнет какой-то едой, кажется жареным луком или рыбой. Марина тоже осмотрелась, но без удивления, напряжённо. «Нет, тут живут, – пробормотала она. – А раньше, давно, персы торговали. Они и построили. Диник, не надо! Идите сюда».

Марина уверенно прошла в центр двора, ещё раз огляделась, нахмурилась, сдвинулась на пару шагов в сторону и поставила сумку с вещами на землю. «Здесь». Здесь они и стояли уже двадцать восемь… тридцать две минуты. Положили к ногам свои рюкзаки – Лена школьный, Диник детсадовский, с плюшевой мордой тигра на кармане. Снова оглядели арки, подвальные окошки и мансарды, чахлые кустики цветов у каждого из четырёх крылечек, плети дикого винограда на стенах, цветочные горшки и банки из-под эмалевой краски, в которых тоже что-то росло. Снова оплакали свои телефоны, которые Марина опустила в урну ещё вчера на площади с Лениным, потому что «мне так спокойнее, ну пожалуйста, потом новые купим». Разозлились, когда запретила отходить. Ещё сильнее разозлились, когда отмахнулась – «не знаю сколько, сколько нужно, стойте». Но послушались. Даже Диник понимал, что Марине труднее, чем им. Из-за ожогов, которые наверняка болели. Из-за ссадины над бровью, которую Марина прикрывала чёлкой. У Лены тоже синяки, но разве можно сравнивать. Вот они и стояли. Долго. Сколько нужно.

Иногда мимо ходили люди, но словно не видели женщину лет тридцати пяти, долговязую старшеклассницу и маленького мальчика. Пару раз во двор заезжали машины. Одна осталась возле клумбы, другая уехала. Несколько ребят бегали кругами с мячом не меньше часа, но держались на расстоянии и даже не взглянули.

– Эй! Эй, дети! Я вам говорю! – не удержалась Лена. Никакой реакции. Тогда она повернулась к Марине: – Они что, нарочно нас игнорируют?

Та лишь пожала плечами.

И снова потянулись вязкие, унылые минуты. Диник уже не играл в солдата, а прилёг на сумку и закрыл глаза. Лена присела на корточки, но Марина велела встать. Сказала: «Он маленький, надеюсь, ему не обязательно, а тебе надо со мной». И Лена стояла. Слушала смутные голоса из окон, смотрела на пожилого дядьку в растянутом спортивном костюме, который долго шаркал на галерее, развешивая между простынями и пелёнками связки солёной рыбы. Провожала глазами толстую тётку с собачкой, пока те важно шли со двора. И девушку с пакетом из супермаркета, пока та поднималась на третий этаж. Разглядывала тощего серого кота с порванным ухом и серого же с фиолетовым отливом голубя. Следила за тенями, которые двигались от стены к стене вслед за солнцем. Уже вечер.

Люди приходили, уходили, медленно утекало время, только Лена, Диник и Марина были неизменны и неподвижны. Они да совсем древний дед, которого Лена заметила не сразу. Сидел он на стуле с высокой спинкой в дальнем углу двора и будто сливался с тёмно-коричневой дверью, собранной из широких досок. Сам тоже коричневый, морщинистый, двумя руками опирался на палку, глядел неотрывно перед собой. Или спал с открытыми глазами. Скорее всего, спал.

Вот бы тоже присесть.

– Я больше не могу, – сказала Лена. – У меня колени подгибаются, я правда не могу. Не понимаю, почему так важно стоять именно здесь, но…

– Нас должны встретить именно здесь. Потому что здесь для одних людей мы незаметны, но другие видят. Нужные. Я бы хотела тебе объяснить, но слишком мало знаю. Мне сказали сделать так. Надо ждать, – Марина смотрела умоляюще. – Обопрись на меня, станет полегче.

– Нет, ты сама уже шатаешься. И что будет, если стемнеет, а они не придут?

– Она.

– Что?

– Если ОНА не придёт. За нами.

Она пришла.

Сначала хлопнула дверь в глубине дома, потом на третьем этаже появилась она – в полукруге арки, как в раме, – скрестила руки под грудью и в упор посмотрела на Марину. А Марина шепнула Лене: «Что бы ни случилось, молчи. Я сама». Лена кивнула и тоже посмотрела в упор, с вызовом уставилась на грузную тётку в бордовом велюровом халате. Черноглазую, щекастую и немного усатую. Или это тень так легла. Цыганка какая-то. Мало того что заставила их тут полдня страдать, так ещё надулась, будто они пришли тараканов ей подбросить.

Пауза затянулась. Тётка не шевелилась, Марина тоже, а вот Диник завозился на сумке, захныкал во сне. Лена хотела наклониться и погладить его по голове, но не смогла отвести глаз от тётки. Чувствовала, что сейчас не время… для чего? Для всего.

Тётка чуть заметно нахмурилась и начала спускаться по лестнице. Прям сошествие королевы. Её остроносые, расшитые бусами и блёстками тапочки ступали бесшумно, завораживали Лену. Только на них и смотрела. А потом услышала низкий, будто простуженный голос:

– Вы к кому?

Лена подняла глаза. Тётка стояла шагах в пяти и сверлила взглядом Марину.

– К вам, – бесстрастно ответила та.

– Я гостей не приглашала.

– Мы не гости. Нам нужна помощь, и вы не можете отказать.

– Да ну? – тётка вздёрнула подбородок. – Почему это?

– По родству. Я ваша племянница и прошу нас впустить, – но, судя по голосу, Марина не просила, а требовала. Лена ещё не видела её такой – внешне спокойной, но ощутимо опасной. Если бы Марина была кошкой, шерсть у неё на загривке стояла бы дыбом.

Тётка улыбнулась, и улыбка эта потекла ядовитой патокой:

– У меня нет родственников.

– Есть.

– Нет, – отрезала тётка. Скользнула взглядом по Лене, опустила глаза на Диника, который проснулся и теперь сидел на сумке, слушая взрослый разговор.

– Здравствуйте, – сказал Диник тётке.

Обычно с ним тоже здоровались, улыбались, хвалили за вежливость, но не в этот раз. Тётка поджала и без того тонкие губы и сказала Марине:

– Не в нашу породу ты пошла, больно русая, но теперь вижу, что её дочь. Тоже воровка.

Диник потянул Марину за рукав, а когда та чуть наклонилась, громко прошептал:

– Почему она обзывается? Она злая? У неё усы?

И сразу:

– Мне надо в кустики. Срочно.

Марина выпрямилась:

– Я не воровка. Нам нужен дом, мне и моим детям.

– Твоим детям?

– Да. – Лена обещала не вмешиваться, но сейчас не могла промолчать: тётка знала, откуда-то знала! – Её детям!

– Интересно, – протянула тётка.

– Им тоже, – понизила голос Марина и кивнула на галерею.

На галерее стояли люди. Не много – двое, один, ещё один. Лена быстро огляделась по сторонам, обернулась назад. Они стояли – тени в сумерках – по всему периметру, молчали, но не равнодушно, а выжидающе. Настороженная тишина делала воздух густым – так небо прижимается к земле, сдавливает пространство перед грозой. Тётка тоже повела головой, медленно, со значением оглядела дом – этаж за этажом. Недовольно цокнула языком.

– Что ж… – тихо сказала она. – Потом разберёмся. Заходите.

На самый верх по лестнице с резными перилами, мимо ряда маленьких окошек, забранных решёткой из ромбиков, в узкую дверь, по тёмному гулкому коридору, снова ступенька – жалобный скрип под подошвой, земляной запах сырых овощей, поворот, чулан или кладовка с полками, хлам, пыль и ещё одна дверь.

– Уборная там, иди, мальчик, – тётка показала налево, и ладошка Диника сразу выскользнула из Лениной руки. – Не напачкай мне! Цепочку на бачке сильно не дёргай!

– Я большой, – крикнул Диник.

– Большой, а не разулся. Так, а вы сюда.

Тётка повела Лену и Марину в другую сторону.

Тускло, холодно, голо. Но они так устали, что были рады любой комнате, лишь бы не стоять. Собрали последние силы, чтобы помыться над тазиком, торопливо съели что-то чёрствое, легли. Лена с Диником на разложенном диване, для Марины – раскладушка. А больше здесь ничего не было.

Диник уснул быстро, а Лена никак не могла. Думала, что отключится сразу, но глаза бездумно таращились на высокий серый потолок и лепной бортик, что тянулся по верхней границе стены. Поскорее бы Марина пришла. Говорят и говорят с тёткой в кухне, никак не успокоятся.

– Одеяла вот. Больше нет. Отопление только через месяц дадут, сыро у нас. Куртками их накрой… – проворчала тётка.

– Хорошо, – согласилась Марина.

– От меня ничего не жди, тут тебе не гостиница.

– Хорошо.

– Воду в кастрюле согрей, если тоже помыться хочешь.

– Хорошо.

– А это что у тебя?

– Обожглась.

– Ну да, конечно. А бровь разбила, когда упала. И у девчонки руки в синяках. Не юли, отвечай как есть, раз пришла. Его работа? Мужа твоего?

– Нет. То есть он – не муж. В смысле, по документам я не замужем.

– Ещё лучше. И говоришь, что не воровка. Ты хоть сама понимаешь, что натворила?

– Да, понимаю. Это ненадолго. Мне просто надо подумать, неделю или две, не больше. Выход же есть всегда.

– Нет. Не всегда. Вот, помажь, и с утра тоже. Быстрее заживёт.

– Спасибо.

– Очень мне надо твоё спасибо…

Потолок пошёл рябью, расплылся, превратился в тёмное беззвёздное облако, опустился и придавил Ленины веки. Голоса не голоса, гул, шелест, тишина.

Лена проснулась, но вида не подала, только притянула колени к груди и сжалась сильнее, чтобы сохранить тепло. «Умм, умм», – где-то рядом негромко тянул Диник. Значит, рисует. В его рюкзачке полно всякого барахла. Диник может часами вот так лепить или рисовать, повторяя задумчивое «умм» на одной ноте. Было время, когда Марина опасалась, что это признак аутизма, но быстро успокоилась. Всё у Диника нормально, нечего надумывать.

– Ты чего мычишь? – недовольно поинтересовался тёткин голос.

– Я не мычу.

И снова – «умм, умм». Лена поняла, что больше не заснёт, не стоит и пытаться. Открыла глаза, осторожно привстала, опираясь на локоть. Древний продавленный диван застонал, щёлкнул пружинами, но тихонько, не выдал Лену.

Длинная узкая комната – кажется, такие называют пеналами – заканчивалась пустым проёмом. Ни двери, ни хотя бы занавески. Дальше был кухонный закуток с одним окошком, но окошко это выходило не на улицу, а в подъезд. Стоп. Не было вчера никаких подъездов. Тогда – на галерею, на кусок глухой стены между арками. С дивана видна тусклая лампочка, низко свисающая с потолка на толстом витом шнуре, край стола под клеёнкой и половина тётки, которая сидела на низкой скамеечке и чистила картошку. Плюх – упала картошина в миску с водой. «Умм», – отозвался Диник. Его видно не было.

– Хватит мычать, – сказала тётка.

Диник помолчал и вдруг спросил:

– А вы моя бабушка?

– С чего бы?

– Вы старая. Бабушки старые. У меня есть другая бабушка – бабушка Люба. Она варит суп с картошкой и пельменями, я его не люблю. Ещё она смеётся, когда не смешно. Повела нас с Леной в кино на мультик и там сначала все смеялись, а потом, когда все переставали, смеялась одна бабушка Люба. А дома у неё всегда громкий телевизор. У вас есть телевизор?

– Нет. И я тебе никто.

Диник помолчал немного и выдал:

– Но если вы маме – кто, то и мне – кто.

– Она тебе не мама.

– Мама. Мама Марина.

Лена подумала, что надо вмешаться. Слишком много Диник болтает, а Марина несколько раз просила никому ничего не рассказывать. Вообще ничего. Даже свою фамилию не называть. Но Диник не стал развивать тему, снова замычал. В миску упала ещё одна картошина.

Лена вздохнула, посмотрела на чёрное пятно плесени в углу, на жёлтые следы потёков по стенам, на вывернутую проводами наружу розетку и чуть не расплакалась от внезапного приступа острой, распирающей горло тоски. Им тут не место! Как же вышло, что Лена лежит сейчас под тощим одеялом и красной Марининой курткой в чужой холодной комнате, похожей на склеп, в неизвестно каком городе на краю мира, вместо того чтобы сидеть за своей партой в школе. Как ей жить, если нельзя пойти домой. Как вообще возможно то, что случилось, ведь такого просто не может быть. Как всё вернуть назад и как не закричать, не завыть. Как?!

– Тётя, а как вас зовут? – услышала Лена голоса из кухни.

– Рузанна.

– Как?

– Тётя Руза. Устраивает?

– Тётя Роза, а можно я у вас в кладовке старые вещи посмотрю? Я уже всё нарисовал.

– Нет.

– Я не поломаю. Можно?

Лена невольно улыбнулась. У тётки против Диника никаких шансов, не отвертится. А у Лены никаких больше «как». Просто. Просто встать и жить.

Она стояла у окна их новой спальни, а верблюд шёл по ослепительно солнечной улице. По твёрдой утоптанной земле, потому что асфальта здесь не было. Но Лена смотрела не на землю, а на верблюда. Он был настоящий, живой, шагал себе невозмутимо. Светло-светло-коричневый, с большими выпяченными губами, округлыми боками и тонкими длинными ногами. Голову верблюд держал высоко, горделиво. Шёл степенно, не торопясь, и словно перекатывался весь под короткой клочковатой шерстью. Два горба подрагивали в такт шагам. Лена подумала, что верблюду совершенно безразличен и смуглый дядька, который подгонял его длинной палкой, и мальчишки, что кружили стайкой вокруг, бросая камешки. Дядька покрикивал то на них, то на верблюда, но его никто не слушал. Ещё Лена подумала, что это невозможно – верблюд! Цирк какой-то. Дядька, дети, эти их рубахи и широкие штаны, дом напротив с огромными воротами, полукруглыми проёмами окон. И дерево, высокое, пышное, густо увешанное гроздьями белоснежных крупных цветов.

Лена обернулась, глянула в кухню, чтобы позвать Диника и спросить тётку, но они ведь ушли в кладовку. Снова посмотрела в окно. Недоумённо прижалась лицом к стеклу, потом нащупала и подняла тугую щеколду, распахнула створки, высунулась на улицу по пояс… никаких верблюдов. Никаких дядек и мальчишек. Только солнце осталось прежним, горячим и невыносимо ярким, Лена и не знала, что оно бывает таким осенью. По серой асфальтовой дороге проехала машина. За ней ещё несколько. Белёный бордюр, тротуар. В типовом кирпичном доме на той стороне нет ворот, а окна самые обыкновенные, прямоугольные, над каждым вторым висит коробка кондиционера. И продуктовый магазинчик на первом этаже – «Минисупермаркет 24 часа».

Чёрт возьми. Но Лена видела! Наверное…

И ведь никому не расскажешь, всё равно не поверят.

Лена рассеянно собрала постельное и сложила диван, косясь на окно. Прошлёпала босиком по коридорчику, заглянула в тёткину комнату, забитую старой полированной мебелью и пёстрым тряпьём, но войти не решилась. Умылась над ржавой раковиной в туалете, убеждая себя, что мерещится всякое от усталости. Или плесень тут галлюциногенная. Позавтракала куском хлеба с маслом и почти себя убедила. А всё равно бегала к окну, выглядывала, на что-то надеялась. Пока не пришла Марина. С ней Лена тоже не стала говорить о верблюде, потому что есть вещи поважнее.

Марина ходила в банк и звонила домой. Точнее, соседке Юле – вечно недовольной крупной блондинке с припухшими сонными глазами. Лена ей не доверяла, но Марина считала Юлю вполне надёжной. Особенно после того, как Юля веселилась со своими гостями во дворе под окнами, а Марина жёстко попросила это прекратить – дети спят, надо понимать про ночь и вопли. Гости разошлись, а обиженная Юля принялась колотить в их дверь, выкрикивая такое, что даже пьяный папа себе никогда не позволял. Потом несколько дней не показывалась, а потом пришла извиняться. Переступила через себя, потому что совесть оказалась больше гордости. Марина уважала Юлю за это. И хотя дружба у них так и не сложилась, могли иногда поболтать о счетах за коммуналку, распродажах и прочем житейском.

Теперь же Юля стала участницей их личной драмы, это ведь она вызвала полицию. И она предупреждала Марину раньше. Такое вот доверенное лицо. Не самый худший вариант.

На жадный Ленин взгляд Марина ответила своим виноватым. Нет, новостей нет. Он вернулся вчера, потом ушёл, и больше Юля его не видела. В квартире тихо. Надо подождать. Чего? Не знаю. Чего-нибудь.

Диник копался в кладовке долго и самозабвенно, но был разочарован. Что толку от старых нерабочих мышеловок, керосиновых ламп, распухших от сырости книжек, дырявых половиков и прочего мусора? Если бы не фотоаппарат, он бы, наверное, заплакал от огорчения. Но фотоаппарат немного утешил Диника.

– Лена! Иди скорей! Вот тут становись, возле цветочков. Улыбайся! Не так, а чтобы красиво было. Сейчас. Погоди. Нет, не это. Тут кнопочка… он что, поломанный? Тётя Роза, ваш фотик поломанный!

Оказалось, что фотоаппарат – тяжёлый «Зенит» с большим, далеко выступающим объективом – вполне рабочий, просто надо потянуть до упора специальный железный рычаг, словно взвести курок, а уже потом жать на кнопку. Но снимков всё равно не будет, плёнки-то нет. А где её взять – непонятно, их, наверное, уже и не продают.

Диник расстроился, сунул фотоаппарат Лене в руку и понуро побрёл на улицу. Вдруг там найдётся что-то интересное. Собака, например. Или другой ребёнок. Уходить со двора нельзя, он помнит. В подвал лезть тоже нельзя. Ничего нельзя. Но хоть воздухом дышать можно, и на том спасибо.

Диник тосковал, и Лена хорошо его понимала. Она тоже маялась в недружелюбной чужой квартире. Тяжело в доме, где нет у тебя никаких дел и забот, но в то же время надо быть полезной, иначе каждый хозяйский взгляд станет молчаливым упрёком. Словно Лена – неблагодарная лентяйка. Бродит из угла в угол с унылым лицом, только нервирует. А она просто не знает, как себя вести, куда можно присесть и за что взяться. Лена бы сказала об этом, но никто не спрашивал. Тётка возилась на кухне, Марина стирала бельё в тазу, а у Лены даже телефона не было, чтобы уткнуться в него с умным видом.

– Присмотрю за Диником, – громко объявила она и, не дождавшись ответа, вышла на галерею.

Диник сидел у подвального козырька и ковырял палкой в песке. «Умм, умм». Значит, занятие для него увлекательное, не стоит навязываться. Чуть дальше на своём стуле восседал древний коричневый дед, опирался на палку и таращился в пустоту. Словно Диника рядом не было и вообще ничего не было. Ладно. Эти двое явно друг другу не мешают, можно не волноваться.

Лена пошла по кругу третьего этажа. С одной стороны арки и улица, с другой – стены и окна квартир, посередине – широкий коридор. Деревянные половицы мягко проседали под ногой, блестели от старости там, где совсем стёрлась коричневая краска. Лена уже ходила здесь утром, осматривалась, но не перестала удивляться.

Галерея была словно продолжением квартир. Вот стоит стол, вот шкаф, большой сундук, на вид старинный. Бельевые верёвки, тумбочки, мягкие игрушки и комнатные растения, даже пожухлая пальма в пластиковом ведре. Ещё сундук, но этот с навесным замком. Шкаф, этажерка. Пепельницы и чайники, коврики и табуретки, стопка глянцевых журналов на парапете, детский велосипед в углу.

Лена сделала круг и спустилась на второй этаж, потом на первый. Везде одно и то же. Так странно. Получается, есть у жильцов отдельные квартиры и есть общие галереи, из-за которых люди будто и не разделены стенами. Наверное, похоже выглядели коммуналки – о них разглагольствовала бабушка Люба. Мол, горя вы не знаете, жируете на всём готовом, а помыкались бы по коммуналкам… А чего тут мыкаться? Наоборот хорошо, словно все вокруг – твоя семья. Но это они друг другу семья, Лена ни при чём. У неё своя…

Не надо думать. Надо что-то делать. Например, фотографировать. Плёнки нет, но ведь можно притвориться. Долго бродить по двору, примериваться, искать подходящий ракурс, потом не спеша взводить рычаг, чувствуя себя метким стрелком, плавно нажимать кнопку, глядя в видоискатель, слышать многозначительный сдвоенный щелчок и видеть, как схлопывается в объективе шторка. Словно кожистые веки рептилии. Лена так увлеклась, что сначала не поняла, к кому обращается громкий пронзительный голос:

– Вы из газеты? Из газеты, да?

– Простите?

Старушка с тревожным лицом, нарядная – в белоснежной блузке с кружевным воротничком, длинной чёрной юбке и синих пластиковых шлёпанцах, – протянула к Лене мелко дрожащую руку.

– Из газеты вы? Вас прислали репортаж про наши трубы писать? Мы ведь обращались. Вы поэтому фотографируете, для статьи?

– Я не фотографирую, – растерялась Лена.

– Ну как же?! Вы не стесняйтесь, я всё покажу. Это ведь человекоубийство, а не трубы! Не верите? Они же постоянно текут! Сколько можно латать? А разрешение совсем поменять нам не дают, а без разрешения нельзя. Мы ведь – культурный памятник. Исторический. Понимаете? Поэтому всё разваливается. Пойдёмте, я покажу. Ну что же вы? Я не просто приглашаю, я молю о помощи, пойдёмте!

– Вы меня не за ту приняли. – Лена отступила на шаг. – Я не из газеты.

– Ничего. Ничего страшного. Вы тут скрытно, для объективности, я понимаю. Но снимки всё равно сделайте, пригодятся. А может, вам заплатить? Сколько? У меня много нет, но я заплачу. Сколько вы хотите?

Старушка смотрела доверчиво и продолжала протягивать руку, а Лена задохнулась от стыда. Разве она похожа на вымогательницу?

– Нисколько. Не надо денег. – Она быстро глянула на Диника, который не обращал на них никакого внимания, продолжая рыть песок. – Я просто так посмотрю. Только недолго, хорошо?

– Хорошо, очень хорошо! – обрадовалась старушка и повела Лену к крыльцу у ворот.

Лена спотыкалась, мысленно ругала себя. Ведь получается обман, хоть и ненамеренный. И оставлять Диника боязно. Он, конечно, сознательный, в случае чего пойдёт наверх к Марине, но на душе неспокойно. С другой стороны, много времени это не займёт – войти в квартиру и щёлкнуть пару раз для вида. А отказать невозможно. Жалко старушку. Эти её нелепые шлёпанцы, и влажные глаза, и деньги эти несчастные. Отказать как ударить.

– Мы везде обращались, вы не подумайте. Губернатор не отвечает. Министерские приехали, уехали, и всё на этом. Нигде нас не слушают. Нигде. И выше писали, даже в правительство и президенту, а они наши заявления губернатору пересылают, а он не отвечает. Так и бьёмся уже какой год. Вот, видите, под ванной течёт? Вы сфотографируйте. И грибок тоже. И тазики. Видите? Что, и меня? Погодите минуточку, я причешусь. Здесь? Так хорошо? А в позатом месяце водопровод лопнул, и мы что только не делали. А что сделаешь, если трубы ещё дореволюционные. Некоторые при советской власти сменили, но не все. Вот тут, смотрите, клеймо царского времени. Вы фотографируйте, не буду отвлекать.

Старушка суетилась, заглядывала Лене в глаза, ласково прикасалась к плечу. Лена нажимала на бесполезную кнопку и заливалась краской. До чего неудобно получилось. Хотелось убежать и спрятаться, но Лена выхватывала обрывки старушкиных жалоб, кивала, сочувствовала. Похвалила громадный старинный комод, восхитилась ажурными салфетками на диванных подушках, зачем-то улыбнулась тощему серому коту. Потом торопливо прошла к двери, натянула кроссовки и собралась прощаться, но старушка не отпустила. Сказала, что надо спуститься ниже, там самое важное. Вывела Лену в тесную прихожую, отперла одну из трёх облезлых дверей, поманила на лестницу: это недолго, не стоит волноваться. Но Лена волновалась. Вдыхала липкий подвальный воздух, пахнущий тёплой гнилью и кошачьим лотком, и мечтала уйти.

Щёлкнул выключатель, зажглась пыльная лампочка. Трубы, трубы, трубы! Целый лабиринт труб – толстых, тонких, прямых, коленчатых, разных. Ржавые, местами обмотанные чем-то. Где подпорки их держат, где шнуры и верёвки. Змеиный клубок, а не водопровод.

– И всё течёт, понимаете? А проводка у нас какая изношенная? Страшно сказать! А оно течёт! Мы же всё время под угрозой катастрофы! Вам света хватает для фотографий? А то я за лампой схожу, и фонарик есть…

Но Лена не могла ждать лампу, на неё давили стены. Её душили трубы. Ей нужно было на волю, к солнцу, к Динику. Просто необходимо!

– Александра меня зовут! Александра Антоновна Оссе! Не забудьте, – кричала старушка Лене в спину, когда та закончила щёлкать бесполезным «Зенитом» и бросилась наверх. Старушка хотела проводить, но Лена спешила. Сказала: не беспокойтесь, я найду выход, до свиданья!

Несколько ступеней, короткий тёмный проход, дверь – крайняя левая из трёх. Лена взялась за ручку, рванула на себя, уверенно переступила порог и недоумённо застыла. Позади тихо хлопнуло – дверь закрылась.

В этом доме нет подъездов! Нет! Никаких парадных! Ничего подобного! Лена уже выяснила, как всё устроено, – вход в любую квартиру только с галереи. Но тогда что это? Что?

Лестница. Широкая, величественная, смолисто-чёрная, резная: железные ступени и особенно перила – словно кружево. Лена стояла напротив первого пролёта, видела площадку и начало второго. Подняла голову и на секунду прикрыла глаза – повело. Потолок высоченный, скруглённый, похож на свод храма. Серый и пятнистый. И стены в пятнах, выкрашены до половины жёлтой краской, которая облупилась, зачешуилась. А там, где заканчивается первый лестничный марш, – большущее окно с замызганными треснувшими стёклами. Гнетущее запустение. Грязь, паутина и никаких признаков, что это место обитаемо. Только ласточкины гнёзда-норки под верхним карнизом. Без птиц.

Лена опустила взгляд на свои кроссовки, на шахматку кафельной плитки, глубоко вдохнула и сделала шаг вперёд. Показалось, или пол слегка качнулся? Снова посмотрела на лестницу. Ничего не изменилось. Дальше пошла смелее.

Лестница. Удивительная. На каждой второй ступеньке надпись о том, что перед Леной – чугунное литьё завода Полотнянинова. С неуместными твёрдыми знаками, с завитушками, но читаемо. А перила не просто узор – переплетение шей и голов драконов. Лена провела по одной пальцем, сняла густой слой пыли. Надо же, сверху поручень – гладкий узкий брусок, выкрашенный той же дешёвой жёлтой краской, а стойки – горделивые драконы с длинными раздвоенными языками. Кто додумался прицепить к ним убогую деревяшку? Оскорбить, опошлить?

Снова хлопнула дверь, Лена вздрогнула, обернулась, чувствуя себя виноватой. Сейчас накричат и прогонят, ведь её сюда не звали. Но высокий – гораздо выше Лены – парень спросил только:

– Заблудилась?

Был он худой, даже измождённый. Джинсы и футболка висели на нём мешковато, выглядели не по размеру широкими. Руки в карманах – длинные, жилистые, острые плечи сутуло опущены, шея с сильно выступающим кадыком и коротко, почти наголо стриженная голова – впалые щёки, впалые виски. Тёмные глаза блестят и смотрят пристально, не моргая.

Лена кивнула, прикидывая, что бежать ей только наверх. Успеет ли оторваться? Или он в два стремительных шага доберётся до лестницы и ухватит за ногу? И ведь непонятно, что это за подъезд, есть ли здесь люди, откроют ли, когда Лена начнёт колотить в двери и просить помощи.

– Ты с Рядов? – Похоже, парень не собирался нападать. Во всяком случае, пока.

– Из дома с арками, – сказала Лена бесстрашно, с вызовом. Пусть знает, что она готова бороться.

– Ну да. Торговые ряды. Персидские.

– А это другой дом? Который рядом стоит? Смежный?

– Тут всё смежное. – Он помолчал, разглядывая Лену. – Не надо заходить в каждую дверь.

– Я просто была у одной бабушки, она попросила. В общем, так получилось. А здесь эта лестница. Я удивилась, потому что не ожидала. Хотела посмотреть, – Лена частила, оправдывалась и ненавидела себя за это. Только сейчас вспомнила про «Зенит», который висел на шее, подумала, что им можно отбиваться в случае чего. Запнулась, потеряла мысль и потупилась.

Парень широким жестом открыл дверь, ту самую, через которую Лена вошла. На пол легло яркое пятно солнечного света. Дверь вела на улицу! Но…

– Не бойся, не укушу, – сказал он и повёл подбородком, приглашая Лену пройти.

– Я и не боюсь.

Они оба знали, что Лена врёт.

– Марин?

– Ммм?

– Спишь?

– Почти.

– Ну ладно…

– А что ты хотела?

– Мы домой скоро поедем?

– Не знаю.

На этом разговор мог бы закончиться, но Марина завозилась, села на раскладушке. Лена различала в темноте её сгорбленный силуэт.

– Если вам с Диником тут совсем плохо, вернёмся, – тихо сказала Марина. – Хоть завтра. Правда, неизвестно, как там будет… Может, зря мы так всполошились, не надо было уезжать. На крайний случай есть служба опеки, кризисные центры. Там тоже люди, вдруг отнесутся с пониманием. Вернёмся, попробуем жить как обычно, а если понадобится, обратимся к ним.

– Мы не сможем как обычно. – Лена вспомнила высокого парня, который ей совсем не угрожал, но показался страшным. – Мы будем бояться.

– Ну, тебе с Диником не обязательно сразу домой. Я пока с ним побуду, попробую уговорить, а вы – к бабушке.

– Не надо бабушку. Мы ведь это обсуждали, не надо. Или ты передумала?

– С ума сошла? Я вас никому не отдам.

Молчание, а потом:

– Лена, я не знаю, что делать. Должна знать, потому что взрослая, потому что обязана вас защищать, устроить вашу жизнь, но не знаю. Вот и хочу пересидеть здесь. Успокоиться, подумать. С перепугу всё кажется слишком мрачным, сорвала вас с места, а теперь видишь что получается.

– Я тоже взрослая, мы вместе решили. Не о чем жалеть.

– Уверена?

– Да.

Марина снова легла. Лена перевернулась на спину. Обе смотрели в потолок и слушали глубокое дыхание спящего Диника.

– Лена.

– А?

– Тебя тётя Руза не обижала? Она не слишком нам рада и может всякого наговорить. Ты не скрывай, если что, я разберусь.

– Нет, она меня не замечает. А с Диником нормально общается. Всё отлично.

– Если отлично, почему ты спросила про отъезд? Скучаешь?

Лена задумалась. Нет, это другое.

– Нет, это другое, – сказала она. – Не могу объяснить. Хочу, чтобы всё было как раньше. А здесь не хочу. Не потому, что здесь плохо. Просто не хочу.

– Я тоже…

Засыпая, Лена думала, как легко люди сходят с ума. Видишь нереальное, а оно до того реальное, что нет ни малейших сомнений. И вроде осознаёшь, что его не может быть, но ведь видишь! Даже больше – ощущаешь. А если иллюзии кажутся настолько настоящими, как убедить себя, что болен? И можно ли такое вылечить?

Но с другой стороны, Лена где-то читала, что безумие не бывает внезапным. Просто люди не замечают чужие маленькие странности, а если замечают, не придают им значения. Соседка Юля ведь намекала Марине, делилась наблюдениями. Так, между делом, чтобы не поскандалить. Но что толку? Разве могла Марина бить тревогу из-за мелочей? И не легче ли до последнего убеждать себя, что другой просто устал. Стресс. Лена терпеть не могла слово «стресс», что это вообще такое? Удобная отговорка, на которую можно списать что угодно.

А у Лены стресс? Нет. У Лены пропасть под ногами.

Утром она первым делом посмотрела в окно. Верблюда не было. А «Минисупермаркет 24 часа» был. Это как раз нормально, но Лена расстроилась. И сразу обругала себя дурочкой.

Обедать решили в кафе, чтобы отдохнуть от тёти Рузы. Лена вела Диника за руку, а он без конца спрашивал, когда же будут новые дома. Там, где высотки, обязательно есть яркие игровые площадки с качелями, паутинками, горками и другими детьми. Марина отвечала, что многоэтажки строят на окраинах, а здесь – исторический центр. Зато посмотри, какие интересные особняки. Видишь статуи тётенек на стенах того дома? Это кариатиды. Правда красивые? Диник не соглашался, они ведь голые, что тут красивого? И зачем такое на дома вешать? Ну ладно, говорила Марина, а вон там львиные головы, зубастые и рычат, нравятся? Но Динику не нравились и они, потому что животные должны быть целыми, а не по частям. Грустно быть одной головой без остального льва. Но Марина не сдавалась. А посмотрите, какие башенки! А вот эти железные козырьки над крылечками! А знаете, как называются такие дома? Утюги. В старину утюги были похожей формы – скошенные, сужались к носу. Интересно, да?

Так прошли одну улицу, вторую. Лену город не особо впечатлил. Обычный, серенький, неухоженный. Обшарпанный. Дома, машины, вывески, фастфуд, кофе с собой. Интереснее разглядывать людей.

Официантка в кафе была молоденькая, смуглая, с узкими глазами. Диник сказал, что она японка или китайка. Марина поправила: китаянка. И прочитала целую лекцию о том, что город этот – приграничный, южный, с богатой торговой историей, а девушка, скорее всего, казашка. Или калмычка. А вообще, тут больше сотни народностей. Казахов много, татар, чеченцев, дагестанцев, азербайджанцев (это слово она смогла выговорить только с четвёртого раза, Диник смеялся), ещё цыгане, армяне, калмыки, конечно же – русские, но не только. Лена сказала, что видела чернокожих парней возле парка. Диник вспомнил тётенек в одеялах, которые как привидения, только не белые, а чёрные. Тогда Марина попыталась объяснить, что такое никаб и хиджаб, но получилось не очень понятно.

– А ты откуда всё это знаешь? – спросила Лена. – Раньше тут жила?

– Нет. Перед тем, как с вами ехать, интернет перекопала.

– Слушай… – Лена поковыряла вилкой пирожное и решилась: – Твоя мама ведь сестра тёти Рузы? Они поссорились?

Марина не ответила, подозвала официантку, попросила ещё кофе. И только потом сказала:

– Ты же знаешь, мама давно умерла, – и сразу виновато отвела глаза.

Диник словно не слышал – невозмутимо вылавливал изюм из фруктового салата десертной ложечкой, складывал пирамидкой на краю тарелки. Он презирал изюм. Лена сказала:

– Да, с мамами такое случается, – и криво улыбнулась. Думала разрядить обстановку.

Марина улыбаться в ответ не стала, но чуть расслабилась.

– Ну вот. Я раньше про тётю Рузу вообще ничего не знала. И про этот город. Про дом… Мама рассказала в самом конце. На случай, если мне нужно будет спрятаться. На самый крайний случай. Предупредила, что Руза не обрадуется, но без подробностей.

Лена не знала маму Марины. Но знала, что та болела. И что папа с Мариной познакомился в больнице, в той самой, где угасали обе мамы – Марины и Лены с Диником. Давно, так давно, что словно приснилось.

После кафе были ещё улицы. Мечеть с длинными башнями. Кремль с колокольней. Лена устала, Диник устал. Нагулялись. Достопримечательности не радовали, всё сливалось, казалось скучным и одинаковым. Лена уже не отличала одну улицу от другой. И только на обратном пути, стоя под светофором у пешеходного перехода, она подняла взгляд на дом напротив. Выхватила полукруглые окошки, большие ворота. Стены другого цвета, но это тот дом, тот! Точнее, его кусочек, меньшая часть, потому что остальное перестроили, перекрыли уродливым зелёным забором из профнастила, завесили рекламными баннерами. Но вот дерево, дерево там же! Без цветов, с узловатыми голыми ветками, но если представить… А верблюда нет, да и откуда ему взяться.

– А это что? – спросила Лена.

– Где? – не поняла Марина.

Оказалось – Индийское подворье. Так было написано на скромной табличке у запертых ворот. И гораздо ярче: «Машины не ставить!» И ещё: «Волосы! Дорого!»

– Ух ты, – восхитилась Марина, – индийское!

– То, что от него осталось, – пробормотала Лена.

– Хочу домой! – заявил Диник.

Домой. Забавно. Но больше – грустно.

Шли долго, Диник совсем разнылся. А Лена смотрела по сторонам и всё больше убеждалась, что никак не могла видеть Индийское подворье из тёти-Рузиного окна. Но зато оно есть, оно существует, а это уже неплохо!

Тётя Руза ссорилась с Мариной, и причиной была Лена.

– Тебе я не могу отказать, но детей терпеть не обязана! – заявила она.

А всё из-за «Зенита», будь он неладен. Вернее, из-за Лениного обмана. Это ж надо было прикинуться журналисткой, чтобы по соседям шастать. Обманывать людей, давать ложную надежду. Издеваться над старой женщиной. Она что думает – это смешно? И вообще, нечего тут вынюхивать. Дом ветхий, большой, закоулков много, Руза не собирается отвечать, если дети убьются или покалечатся.

Марина уверяла тётку, что всё не так ужасно, что дети у неё осторожные и ответственные, а Лена наверняка не хотела плохого, это недоразумение. И она прямо сейчас пойдёт к той пожилой женщине извиняться.

И Лена пошла. А куда денешься, тётя Руза тут главная. К тому же Лена действительно напортачила с фотоаппаратом. И понимала, что это обязательно раскроется, просто не думала, что так скоро. Шла, еле переставляя ноги, силой волокла себя через двор. Что говорить? Как в глаза смотреть? Лена не преступница, но безмозглый ребёнок, и сейчас ей об этом напомнят. Заслуженно. Унизительно. Хоть бы этой Александры-как-её-там не оказалось дома. Хоть бы…

– А, это вы, – старушка стояла на пороге своей квартиры и почти искрилась от праведного гнева. – Что вам надо? В прошлый раз не успели меня обокрасть, решили сейчас? Я всё про вас знаю.

– Я хочу извиниться, – пролепетала Лена.

– Да? Интересно, за что?

– Ну… я не собиралась вас обманывать, пыталась сказать, что вы ошибаетесь. Но вы не слушали.

– Ах вот как?! Это я виновата?!

– Нет. Не вы. Виновата я.

– И в чём же? В чём именно? Скажите!

Лена знала эту игру, некоторые учителя виртуозно исполняли подобные трюки. Задавали вопросы, на которые не требуются ответы, но таким образом, что отвечать всё же приходилось. И каждое слово лишь сильнее выставляло тебя тупицей. Загоняло в угол – позорный угол, потому что происходило это перед всем классом. Здесь хотя бы нет свидетелей. Древний коричневый дед на той стороне двора не считается, ему всё равно.

– А ты кто такой? – сурово осведомилась старушка, глядя Лене за спину.

Лена обернулась. Диник. Мнётся чуть позади, видно, что боится, но не уходит.

– Это мой брат, – сказала Лена. – Младший.

Словно не заметно, что младший.

– Так у вас банда, – прищурилась старушка. – Преступная группировка. Я подозревала!

– Не ругайте Лену, – пискнул Диник. – Её уже тётя Руза поругала. Сказала, что выгонит нас.

– Диник, иди к Марине, – попросила Лена.

– Нет, я тебя подожду.

– Иди!

– Я с тобой!

– А хочешь булочку? – вдруг спросила старушка.

– Ведьмы в сказках тоже булочки предлагают, – заявил Диник, и Лена подумала, что теперь нового скандала точно не избежать. Но старушка не обиделась, а очень серьёзно ответила:

– Ничего подобного. Ведьмы заманивают детей пряниками. Пряничными домиками. А этот, как видишь, самый обыкновенный. Так что можешь не волноваться.

– Спасибо, но нам пора, – сказала Лена самым твёрдым своим голосом. Зря старалась. Старушка отказ не приняла, потому что Лена и так её оскорбила, а теперь снова расстраивает. Это уже слишком, знаете ли. Никакого уважения. И вообще, она приглашает не Лену, хотя так и быть, проявит великодушие и позволит ей тоже войти. А вы что же, молодой человек? Боитесь?