Czytaj książkę: «Урановая буча»

…Эх, тройка! птица тройка! … Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка… куда ж несёшься ты? … Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земле, и … дают ей дорогу другие народы и государства…

Н. В. Гоголь

©Александр Ведров, 2024

©Интернациональный Союз писателей, 2024

Об авторе

Александр Ведров (Белоногов) родился в Свердловске, в рабочем посёлке Уралмашзавода. Отец, Дмитрий Белоногов, ушёл добровольцем на финскую войну, где погиб. Военные годы семья провела в сельской местности, а в 1946-м переехала в Верх-Нейвинск, в котором начиналось строительство головного атомного комплекса СССР. Здесь Александр Ведров окончил с серебряной медалью среднюю школу и поступил на физико-технический факультет Уральского политехнического института им. С. М. Кирова.

В 1963-м принят на Ангарский электролизно-химический комбинат, где стал начальником связующего подразделения завода по обогащению урана. В 1973-м был избран секретарём парткома электролизного завода, затем секретарём Юго-Западного райкома партии города Ангарска по промышленности. В 1983-м утверждён заведующим оборонным отделом Иркутского обкома КПСС. С 1995-го работал заместителем председателя Избирательной комиссии Иркутской области. Заочно окончил Иркутский институт народного хозяйства и Академию общественных наук при ЦК КПСС.

Член Российского союза писателей и Интернационального Союза писателей. Лауреат восьми международных и общероссийских литературных премий. Член-корреспондент Международной академии наук и искусств. Член Общественного совета при аппарате Губернатора и Правительства Иркутской области.

Пролог

Ещё в разгар Великой Отечественной войны Сталин видел угрозу, исходящую от союзников по антигитлеровской коалиции. Она состояла в разработке американского оружия массового поражения. В 1942-м Государственный комитет обороны (ГКО) принял постановление «Об организации работ по урану», по которому Академии наук СССР предписывалось представить доклад «О возможности создания урановой бомбы», а операции по разгрому войск вермахта под Сталинградом присвоено символичное название «Уран». Уже тогда значение атомной программы приравнивалось к победе в Великой Отечественной войне. В 1943-м создан научно-исследовательский центр по урановой тематике «Лаборатория № 2 АН СССР», ныне это Российский научный центр «Курчатовский институт». В августе 1945-го, без всякой на то военной необходимости, американцы подвергли атомному разрушению мирные японские города Хиросиму и Нагасаки. Это была репетиция атомного уничтожения СССР, к которому янки готовились в ходе Второй мировой войны. Поэтому тогда же создан Спецкомитет № 1 во главе с Л. П. Берией по производству атомной бомбы, а затем – Спецкомитет № 2 по ракетостроению во главе с Г. М. Маленковым, который назначил главным конструктором новой отрасли С. П. Королёва. В 1946-м американцами был составлен список двадцати советских городов для нанесения по ним ядерного удара, а У. Черчилль призвал в Фултоне к ядерному нападению на СССР, недавнего союзника по антигитлеровской коалиции.

В декабре того же года приняты решения о строительстве в посёлке Верх-Нейвинск Свердловской области завода-813 для получения урана методом газовой диффузии, на Южном Урале – завода-817 (ПО «Маяк») по наработке оружейного плутония, а также о создании Лаборатории № 4 по разработке центрифуг для разделения изотопов урана. В июле 1949-го по плану «Троян» список советских городов, подпадающих под ядерный удар, на 1 января 1950 года, был расширен до семидесяти. Пентагон рассчитывал нанести по СССР удар такой силы, чтобы ответные действия были исключены. Аппетиты росли, и в 1953-м президент США утвердил план атомной атаки уже на триста советских городов, её срок был перенесён на 1 января 1957 года с тем, чтобы страны НАТО подготовили к вторжению в СССР 164 дивизии. Наша страна, разорённая и обескровленная в разрушительной мировой войне, оказалась перед угрозой смертельной опасности и необходимостью мобилизации неимоверных усилий для сохранения нации и государства. В стране создавался мощный комплекс атомных производств, в него включались сотни предприятий, институтов и конструкторских организаций, весь цвет советской науки. Десятки тысяч учёных по всей стране работали над Атомным проектом. Закрытые города атомного профиля вырастали как грибы после дождя, укрываясь в Уральских горах и сибирской тайге. Их насчитывался добрый десяток.

Все силы страны были брошены на создание самой наукоёмкой отрасли, где работы велись без утверждённых проектов и смет, а расходы оплачивались по факту. Атомная отрасль поглощала такой же объём капитальных вложений, как все другие министерства оборонной промышленности. Спецкомитет ГКО наделялся правом привлечения любых ресурсов страны. К исполнению его заданий привлекались смежные предприятия разных ведомств с численностью работающих в сотни тысяч человек. Так рождалось военно-экономическое чудо. Началась ядерная гонка за количеством произведённых бомб. Атомный проект очень дорого обошёлся государству, но именно он на долгие годы обеспечил мир на земле.

В марте 1954-го ЦК КПСС и СМ СССР приняли решение о строительстве в Ангарске крупного промышленного комплекса (завода-820 с указанием адреса: почтовый ящик 79) по химической переработке природного урана и разделению изотопов урана методом газовой диффузии. Сегодня он известен как Ангарский электролизно-химический комбинат (АЭХК). Роль и значение ангарского комбината в том, что он принял на себя максимум энергетических и технических затрат на создание уранового материала, тогда как его доводка осуществлялась на других предприятиях страны. Атомный гигант потреблял половину электроэнергии, вырабатываемой Иркутской ГЭС, и для его развития потребовалось строительство на Ангаре ещё более мощной Братской ГЭС. Кроме того, в состав комбината в статусе цеха входила крупнейшая в стране миллионная ТЭЦ-10.

До сих пор население Приангарья живёт слухами о «подземном заводе», таинственной «десятке», где производится «что-то несусветное». Эти слухи и домыслы появились от неизвестности, строжайшего режима секретности производства. Сегодня же завеса над некоторыми тайнами приоткрыта, и общественность не только может, но и должна знать реальную обстановку прошлого и настоящего, роль и вклад ангарских атомщиков в создание боевого и мирного урана. Надеюсь, эти воспоминания о начальном этапе развития атомной отрасли будут интересны не только атомщикам, но и широким читательским кругам.

Часть 1
Атомный проект СССР

В ракетно-ядерном комплексе СССР хозяйничал триумвират, прозванный для краткости и по условиям неразглашения, группой трёх «К». За первой буквой «К» стоял Курчатов («Борода»), научный руководитель Атомного проекта. В числе основных претендентов на эту важнейшую роль были учёные с мировым именем, академики А. Ф. Иоффе и П. Л. Капица, но В. М. Молотов, тогдашний первый заместитель председателя Совета Народных Комиссаров, остановил свой выбор на молодом и малоизвестном Игоре Васильевиче Курчатове. В марте 1943-го он был утверждён руководителем проекта. В 1948-м на заводе-817 (Челябинск-40) пущен реактор для наработки плутония, положивший начало атомной отрасли Советского Союза. Курчатов получил здесь крупные дозы облучения, в результате чего его здоровье было сильно подорвано. Опыт отзывался тяжёлыми последствиями, результат ставился выше ценности жизни. Первый год на заводе работали без дозиметров. Ликвидация аварийных ситуаций производилась вручную. В качестве «защиты» получали по сто граммов спирта. Ефим Павлович Славский, главный инженер завода-817, позднее – министр Минсредмаша, вспоминал: «Решалась судьба урановой загрузки <…> самой дорогой ценой – путём неизбежного облучения персонала. С этого часа весь мужской персонал объекта, включая тысячи заключённых, проходит через операцию выемки труб. В общей сложности было извлечено и вручную переработано тридцать девять тысяч урановых “блочков”». Курчатов тогда первым шагнул в ядерное пекло. Первая отечественная атомная бомба была собрана в Арзамасе на челябинском плутонии; корпус бомбы изготовили неподалёку от Челябинска, в Кыштыме. Созданием ракет занимался отец отечественного ракетостроения Сергей Павлович Королёв, обозначенный вторым «К». В 1938-м он, уже известный конструктор ракет, был арестован, подвергался допросам, на которых ему сломали челюсти, и отправлен на колымские золотые прииски. Другой арестант, конструктор самолётов Андрей Туполев, затребовал оттуда золотодобытчика Королёва в своё распоряжение и привлёк его в казанском конструкторском бюро, а попросту – в тюремной «шарашке», к разработке фронтового штурмовика Ту-2 и лучшего во Второй мировой войне пикирующего бомбардировщика Пе-2. Тоже полезная работа. Королёв – провидец и первопроходец целого ряда основных направлений ракетного вооружения и космической техники.

Ну а третьим «К», ответственным за то, чтобы доставлять ракеты точно до места назначения, стал космический теоретик М. В. Келдыш. Вместе с Королёвым он работал над созданием и пуском первого искусственного спутника Земли. Главными направлениями деятельности трижды Героя Социалистического Труда Мстислава Всеволодовича, математика высочайшего уровня, были ракетодинамика и небесная механика. Так был образован советский конвейер создания атомного оружия, ракетных установок с ядерными боеголовками и системы их запуска в заданном направлении, что предотвратило Третью мировую войну с катастрофическими последствиями для всей планеты. Мир стал биполярным. В 1949-м в Советском Союзе было произведено испытание атомной бомбы, что охладило амбиции Америки, видевшей себя властительницей послевоенного мира. Президент США долго не мог поверить, что «азиаты могли создать такое сложное оружие, как атомная бомба». Его можно было понять, ведь для создания атомного оружия требовалась мобилизация всего комплекса естественнонаучных знаний человечества. Созданное в СССР оружие относится к социально-техническим феноменам. Академик Ю. Б. Харитон отмечал, что на этапе военных лет роль разведки в создании советского атомного оружия была первостепенной. Команда Курчатова, опираясь на разведданные, шла кратчайшим путём. Первая советская атомная бомба РДС-1 оказалась точной копией американской, собранной по Манхэттенскому проекту; знал бы о том американский президент – меньше бы удивлялся. Или больше. Но в последующие годы на первые роли у нас вышли собственные разработки.

В октябре 1952-го американцы первыми взорвали термоядерное устройство, но это было наземное лабораторное сооружение, размещавшееся в двухэтажном здании, а через десять месяцев, в августе 1953-го, советские атомщики взорвали на Семипалатинском полигоне более мощную водородную бомбу, пригодную для военного применения, перехватив пальму первенства у обескураженных американских ястребов. Государственной комиссии открылось тогда адское зрелище. Когда рассеялся взметнувшийся в небеса грандиозный гриб, втянувший в себя все, что находилось в эпицентре взрыва, металлическая башня вместе с массивным бетонным основанием исчезла: она попросту испарилась вместе с бетоном и железом. «Чудовище», – выдохнул присутствующий на испытаниях Сергей Павлович Королёв. Ему, главному конструктору ракетной техники, предстояло обеспечить доставку «чудовищ» в любую точку земного шара. Игорь Васильевич Курчатов, уроженец Челябинской области, всю жизнь посвятил физике атомного ядра. Первый ядерный реактор, запущенный в 1946-м, первая атомная станция в Обнинске, взрыв первой советской атомной бомбы – это всё он, академик Курчатов, создатель школы советских физиковатомщиков. Он же руководил работами по исследованию термоядерной реакции. В феврале 1960-го приехал в санаторий Барвиха навестить друга, академика Юлия Борисовича Харитона. Во время беседы на скамейке парка сердце Игоря Васильевича остановилось. Курчатову было пятьдесят семь лет. А в 1966-м на хирургическом столе остановилось сердце Королёва, которому не исполнилось и шестидесяти. Операцию по удалению язвы желудка, считавшуюся пустяковой, проводил министр здравоохранения академик Петровский, но при вскрытии он увидел тяжелейшую саркому, для устранения которой в операционной не имелось ровно никаких средств. Где была дооперационная диагностика? Изношенное сердце Сергея Павловича не выдержало многочасовой операции, проводимой в допотопных условиях. Медицина не сделала ничего, что от неё требовалось для сохранения здоровья выдающихся учёных и создателей ракетно-ядерного щита державы. Академик Келдыш, пятнадцать лет возглавлявший Академию наук СССР, непомерными нагрузками был доведён до тяжелейшей депрессии и психологического расстройства.

В 1978-м он умер в своём гараже то ли от остановки сердца, то ли от угара автомобильных выхлопов.

Три великих «К»: С. П. Королёв, И. В. Курчатов, М. В. Келдыш

* * *

Строящийся город Свердловск-44 и старинный посёлок Верх-Нейвинск, основанный в 1769-м, располагались по разные стороны большого пруда, а между ними, на плотине, стоял демидовский металлургический завод. В посёлке сохранились старинные дома с затейливой резьбой, пожарная каланча и прекрасное здание школы царских времён. С наступившим летом следующего года наша семья Ведровых, откликнувшись на призыв правительства, перебралась из Артинского района Свердловской области в город-новостройку. Мой отчим, вернувшийся с дальневосточного театра военных действий против Японии, имел четыре класса образования сельской школы, но двинулся в город, которого ещё не было, устроившись в пожарную команду, которая уже была. Корову за двести километров от нового поселения родители привели пешим ходом, используя её в качестве вьючного животного мощностью в одну коровью силу.

В декабре 1945-го решением Совета народных комиссаров СССР в посёлке Верх-Нейвинск, что под Свердловском, началось строительство завода № 813 (Уральского электрохимического комбината) для производства обогащённого урана. Выбранное место считалось одним из красивейших на среднем Урале. Великолепное озеро Таватуй, соединённое протокой с Верх-Нейвинским прудом в окружении пологих горных возвышений, неоглядно простиравшихся до самого горизонта. Скальные творения природы: Заплот-камень, Семь братьев, Висячий камень – позволяли этим местам претендовать на звание уральской Швейцарии. В предвоенные годы руководство Уралмашзавода, гиганта советских пятилеток, приступило к строительству в районе Верх-Нейвинского озера санатория «Уральский машиностроитель». Из Свердловска сюда стали ходить дачные поезда, но благие планы возведения уральского города-курорта перечеркнула война, распорядившаяся приступить к разбивке промышленной площадки для производства лёгких сплавов рядом с демидовским металлургическим заводом. Возле Уральской горы появился посёлок Фанерный из домиков, стены которых засыпали опилками и с двух сторон обшивали фанерой. Получалось дёшево и сердито. Качество жилья улучшалось за счёт сборно-щитовых бараков, а центральная улица украсилась двухэтажными домами оригинальной застройки из деревянного бруса. Эти раритеты сохранились до наших дней как памятники военной эпохи, ставшие украшением города.

Не успели на заводе расплавить лёгкие металлы, как незавершённое строительство было передано Наркомату авиационной промышленности; но и авиацию в конце войны сместила программа Атомного проекта СССР. В 1942-м президент США подписал распоряжение о строительстве заводов по производству боевого урана и плутония, тогда как Советский Союз все ресурсы бросал в пекло Великой Отечественной войны против объединённой Европы. За Сталинградской битвой развернулось Курское сражение, а советская разведка выложила на стол Главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР детальное описание сверхсекретной американской атомной бомбы неслыханной мощности, находившейся в стадии сборки. На Манхэттенский проект трудились сто тридцать тысяч участников атомных разработок, громадный коллектив учёных западной коалиции, в составе которых насчитывалось двенадцать нобелевских лауреатов. Казалось, заокеанская атомная мощь неотвратимо сметёт первое в мире социалистическое государство.

В 1946-м на Верх-Нейвинской площадке началось строительство завода № 813 по производству обогащённого урана. Полуразрушенная страна не обладала необходимыми экономическими и техническими возможностями, но была поставлена задача в минимальные сроки построить суперкомбинат и современный город при нём. На стройке господствовал ручной труд. На балансе Верх-Нейвинского Стройуправления № 865 имелось три действующих паровоза, семьдесят автомобилей и 298 лошадей. В следующем году страна подкрепила строителей несколькими экскаваторами, затем – четырьмя бульдозерами. Чем могла. Первых строителей размещали в дощатых бараках, оборудованных нарами в два яруса и заглубляемых в землю до метра. Первым директором предприятия назначен А. И. Чурин, научным руководителем – академик И. К. Кикоин.

Правительство напрягало силы для срочного ввода важнейшей стройки, от которой зависело существование государства. Заявки на поставку грузовых вагонов и платформ исполнялись в течение суток, а их продвижение по стране обеспечивалось со скоростью не менее четырёхсот километров в сутки; для того времени это был фантастический предел. За скоростную доставку отвечало Министерство путей сообщения. Первыми на стройку, как всегда, прибыли заключённые, пионеры великих строек, и город, а с ним и предприятие, росли буквально на глазах. Дополнительную рабочую силу, заменяющую технику, возили из соседних сел Рудянка и Шурала вагонами, известными в народе как «Экспресс-Кизима». На станции Свердловск-Сортировочная резко возросли объёмы перевозок, что не могло остаться незамеченным постороннему глазу. Только диффузионных машин завезли в количестве семи тысяч единиц, а материалы и вспомогательное оборудование поставляли десятки предприятий. Требовалось прикрытие, которое взяло на себя ведомство Берии, присваивавшее «секретным» поездам серию «7000», под которой в СССР возили заключённых.

Зарубежная разведка к переброскам арестантов из конца в конец страны относилась равнодушно.

Стройку одновременно вели десятки тысяч строителей и заключённых, осуждённых по «бытовым» статьям. Жители, ограждённые от внешнего мира заборами с колючей проволокой, будто и сами заключённые, в качестве компенсации за причиняемые неудобства имели улучшенное снабжение и повышенный коэффициент заработной платы. Первые магазины открылись по улице Победы и назывались один «деревянным», для промышленных товаров, другой «каменным», торговавшим продовольствием. На прилавках «каменного» магазина лежали горы красной и чёрной икры на развес по четыре рубля с полтиной за килограмм. Деликатесы черпали поварёшками из бочек в тару покупателей. Пётр Ильич, мой замечательный отчим, испробовав зернистую новинку, сказал, что такой пакости он ещё в рот не брал. Огромные квадратные куски сливочного масла по заказу покупателей продавщицы резали большим ножом. Масло было настоящее, не то, которое ныне называют сливочным.

Руководство города, насколько удавалось, не забывало об удовлетворении культурных запросов горожан. Напротив теперешнего вокзала, прямо среди леса, работала танцплощадка под духовой оркестр. В первые годы функции культурных заведений исполняли столовые. Вечерами в них показывали кино, проходили званые семейные и корпоративные торжества или открывались танцевальные площадки. С наступлением темноты воинская часть устраивала кинопоказы в уличных дворах, натягивая простыни на стенах домов. Зрители приходили со своими стульями и табуретами, устраивая смотровые сеансы на свежем воздухе.

В исправительно-трудовой колонии была поставлена добротная художественная самодеятельность. Профессиональные артисты, лишённые свободы, ставили спектакли, концерты и даже оперетту Кальмана «Сильва». В клубе «Строитель» платные концерты заключённых проходили при аншлаге. Зрители вызывали на бис артистов, а те выходили и раскланивались под дулами автоматов в руках солдат охраны, не покидавших сцену и гримёрные. Театральный антураж с огнестрельным оружием напоминал о неразрывной связи сценических иллюзий с суровой реальностью и дисциплинировал присутствующих.

Затем в городе стали появляться специализированные учреждения культуры и искусства. Уже в 1949-м, аккурат под тридцать вторую годовщину Великой Октябрьской Социалистической революции, был построен шикарный кинотеатр «Родина» сразу на два зала – голубой и коричневый. В следующем году товарищ Сталин подписал постановление о строительстве в малонаселённом Свердловске-44 театра оперетты. Поручение вождя было исполнено за одиннадцать месяцев, к тридцать четвёртой годовщине Великого Октября. При этом сооружение театра появилось раньше, чем поселение получило статус города. Первые труппы провинциального театра составляли корифеи из Ленинграда и Москвы. Отчего бы нет, если их зарплата финансировалась из федерального бюджета и в разы превышала достаток служителей Мельпомены в соседних городах. Они значились работниками комбината, а в графе «должность» было написано: «артист цеха номер такой-то». В 1955-м введён в строй великолепный ДК комбината, а через пару лет – театр кукол, и оба, как по заказу, к очередной годовщине Октября.

Улица Зелёная, на которой прошли мои школьные годы, стояла вдоль высокого забора исправительно-трудового лагеря ИТЛ-100 и выходила на посёлок Западный, где селили после освобождения исправившихся зэков, там был ближайший к нам магазин, хотя и без икры. Своим началом улица упиралась в лагерное кладбище; где по ночам закапывали умерших заключённых. Закапывали неглубоко: из могильных бугорков торчали развалившиеся гробовые доски и кости упокоенных. Сегодня на том месте мемориал, пусть даже не захороненным горемычным людям, а погибшим воинам Великой Отечественной войны. Сочтутся славою. С четвёртой стороны улицу прижимал главный уральский хребет, куда гоняли на пастбище коров. Со всех сторон экзотика.

Через кладбище мы ходили коротким путём в школу-семилетку, что по улице Первомайской, а вечерами, когда зэков выводили на просмотр кинофильмов, от юных киноманов охранникам не было житья. Мы, отчаянные мальчишки, лезли в колонию через забор и по подкопам под ним, прятались от охранников в ногах у заключённых, забирались на сцену с задней стороны экрана: страсть к искусству кино была неистребимой. Не отставали и девчонки. Амнистией 1953-го три четверти осуждённых были освобождены, и многие остались в городе, устраивались на работу, хорошо освоенную в колонии; некоторые успешно продвигались по службе. Работодателей устраивало дисциплинированное и закалённое пополнение.

В пятидесятых годах на городских улицах можно было встретить Героя Советского Союза Степана Неустроева, командира батальона 150-й стрелковой дивизии, штурмовавшего рейхстаг. Это разведчики его батальона Егоров и Кантария водрузили над фашистским логовом Знамя Победы, ныне хранящееся в Центральном музее Вооружённых Сил России. На предприятии уральских атомщиков Неустроев работал слесарем, затем – комендантом заводской охраны. Все жители знали этого крепыша с рябоватым лицом, одетого в форму майора внутренних войск. Вскоре он перебрался ближе к своей малой родине, из Свердловска-44 в Свердловск-45, будущий Лесной, тоже закрытый город.

* * *

В 1943-м Исааку Константиновичу Кикоину было поручено создание диффузионной технологии, при разработке которой выявились три принципиальные задачи: подобрать технологически пригодное соединение урана, изготовить делящий фильтр с минимальными отверстиями под молекулы и сконструировать компрессор перекачки газовых потоков. При выборе уранового соединения остановились на гексафториде урана, способном при нагревании возгоняться без плавления. Академик отвечал за изготовление фильтров по методу спекания мелкодисперсного порошка. Конструирование диффузионных машин одновременно было поручено особым КБ Кировского завода (Ленинград) и Горьковского завода ГАЗ. Научную деятельность Кикоина в урановом проекте иначе, как грандиозной, не назвать. Он отец двух основополагающих технологий обогащения урана: газодиффузионной и центробежной. Как только Кикоин разработал и поставил на ноги диффузионное производство, так в 1954-м был назначен научным руководителем центробежного метода. Обе сложнейшие научно-технические задачи Кикоин, сочетающий таланты учёного и инженера, выполнил на высочайшем уровне.

Его по праву можно ставить четвертым в ряду трёх великих «К». Три года спустя диффузионный завод Д-1 произвёл материал с обогащением урана в 75 %, что было недостаточно для бомбы, но уже 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне был произведён взрыв атомной бомбы, собранной на плутонии челябинского комбината № 817 (ПО «Маяк»).

Пуск первого диффузионного завода (Д-1) к числу триумфальных не отнести. Завод, состоящий из полутора тысяч машин ОК-7, в 1949-м вырабатывал уран, но в катастрофически малых количествах, по сто граммов в сутки. Производство разрасталось, а впереди него, как снежный ком, нарастали проблемы. Вакуум не держался, коррозия сбивала процесс, при термическом расширении на компрессорах разрушались подшипники. В итоге всех неполадок концентрация урана застряла на уровне семидесяти процентов, тогда как надо было получить девяносто и даже больше. Продукцию приходилось дорабатывать на заводе-814 (Свердловск-45) с применением электромагнита-гулливера весом в три тысячи тонн и высотой в двадцать один метр. В поле такого магнита газовый поток урана делился на пучки тяжёлого и лёгкого изотопов. Словом, тот же масс-спектрометр, только гигантский. Стало ясно, что модель ОК-7, первоначально называвшаяся ЛБ-7 (Лаврентий Берия-7), себя не оправдала, надо заменять.

В то же время на стол Сталину ложились донесения разведки о том, что американцы приступили к серийной сборке атомных бомб. Их диффузионный завод К-25 в Окридже работал с марта 1945-го. В Кремле – гнев и буря!

В этой чрезвычайной обстановке летом 1949-го состоялся приезд в Верх-Нейвинск председателя Спецкомитета Берии, прихватившего с собой Курчатова и других ответственных лиц. Машину для передвижения по городу московский шеф не заказывал, потому что она прибыла с ним в отдельном вагоне, а съезжала на платформу по специально сколоченному наклонному помосту. Мы, пацаны, вереницами ходили на экскурсию поглазеть на знатное деревянное сооружение, решив, что ничего особого оно собой не представляло. Покатое изделие на скобах из досок грубой обработки. Лаврентию Павловичу пришлось на месте оказывать практическую помощь руководству комбината. Первым облегчение в работе ощутил директор комбината Александр Леонтьевич Кизима, отстранённый от должности. Его несомненные заслуги не были приняты во внимание. В 1945-м разработку и производство газодиффузионных машин (ГДМ) руководство страны поручило ленинградскому Кировскому заводу. Тогда директором там работал Кизима, поставивший выпуск ГДМ на поток, за что коллектив ленинградских машиностроителей награждён орденом Ленина. Ему же поручили заняться их монтажом и в 1948-м перебросили из северной столицы в уральскую глухомань. Его фамилия была на слуху у всего городского населения. Посланник из Ленинграда уверенно подтянул и завершил строительство комбината, запустил его в строй, но технология оказалась сырая. Кизима, оставшийся не у дел, трагически погиб в сорок пять лет.

Другим причастным лицам на выявление причин технологического сбоя Берия дал срок три месяца, хотя общая картина прояснилась; Лаврентию Павловичу доложили, что вместо «семёрки» будет поставлена машина «Лаврентий Берия-6», которая не подведёт. Вместо прощания грозный инспектор бросил короткую фразу «иначе пеняйте на себя» и уехал в том же вагоне. От крутой расправы заводчан спасло наличие резервного варианта сборки атомной бомбы на плутонии, полученном на курчатовском реакторе в Челябинске. Её и взорвали. Год ушёл на переоборудование завода, который был повторно пущен в 1950-м и проработал ещё пять лет. Правительство тоже не дремало, издало постановление о строительстве в Свердлов-ске-44 нового завода Д-3, оснащаемого более совершенными машинами типа Т-45, Т-47 и Т-49 с трубчатыми фильтрующими насадками. Завод располагался в цехе № 24 и строился два года. Вопрос вопросов – какую кандидатуру предъявить Правительству для утверждения на ключевую должность начальника цеха-24? Достойных людей было хоть пруд пруди, но нужен был гигант ума и организаторских способностей. Выбор пал на Виктора Новокшенова со среднеспециальным и неоконченным высшим образованием, уже девять месяцев трудившегося на рабочей должности аппаратчика. Обучался он в Уральском политехническом институте не на физика-ядерщика, а на энергетика, но по учебной программе шёл с отличием. В своё время Виктор Фёдорович Новокшенов, будучи диспетчером Уралэнерго, угодил в обкомовский список перспективных работников и был переведён на строящийся атомный объекта в Свердловске-44. Это случилось в 1949-м. Правительство утвердило кандидатуру выходца из рабочего класса, посчитав, что в аховом положении на урановом заводе без диктатуры пролетариата не обойтись. Новый завод пущен в 1951-м. На нём получали оружейный уран с требуемой концентрацией девяносто процентов. В том же году была взорвана первая советская бомба на нём.

Урал – кузница кадров. Так повелось со времён Петра Великого, что он с его предприимчивым народом и богатейшими природными ресурсами стал опорным краем державы. Здесь знаменитый род Демидовых владел двумя десятками металлургических заводов; уральские пушки крепили мощь русской армии. Тяжёлое машиностроение – это тоже Урал, а после Великой Отечественной войны здесь же ковался ядерный щит СССР.

Крестьянское детство Николая Петровича Габова было нелёгким, трудовым. В деревне Сергино, что под Пермью, он окончил школу-семилетку и в 1941-м, в возрасте четырнадцати лет, возглавил девчоночью бригаду на лесоповале. Состав бригады был подростковый, а нормы выработки – без скидок на возраст. Фронт колхозных работ парнишке накатывал по сезону – посевная, покос, уборочная и снова лесоповал. Так прошли три военных года, а за ними – курсы подготовки молодого бойца. Оттуда кого-то направляли в действующую армию, а Николая направили в училище по специальности столяра-краснодеревщика. Страна загодя готовила специалистов для восстановления разрушенного народного хозяйства. Летом 1948-го Габова вызвали в Пермский обком партии, где он находился на особом счету, и дали анкету для заполнения, не объясняя, куда, зачем и кому она понадобилась. Анкета ушла по назначению, а ему вдруг предоставили внеочередной отпуск без права смены места жительства, который прервался так же неожиданно, как и начался. Снова обком, где получены подъёмные и дана команда в составе некой группы прибыть в Свердловск и позвонить по определённому телефону, где скажут, что делать дальше. Не жизнь, а какой-то детектив. По телефону группу неизвестного назначения отправили ещё дальше, на берег Верх-Нейвинского пруда, сооружённого пару веков назад Демидовыми. Там, среди гор и тайги, за забором с колючей проволокой строился завод и поднимался новый город Свердловск-44. Народу нагнали много, а жить было негде, прилегавший посёлок и соседние с ним были переполнены, но армия заключённых жильё строила быстро.

Мастера-краснодеревщика поселили в школе и принялись обучать специальности аппаратчика оборудования по обогащению урана. Первый производственный опыт Габов получал вместе с академиками И. К. Кикоиным и Ю. Л. Сагаловичем. Обогатительные машинки, прозванные самоварчиками, нужного эффекта не давали и были заменены на устройства улучшенной конструкции, ОК-6, те самые ЛБ-6, о которых говорилось выше. Дело пошло, но в 1957-м Николай в составе группы специалистов из тридцати семи человек получил назначение в Восточную Сибирь, на Ангарский атомный комбинат, где стал участником пуска первой очереди и кавалером ордена Трудового Красного Знамени. Биография Николая Габова – типичная судьба первопроходцев-атомщиков. Весной 2020-го Геннадий Астраханцев издал книгу о ветеранах труда – участниках Великой Отечественной войны, послужившую мне подспорьем при упоминаниях ветеранов ангарского комбината. В последующие годы на Уральском комбинате введено ещё три обогатительных завода, в Томске-7 построен завод Д-6, но и они не решали проблему развернувшейся гонки вооружений. Потому на Ангаре закладывался атомный гигант, оснащаемый такими высокопроизводительными машинами, как Т-56, превосходящими «шестёрки» (ОК-6) по расходам газовых потоков в три тысячи раз, а по разделительной мощности – в шесть с половиной тысяч. Свердловская задача решена, и в 1954-м Виктор Фёдорович Новокшенов отправлен в Ангарск, чтобы раз и навсегда решить урановый вопрос в противостоянии с Америкой.

* * *

Сталин наделил Спецкомитет по надзору за атомной промышленностью невиданными ранее властными полномочиями. В его деятельность не имели права вмешиваться никакие государственные органы. Госплан, Госснаб и Госстрой СССР безоговорочно принимали заявки элитной отрасли для исполнения. Партийный контроль был ограничен. На основных предприятиях отрасли действовали политотделы и парторги ЦК ВКП(б), которыми фактически управляли руководители Спецкомитета и профильные отделы ЦК партии. Спецотдел № 1 обеспечивал защиту секретной документации, отдел № 2 – пропускной и внутриобъектный режим. На охране закрытых предприятий и технологий стояли спецмилиция, спецпрокуратура и КГБ.

Был введён институт уполномоченных Совета Министров СССР, наделённый большими правами и подчиняющийся непосредственно Лаврентию Берии. За невыполнение плановых показателей или отдельных ответственных заданий виновных ожидали жёсткие административные санкции вплоть до принятия репрессивных мер независимо от занимаемых должностей и чинов. Славский вспоминал, как он, будучи руководителем Минцветмета, был вызван в Спецкомитет за невыполнение задания по изготовлению чистого графита. На отчёте он ощущал себя человеком, который стоит с петлёй на шее в тоскливом ожидании, когда из-под него вышибут стул.

После смерти Сталина, в июне 1953-го, Берия был устранён и атомная империя как политическая система ликвидирована; Спецкомитет и институт уполномоченных Совмина упразднены. Первое Главное Управление при Спецкомитете было преобразовано в Министерство среднего машиностроения, его первым министром назначен генерал А. П. Завенягин, прекрасный организатор и беззаветно преданный государственным интересам человек. Он умер от лучевой болезни пятидесяти пяти лет отроду.

Номерные города (Свердловск-44 и другие) считались городскими районами тех областных центров, к которым они приписывались. Пять из десяти засекреченных городов Минсредмаша были размещены на Урале неслучайно: за годы войны территория «каменного пояса» превратилась в мощный промышленный регион СССР. Сотни эвакуированных и местных предприятий союзного значения, наличие квалифицированных кадров, богатые природные ресурсы и широкие возможности обеспечения режима секретности не оставляли руководству страны выбора. Жизнь в закрытых городах складывалась по нормам «развитого социализма»: абсолютный общественный порядок, обеспечение социальными услугами и качественное снабжение товарами гарантировали спокойную и благонадёжную жизнь населения.

В советские времена жители закрытых городов давали подписку о неразглашении места проживания и любых сведений о них. Эту подписку довелось выполнять и директору ангарского атомного комбината Новокшенову, когда поэт Константин Симонов в дни работы XXIV съезда КПСС заинтересовался, откуда он да кто такой. «Я сибирский крестьянин», – ответил засекреченный директор. Так ему и поверили.

1957 год. Закрытый город под Свердловском, в котором мне, выпускнику школы, пришлось впервые услышать таинственное слово «вертушка». Они уже работали в количестве трех тысяч единиц в режиме испытаний в Опытном цехе № 20 завода-813. На вертушках, правильно – газовых центрифугах (ЦФ), в условиях вакуума «активный» уран-235 отделяется от «пассивного» урана-238, где цифры означают количество нуклонов в изотопах. Сколько может весить атом? Ничто. А нейтрон? Ничтожество. Вот и требовалось два ничто, отличающихся тремя ничтожествами, отделить одно от другого.

В 1952-м Правительство возложило на особое КБ Кировского завода (Ленинград) задачу по разработке промышленной центрифуги, а через пять лет на уральском комбинате (УЭХК) заработал Опытный завод, ещё через пять, в 1962-м, – вошёл в промышленную эксплуатацию центрифужный цех-53. В этой машине сила тяготения земли превышается в сотни раз, в результате чего «тяжёлые» изотопы отбрасываются к периферии корпуса, а «лёгкие» собираются ближе к оси. Получился сепаратор, только не молочный, а со скоростью вращения ротора в полторы тысячи оборотов в секунду и даже более. Да, в секунду, здесь опечатки нет, скорости немыслимые и запредельные. Русский «ядерный волчок» разгоняется на обыкновенной рояльной струне, ставь да разгоняй, но хитрость состоит в особой методике её закалки, без которой центрифуга так и останется роялем. Степень деления на отдельной обогатительной единице чрезвычайно низкая, поэтому собирается последовательная цепочка из сотен тысяч компактных «сепараторов». Так в СССР сложились и тридцать лет существовали две технологии уранового производства – диффузионная и центрифужная.

В 1954-м Уральский электрохимический комбинат был награждён орденом Ленина, а Новоуральск получил статус города, но ещё сорок лет жил под чужим именем Свердловска-44. Он строился по единому генплану, гармонично вписывался в горный ландшафт, превращаясь в город-жемчужину. В начале памятных пятидесятых годов город посетил М. Г. Первухин, председатель инженерно-технического Совета при Спецкомитете по Атомному проекту. Прекрасный оратор, он держал часовую речь на центральной площади, заполненной горожанами до отказа. Зима, мороз, на площади полная тишина, когда муха пролетит – не услышишь, пусть она и белая. Мы, школяры, были, конечно, в первых рядах митинга, ведь наша школа № 41 стояла рядом с площадью, хотя министерская речь нас мало впечатлила.

А вот «биографическая справка» центральной городской улицы оказалась забавней некуда. Поначалу она называлась улицей Победы – в честь недавнего триумфа советского народа в Великой Отечественной войне. Название прижилось и вполне устраивало людей, но властям понадобилось угодить набравшему политическую силу Лаврентию Берии, ведь он, надзиратель за Атомным проектом, лично приезжал на уральский первенец атомной промышленности. Учитывалось и то обстоятельство, что Лаврентий Павлович первым держал похоронную речь на смерть Иосифа Виссарионовича, а значит, на смену ушедшему грузинскому вождю шёл другой грузин. Помню ту речь, даже не самую речь, а сильный грузинский акцент, с которой она произносилась. Горожане только и обсуждали этот акцент. Вот и настал день, когда удивлённый народ увидел на металлических вывесках вчерашней улицы Победы грозное имя Берия.

Городские жители стали привыкать к новому названию улицы, как вдруг словно гром среди ясного неба в июне 1953-го на них обрушилась оглушительная новость о том, что в руководство первого в мире рабоче-крестьянского государства прокрался агент мусаватистской разведки и международного империализма Берия. Это верный ленинец Никита Хрущёв вывел на чистую воду коварного врага, прервав его затянувшиеся козни против советского народа. Но какова оплошность местных властей, не разглядевших под маршальской личинкой заклятого врага! Не загреметь бы вслед за Лаврентием в места не столь отдалённые!

Сбившись с ног, коммунальщики в одночасье содрали с домов улицы-хамелеона вражьи железки и замерли в ожидании нового заказа. Политическое дело требовало срочного решения, а потому в считанные дни оно было принято в пользу товарища Сталина, имевшего прямое отношение к процветанию города атомщиков. Ведь Иосиф Виссарионович лично разрешил здешнее строительство шикарного здания театра оперетты, по нормативам предназначавшегося для городов с населением в триста тысяч человек, тогда как в городке-посёлке их насчитывалось в десять раз меньше. Центральная улица обратилась в символ дорогого и мудрого вождя, чей прах покоился рядом с его учителем, Лениным, в мавзолее Ленина-Сталина. Едва обстановка успокоилась, как в 1956-м на двадцатом съезде КПСС неугомонный Никита Хрущёв взбаламутил страну разоблачением культа личности отца всех народов. Вождь-бутафория! Такое коленце выкинул Никита, когда-то отплясывавший гопака на званых ужинах Хозяина.

Наступил час истины. Новая ошибка категорически исключалась. Но чьё же славное имя выбрать из галереи беззаветных борцов за народное счастье? Не Никиту ли Сергеевича, верного ленинца, вносить в уличную летопись уральских атомщиков? А вдруг и он не того поля ягода? Но вот выход!

Имя бессмертного Ленина – символ верности в качающемся мире! Тоже не ангел, но где их искать, не на небесах же?

Улица Ленина и сегодня уживается в городе с улицами имени директоров УЭХК Чурина, Савчука, Корнилова, академика Кикоина, учёного-атомщика Жигаловского…

* * *

Следующее событие года относится к катастрофам в масштабе мировой атомной отрасли. Ему было предписано случиться на заводе № 817 (комбинат «Маяк»), возведённом в городе-новостройке Челябинск-40, где на атомных реакторах синтезировали плутоний-239 (Pu-239), несуществующий в природе химический элемент. Для этого отработанный на обогатительном производстве уран-238 облучали нейтронами, пока исходный изотоп не превращался в плутоний-239, который извлекали химическим путём, затем в металлургическом цехе получали металлические заготовки и обтачивали их в форме полусфер для ядерных бомб.

Строительство комбината «Маяк» началось в ноябре 1945-го, сразу же после разгрома Японии. На стройку привлекли около сорока тысяч строителей и монтажников, среди которых преобладали зэки, спецпереселенцы и трудармейцы. Под реактор горизонтального типа, который действовал в США, был намечен котлован глубиной восемь метров, но главный конструктор проекта, Николай Антонович Доллежаль, будущий академик и дважды Герой Социалистического Труда, предложил вертикальную схему реактора, что значительно упрощало условия эксплуатации, которая и была принята к исполнению. Пришлось доводить глубину котлована до пятидесяти четырёх метров; на заключительной стадии в нём работало одиннадцать тысяч землекопов. Зима, грунт наполовину из скальных пород, обеспечение плохое, питание ещё хуже. Применялось много ручного труда, хотя работали пять тракторов, которым помогали танки со снятыми башнями. Механизация – отбойный молоток. В ходу кайлы, лопаты и тележки; конный парк насчитывал три тысячи лошадей. Размещались на первых порах в землянках по сто человек. Под жильё приспособили цементный склад, конюшню, бараки исправительно-трудовой колонии и пионерлагерь. Для больных имелся медицинский центр, оборудованный в гусятнике. С той поры весь мир принял конструкцию атомных реакторов вертикального типа. На стройке действовал круглосуточный режим труда, но сроки строительства катастрофически срывались.

Приехал Берия и первым делом отстранил от руководства Ефима Славского, но кому доверить объект, если подготовка атомщиков ещё и не начиналась? Специалистов катастрофически недоставало. Привлекли опытных управленцев оборонной и тяжёлой промышленности. Правительство поручило ведение стройки директору Уральского завода тяжёлого машиностроения Борису Глебовичу Музрукову, наладившему в годы войны серийное производство танков Т-34. Его заместителем был назначен директор Норильского комбината А. П. Завенягин. В команду руководства заводом ввели бывшего наркома танковой промышленности Вячеслава Александровича Малышева и бывшего наркома боеприпасов Б. Л. Ванникова. Научным руководителем завода стал Курчатов. Сегодня трудно представить, как в тех адских условиях была решена невероятно сложная задача. Генеральный директор корпорации «Росатом» Алексей Лихачёв пишет: «Поражает, как при отсутствии кадров в разрушенной войной стране за год и девять месяцев был построен завод 817 и наработан плутоний для испытания атомной бомбы?»

В июне 1948-го на заводе 817 (комбинат «Маяк) состоялся пуск реактора А-1 (Аннушка). Эта дата считается днём рождения комбината, но сюрпризы ожидали атомщиков один за другим. Коррозия разъедала трубопроводы, что приводило к авариям. Урановые блоки плавились, спекаясь с графитовыми стержнями замедлителей. Повреждённые участки приходилось разбивать и вручную удалять отходы совковыми лопатами, при этом персонал завода получал большие дозы облучения. Деятельность предприятия новой отрасли негативно отражалась на окружающей среде. Прежде всего, она состояла в сбросе жидких радиоактивных отходов в реку Теча в количестве примерно трёх миллионов кюри с облучением ста двадцати четырёх тысяч человек, проживающих в речных долинах (1949–1951 годы). На втором этапе загрязнений мощностью двадцать миллионов кюри проявил себя взрыв ёмкости с отходами, когда в 1957-м под воздушным шлейфом стронция-90 и других радиоактивных элементов оказались двести семьдесят тысяч человек. И наконец, ураган 1967-го разнёс радиоактивную пыль со дна высохшего озера Карачай, расположенного на территории комбината, с заражением сорока двух тысяч человек. Работы по консервации озера завершились только в 2015-м.

Среди ликвидаторов аварии 1957-го было немало сибиряков, в том числе из Иркутской области. Вот как те события описывает Олег Павлович Пеньков, мобилизованный в 1959 году в ряды Подразделений особого риска (ПОР) из города Усолье-Сибирское (Стихотворение «Храните память». Печатается в сокращении):

 
Давайте вспомним,
Как в сорок пятом
В ядрёной бомбе
Взбесился атом.
 
 
Он, неделимый,
Делиться начал,
Угрозой миру
Всех озадачил.
 
 
Как Хиросиму,
Как Нагасаки,
Спалить Россию
Взялись вояки.
 
 
Была возможность,
Да опоздали:
Мы щит надёжный
Себе создали.
 
 
И щит наш прочен,
Защита наша,
У «кузьки» очень
Строга мамаша.
 
 
Храните память
На письмах, фотках
О шедших в пламя
В подводных лодках.
 
 
Кто молчаливо
Шагал колонной
По центру взрыва
Землёй прожжённой.
 
 
Уж мы-то знаем
Не понаслышке,
В себе таскаем
«Грибы» и вспышки.
 
 
Нас не придётся
В граните высечь,
Нас наберутся
Десятки тысяч.
 

ПОР – наименование спасательных формирований Вооружённых Сил, КГБ, внутренних и железнодорожных войск СССР, состав которых при выполнении служебных обязанностей подвергался радиоактивному облучению. Они действовали при проведении ядерных испытаний, ликвидации радиационных аварий, при сборе и захоронении радиоактивных веществ. Подразделения особого риска образованы в 1954-м, но о них молчали более трёх десятилетий, и только чернобыльская катастрофа заставила государство признать существование борцов с невидимой смертью.

Производственное объединение «Маяк» ускоренно набирало производственные мощности. В марте 1954-го в нём работало уже шесть атомных реакторов, целый реакторный завод, а вместе с ним строилось ещё два завода – радиохимический для извлечения плутония из облучённого урана и химико-металлургический для его преобразования в металл. Работы по созданию бомбы велись в невероятной спешке, за которой внимание к хранению и утилизации отходов производства было ослаблено. Токсичные жидкие отходы химкомбинат сливал в открытую водную систему рек Теча – Исеть – Тобол и в озеро Карачай, расположенное на территории комбината, а для наиболее опасных отходов было построено хранилище на глубине до десяти метров, где в круглых бетонных отсеках были установлены двадцать стальных баков объёмом по триста кубических метров. Поскольку распад ядерных материалов сопровождается выделением тепла, то во избежание перегрева баков их наружные стенки охлаждались циркулирующей водой. Беда случилась ясным воскресным днём, 29 сентября 1957 года, когда из-за выхода из строя системы охлаждения один из баков рванул так, что Челябинск, расположенный за сто километров, в вечернее время принял красочное свечение неба, вызванное распадами плутония, за полярное сияние. О необычном небесном явлении отозвалась газета «Челябинский рабочий». При взрыве бетонная крышка бака весом в сто шестьдесят тонн улетела на двадцать пять метров. Радиохимический завод для получения плутония, только что построенный, готовили к пуску, когда на него обрушились тонны обломков и чёрного пепла.

Взрыв на комбинате ПО «Маяк», 1957 год

В атмосферу вылетели десятки тонн высокотоксичных радионуклидов, основная часть которых выпала на территории комбината, остальные шлейфом длиной до трёхсот километров покрыли двести населённых пунктов Челябинской, Свердловской и Тюменской областей. В зоне Восточно-Уральского радиоактивного следа (ВУРС), распространившегося на старинную татарскую деревню Багаряк, города Каменск-Уральский, Камышлов и дальше до Тюмени, оказалось двести семьдесят тысяч человек. Полномасштабной атомной буче дали название Кыштымской аварии, хотя близко расположенный город Кыштым к ней не имел никакого отношения. Но как же её называть, если труженики сверхсекретного комбината «Маяк» имели прописку Ленинского района города Челябинска, считаясь жителями областного центра? С середины шестидесятых Челябинск-40 стал называться Челябинском-65, и только в 1994-м он стал Озёрском, тогда и получили его жители озёрскую прописку.

По свидетельству главного инженера комбината Е. И. Микерина, медицина настаивала на закрытии и переносе всего производства, что было равнозначно остановке работ по получению оружейного плутония. Понимая роль и значение комбината в создании ядерного щита страны, его руководство, не дожидаясь столичных указаний, немедленно приступило к ликвидации последствий аварии. Люди тоже понимали свою долю ответственности и без громких призывов, в напряжённом рабочем ритме проявляли обыкновенный массовый героизм. На территории комбината, ни на день не прекратившего работу, повсеместно мыли водой из шлангов здания, оборудование, дороги и город тоже; меняли грунты. Мойка продолжалась год, потоки радиоактивной воды сливались в озеро Карачай. Городская баня работала круглосуточно и без выходных. Микерин писал в воспоминаниях, что в те годы на комбинате насчитывались тысячи профессиональных больных, получивших как внешнее, так и внутреннее облучение, из которых половина не доживала до пенсии. Кадров всегда не хватало, поскольку их постоянно выводили в «чистую зону». Работало много сотрудниц химических специальностей и выпускниц челябинского ремесленного училища, потому как мужчин выбила война. Они исполняли функции самописцев, фиксируя показания приборов, датчики которых были установлены на реакторах. Факт аварии был засекречен, а санитарная зона отчуждения объявлена Восточно-Уральским государственным заповедником, в котором и сегодня ведутся научные работы. ВУРС превратился в ВУГЗ. Над устранением последствий аварии годами работали десятки тысяч ликвидаторов. Через неделю после Кыштымской аварии началось отселение из заражённых посёлков, которое продолжалось два года. Двадцать три населённых пункта снесли с лица земли, за утрату имущества людям на месте выплачивали суммы причинённого ущерба. По воспоминаниям свидетелей событий, урожай овощей сваливали в траншеи и засыпали землёй. Было выселено тринадцать тысяч человек, скот уничтожали. Тема ликвидации последствий аварии легла в основу стихотворения О. П. Пенькова «Челябинск-40» (печатается в сокращении):

 
… Мы ехали долго, большим эшелоном,
Задорно и весело было тогда в нём.
На запад везли нас в неведомы дали,
Куда мы приехали, нам не сказали.
А утром в солдатскую форму оделись
 
 
И, выйдя наружу, вокруг огляделись.
Тут озеро рядом, зовётся Булдымом,
Покинутым было оно, нелюдимым.
В нём рыба плескалась и утки купались,
К нему подходить нам не разрешалось.
Узнали одно – здесь отстойник взорвался.
Он облаком грязным до неба поднялся;
И атомный пепел из облака выпал
И землю, и сёла той грязью засыпал.
Невидимой грязью, без запаха, цвета…
И наша задача – очистить всё это.
А чтобы о взрыве нигде не узнали,
Не разглашать мы подписку давали.
Её много лет соблюдали мы строго,
В тюрьму за огласку грозила дорога.
Молчали, и долгие годы промчали,
Но вот про чернобыльский взрыв закричали.
Под эту шумиху раскрыли газеты
Все бывшие тайны, большие секреты —
Про бомбу, которую здесь создавали,
Про взрыв, о котором нигде не слыхали,
Как скот убивали, сжигали посевы…
Теперь обо всём этом знаете все вы.
Известно сегодня белому свету:
Завод «Маяком» называется этот.
Он будет стоять и светить год за годом,
А мы, маяковцы, мы молча уходим.
Но только память ночью не прогонишь,
И в ней нам не создать запретных зон,
 
 
Но некому сказать теперь: «А помнишь?
Ведь был тогда нас целый эшелон!»
 

Суммарная активность Кыштымского выброса была намного ниже Чернобыльского, но челябинские отходы содержали долгоживущие элементы стронций-90 и цезий-139 с периодом полураспада, за который вещество теряет половину радиоактивности, до тридцати лет. Стало быть, существенную активность эти элементы теряют через сотню лет. С плутонием и того хуже: он распадается тысячелетиями. Официальная информация о техногенной катастрофе в Челябинске-40 была опубликована через тридцать лет, как специально после того, когда активность стронция и актуальность темы снизились вдвое. Подвиг ликвидаторов отражён в кратких строках стихотворения Олега Пенькова:

 
Был тайной скрыт тот подвиг молчаливый,
И потому вины нет вашей в том,
Что в Вечность неизвестными ушли вы,
Прикрыв Россию ядерным щитом.
Что значит «ликвидатор-маяковец»?
Об этом можно было написать
Большую и трагическую повесть,
Ведь не было подписки – забывать.
 

Общая лечебная система к изучению заболеваемости и влияния радиоактивного выброса на здоровье населения не допускалась из-за секретности и закрытых сведений. Трагичной оказалась судьба Татарской Караболки, образованной бежавшими татарами после взятия Казани Иваном Грозным. С той далёкой поры мусульманское поселение процветало, славилось мастеровыми, умельцами, учёными и управленцами, пока не грянул атомный удар. У многих из тех, кто в момент аварии работал в поле, пошла кровь из носа и ушей. При виде зарева сельчане попрятались в домах, решив, что началась война. Собаки выли, глядя на небо, откуда шла невидимая угроза. На следующий день выпал серый «снег», на уборку которого жителей мобилизовали под надзором милиции и солдат. Осадки убирали голыми руками, без каких-либо средств защиты. И уж совсем непонятно было школьникам, которых пригнали на поля, зачем закапывать и хоронить в земле выращенный урожай?

В 1959-м исполком Челябинского областного Совета депутатов принял решение о переселении Татарской Караболки и Багаряка, но его исполнение почему-то не состоялось, и жители были брошены на произвол судьбы. Разрушенная инфраструктура, распущенный колхоз, безработица, онкология и отсутствие чистой питьевой воды. Хлеб выращивался на заражённых полях, скот выгонялся на такие же луга, «эксперимент» продолжался десятилетиями. Население Татарской Караболки сократилось в десять раз, а село обросло семью кладбищами. Американская разведка установила факт уральской аварии, но заокеанская пропаганда молчала, чтобы не ставить под удар общественного мнения собственную атомную программу; они и сами сливали радиоактивные отходы напрямую в океан. Мы, секретные физтехи, узнали о челябинской аварии, не отставая от разведки; тогда я и понял, что за странную картину довелось мне наблюдать на станции Багаряк, ближайшей к комбинату «Маяк». В начале октября родители поручили мне отвезти в деревню к дедам младшую сестрёнку Галинку. Надо было ехать до Михайловска, а дальше автобусом до Поташки, от которой до Челябинской области рукой подать. На свердловской платформе стояли две электрички без опознавательных знаков, на одну из которых, по подсказке молодого человека татарской внешности, мы и сели.

На полпути я почувствовал неладное, вагон практически опустел, но решил ехать до конечной станции и взять билет на обратный путь, всё равно другие электрички не ходили. Приехали в Багаряк. Вокзал старенький, деревянный, тоже пустой.

Кассир продала мне билет и тут же захлопнула окошко. На улице темень, безжизненность, никаких огней, только яркие звезды на небе и собачий вой. Псы изливали неведомую тревогу, посылая в ночную пустоту истошные сигналы бедствия.

Они ведали миру о случившейся катастрофе. А было так, что после взрыва на «Маяке» в Багаряк прибыли облачённые в балахоны дозиметристы и сказали: «Немедленно уезжайте». А куда? С жителей взяли подписку о неразглашении на двадцать пять лет всего того, чего они и знать не знали. Люди и без подписок жили по понятиям сталинских времён и молчали как рыбы. Под утро – мы обратно с заражённой территории, куда молодой татарин отправил меня для расширения кругозора, и где я получил статус ночного свидетеля аварии, вставшей в один ряд с Чернобыльской и Фукусимской. Это было крещение при поступлении на факультет ядерной физики, с окончанием которого мне пришлось вплотную сталкиваться с подобными явлениями, хотя и в пределах производственных зданий.

Часть 2
На закрытом факультете

В октябре 1957-го на ангарском атомном комбинате была пущена первая очередь производства, и одновременно я, студент, приступил к изучению курса по разделению изотопов урана. Уральский политехнический институт имени С. М. Кирова (УПИ), замыкал центральную улицу Свердловска, носившую, естественно, имя бессмертного Ленина. Физико-технический факультет УПИ, для краткости – физтех, имел отдельный учебный корпус по улице Сталина, который строители успели сдать за год до моего поступления. Двери элитного факультета мне открыла серебряная медаль средней школы Свердловска-44. Замечу здесь, что наша группа ФТ-60 была наполовину укомплектована золотыми и серебряными медалистами.

Первые выпуски атомщиков УПИ готовились на ускоренных курсах, куда до 1955-го переводили студентов третьих-четвёртых курсов энергетического, химико-технологического и металлургического факультетов. Курс обучения им продляли на два года. Теорию по физике новобранцы изучали летом – каникулы отменялись – за закрытыми железными дверями. Вход на территорию факультета осуществлялся по отличительным знакам на студенческих билетах. Обязательной была самоподготовка, всего по десять-двенадцать часов занятий в день. Запрещалось посещать рестораны; студентов, замеченных в этих развлекательных походах, с физтеха отчисляли. Требовались аскеты. Не разрешалось также распространяться об учёбе на спецфакультете.

Декан ФТФ Паригорий Евстафьевич Суетин писал в воспоминаниях, что в августе 1949-го на доске объявлений УПИ были вывешены списки студентов вторых-четвёртых курсов ряда факультетов, приглашённых для беседы в первую римскую аудиторию. Туда на сто пятьдесят мест набилось вдвое больше студентов. В президиуме директор УПИ А. С. Качко и трое неизвестных. Директорами назывались тогда руководители вузов, у которых позже приставка «ди» была признана излишней, и директора превратились в ректоров. Директор произнёс краткую зажигательную речь о долге советского человека и предложил студентам здесь же дать согласие на перевод на открывающийся физико-технический факультет. О новой профессии и сам директор был в неведении. Туман, секретность, заводы только строились, но колеблющиеся люди были не нужны. Из зала ушли десять-пятнадцать недоверчивых студентов, остальным раздали обширные анкеты для заполнения.

Студент А. Кокин, выпускник 1954 года, впоследствии доктор физико-математических наук, вместе с сокурсниками был переведён на физтех по другой методике, без предварительного согласия и без права на отказ. Либо согласие, либо отчисление из института. На факультете будущий учёный проявил себя достойно, разработал теорию разделения изотопов урана в ударной газовой среде и приложил к ней математические расчёты. По теории студента, под воздействием газодинамического удара изотопы разлетаются согласно законам массы, остаётся их отбирать из разных точек в разные сборники.

Наше обучение началось с трудового семестра, организованного на казахстанских целинных землях Алтайского края, а именно – в Новоалексеевском совхозе № 2 Бурлинского района. Пока овощи дозревали на полях, нас разместили на окраине совхоза в овощном складе, устроив в нём нары для ночлега. К обиталищу подогнали вагончик под столовую, в котором обязанности поварихи и раздатчицы совмещались в одном лице смешливой целинницы. Завсегдатаи столовой не прочь были разделить весёлый жизненный настрой поварихи, что не осталось незамеченным для её мужа-тракториста. Он подцепил вагончик к трактору и отбуксировал его вместе с поварихой подальше от овощного склада; так и пришлось нам, студентам-целинникам, трижды в день мотать километры по сельским улицам, добираясь до совхозной столовой. На трудовом фронте вчерашние абитуриенты присматривались друг к другу, сплачивались в коллектив, а возвратившись, избрали Зота Тоболкина, прибывшего из группы Советских войск в Германии, старостой, а меня комсоргом.

1957 год был богат на события. О пуске атомного комбината на Ангаре уже упоминалось. Июньским летом члены Политбюро сталинской закалки вздумали сместить с поста Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва, но их затея провалилась и окончилась разгромом «антипартийной группы» Маленкова, Молотова, Кагановича и примкнувших к ним Шепилова и Первухина. В Кремле шла борьба за власть, но народу было не до неё, как и мне, занятому делами по поступлению в институт.

Четвёртого октября – сенсация всех времён человечества! Советская ракета вывела в космос первый в истории спутник Земли! Людским восторгам не было предела. Из мира суровой реальности мы вдруг перенеслись в мир фантастики. По ночам, свободным от облачности, можно было дождаться мгновения, когда маленький небесный светлячок появлялся на звёздном ковре и деловито мчал по заданной траектории из одной космической крайности в другую, охватывая дозором простирающийся под ним земной шар. Он спешил обогнуть планету, заявляя о себе всем народам и континентам непрерывными сигналами, напоминающими некий знак из азбуки Морзе. На протяжении трёх месяцев люди могли видеть в недоступных раньше высотах что-то своё, земное и слышать в эфире простые сигналы: «бип… бип… бип…», затмившие музыкальные шедевры всех великих композиторов.

Мы тогда не знали, что этим торжествам обязаны человеку по фамилии Королёв, главному конструктору ракетостроения, который работал, опережая время. Ракетному делу он посвятил себя с молодости, с первой встречи с гениальным русским учёным Циолковским, которому ещё Ленин, понявший ценность идей калужского мечтателя, назначил пожизненный пенсион.

Одновременно с задачами укрепления обороноспособности страны главный конструктор вёл программу освоения космоса. В 1954-м среди широкой казахстанской степи, в Байконуре, началось строительство космодрома, которое маскировалось работами по освоению целинных земель, возведению элеваторов и других сельхозобъектов. По железным дорогам грохотали студенческие эшелоны на уборку целинного урожая, прикрывая доставку грузов космического назначения. Сюда только из УПИ была мобилизована тысяча первокурсников. В одном из вагонов товарняка – наша «группа прикрытия» ФТ-60.

В 1957-м с казахстанского «элеватора» проведены успешные пуски баллистической ракеты Р7 на Камчатку, с появлением которой подстрекатели холодной и горячей войны почувствовали себя крайне неуютно. Серьёзное событие. Советские ракеты были готовы доставить «чудовище» любому агрессору, где бы он ни оказался. Американцы, вывезшие из разгромленной Германии несколько собранных ракет ФАУ и сотни немецких учёных и специалистов-ракетчиков, ещё долго не могли получить подобных мощных носителей. Они и сегодня свои космические ракеты запускают на закупленных российских двигателях. Складывался звёздно-полосатый рецидив отставания. Четверть века они запускали свои ракеты на наших ракетах РД-180 и РД-181, но пару лет назад Россия прекратила их поставку в США. «Пусть летают на своих мётлах», – заявил тогда генеральный директор «Роскосмоса» Д. Рогозин.

А вчерашний зэк с неизвестной миру фамилией не унимался. В сентябре 1959-го совершена посадка советского аппарата на Луну, в космос полетели собачки Белка со Стрелкой. Сергей Павлович планировал выпуск четырёхтомника своих работ по ракетостроению и освоению космоса. Ранняя смерть оборвала его фантастическую деятельность, а первый же полет корабля, осуществлённый в 1967-м без Королёва, закончился гибелью космонавта Комарова. На спускаемой капсуле не раскрылся парашют.

* * *

Учебный процесс набирал обороты. Головы трещали от перенапряжения, теряя волосяной покров. Высшая математика и девять курсов теоретической физики: гидрогазодинамика, термодинамика, электродинамика, теоретическая механика, аналитическая механика, квантовая механика, статическая и атомная физика, физика ядра… Программой обучения закладывалось сочетание глубокой теоретической подготовки и инженерных знаний по технике атомного производства. Готовились специалисты широкого профиля, которым открывались двери как в науку, так и на производство, кому как.

Экзамен по высшей математике принимал сотрудник Уральского филиала Академии наук СССР, сам выпускник УПИ и доктор физико-математических наук, Николай Николаевич Красовский. Позднее – Герой Социалистического Труда. Естественно, мы побаивались предстоящей беседы со светилом науки, но и предполагать не могли, что оно, учёное светило, нам устроит. Николай Николаевич попросил разложить ему на стол зачётные книжки тремя стопками в зависимости от того, кто из экзаменуемых студентов на какую оценку претендует: отлично, хорошо и удовлетворительно. Мы слегка растерялись, но выполнили пожелание экзаменатора. Он проставил в зачётках оценки, каждому по желанию, поздравил нас с успешной сдачей экзамена и был таков. В моей дипломной ведомости по высшей математике проставлено «отлично».

Борис Калинин, гордость нашей группы, с первого курса проявил великолепные математические способности; его перевели на свободное расписание занятий, и одарённый студент появлялся на лекциях и семинарах, как солнышко в ненастную уральскую погоду. Высокий и физически развитый, он занимался десятиборьем, в составе сборной института стал чемпионом Третьих Всероссийских студенческих игр по баскетболу. Окончив институт с отличием, Борис Алексеевич получил должность доцента кафедры молекулярной физики, прежде нашей кафедры технической физики. Автор тридцати научных работ, кандидат физико-математических наук. За свою богатую преподавательскую деятельность он наставил на путь научной истины многих студентов, из числа которых выросли два директора атомных комбинатов в Ангарске и Новоуральске: А. А. Белоусов и А. В. Дудин.

Уже после окончания УПИ Борис Калинин, сам родом из Перми, отдыхая в отчем доме, проводил досуг на Каме. Плавал он превосходно, и мощная, широкая и красивейшая река не была ему преградой. В районе Перми её левый скалистый берег выполнен в форме галереи природных скульптур, поражающих воображение изумлённых созерцателей. Кама – крупнейший приток Волги, да и приток ли? По полноводности и ширине русла она при слиянии заметно превосходит Волгу, тогда какая из них впадает и какая принимает приток? Если съёмки речных сцен великолепного фильма Г. В. Александрова «Волга-Волга» происходили на Каме, превосходящей водную сестру по живописности берегов, то какие ещё нужны доказательства главенствующей роли великой уральской реки? …В тот злополучный день Борис, спортсмен-десятиборец ростом под два метра, легко и непринуждённо пересекал широкий водный поток, как вдруг над ним нависла громадина парохода, несущегося вниз по течению! Это – всё! Раздавит!

Смерть казалась неминуемой, но откуда-то взялись запредельные силы, какие приходят в минуту смертельной опасности, и пловец рванул из-под судна с его страшными гребными лопастями в отчаянной попытке спасения жизни. Казалось, он уже спасся от угрозы, как почувствовал тупой удар по ноге. В запарке Борис не сразу ощутил боль, продолжая плыть к спасительному берегу, но вскоре его охватила слабость, и он ощутил что-то неладное с ногой.

Сейчас – плыть! Надо плыть и плыть, пока есть силы, ведь неизвестно, чем может кончиться суровое испытание. Он и плыл, изнемогая от слабости и потери крови. Вот и берег. Что с ногой? На ней не было ступни. Осталась только пятка. Лопасть бортового гребного колеса отрубила то, что под ней оказалось. Борису приспособили бутсу, которую он для передвижения прикреплял ремнями к ноге. В восьмидесятых годах он привёз группу студентов УПИ для прохождения практики на комбинате, и мы с ним погожим сентябрьским днём посетили байкальский посёлок Листвянку, который когда-то А. П. Чехову напомнил черноморскую Ялту. Живописное местечко, где из озера вытекала Ангара, и вправду завораживало. Далеко на другом берегу тянулась горная гряда Хамар-Дабана, вершины которой круглый год были покрыты снегом, а ближние прибрежные сопки горели под солнцем жёлтой лиственничной хвоей. Озеро лениво плескалось, обдавая приятной свежестью. Мы лежали на прогретом галечнике узкой прибрежной полоски.

– Погреюсь и искупнусь, – заявил уральский гость.

– Боря, вода холодая как лёд, купаться уже не сезон, – попытался я отговорить его от затеи.

– Какая есть. Я не для того приехал на Байкал, чтобы уехать, не искупавшись.

Заплыв в ледяной воде вызвал на берегу полный переполох. Оказалось, укрывшись за валунами, на пляже принимала солнечные ванны большая группа немецких туристов. Они вскочили с лежбищ, загалдели на своих германских наречиях, указывая на одинокого пловца, деловито рассекающего сажёнками байкальскую гладь. Немцы, самая дисциплинированная нация земли, и не думали входить в холодную купель, если экскурсовод предостерёг их от купания, но пример русского Ивана оказался заразительным.

Чужестранцы дружной ватагой ринулись в грандиозную сибирскую чашу. Долой надуманные запреты! Чинные европейцы резвились на мелководье подобно детворе. В эти счастливые мгновенья они и были детьми Земли, Воды и Солнца. В суматохе и гомоне вскидывались раскрытые небу руки, обдавая друг друга блёстками искрящихся брызг, а кто-то подальше от берега окунался под воду и торопливо выныривал, издавая истошные вопли от пронизывающего холода. Вскоре автобус туристического агентства покидал «славное море». Иностранцы с лёгкой грустью смотрели на опустевшую полоску пляжа. Всё-таки странный народ эти русские, читалось на их лицах, находят радость в своей извечной дикости и неблагоустроенности.

К сожалению, в начале двадцатых годов этого века Калинин испытал новый удар безжалостной судьбы, который уже не выдержал. С заболеванием коронавирусом не справились ни он, ни медицина. Борис Алексеевич ушёл из жизни.

Лаборатория ФТФ. Изучение свойств метастабильных ионов.

Студент А. Дудин и преподаватель Б. Калинин

…Валерке Чепурко на экзамене по общей физике никак не могли передать шпаргалку с решённой для него задачей по оптике. И. В. Волкенштейн, сухонький старичок еврейской внешности, принимающий экзамен, изымал конспиративную бумажку то из коробки спичек, ходившей по рукам курильщиков, то из футляра логарифмической линейки, переданной для решения той же задачи. Его глаза, размер которых за толстыми окулярами казался больше самих очков, видели все студенческие проделки. Экзаменатор с учёной степенью кандидата наук не возмущался, не удалял студентов из аудитории, напротив, создавалось впечатление, что ему нравилась игра на перехват шпаргалок. Штаб по оказанию чрезвычайной помощи товарищу на этот раз был бессилен.

Термодинамику и статистическую физику читал Владимир Павлович Скрипов, всегда благожелательный к аудитории и дотошный в разъяснениях преподаватель, худощавый, зорко присматривающий за группой за стёклышками очков. Позже он станет основателем и первым директором академического Института теплофизики, академиком РАН. Мои познания читаемых предметов будущий академик оценил на хорошо.

* * *

По прохождении военной кафедры выпускникам присваивалось воинское звание младшего лейтенанта. В моем военном билете были проставлены войска радиационно-химической защиты, затем, с переводом в партийные органы – военно-политическая работа с повышением звания до капитана запаса. Полковник Артюхов вёл на кафедре изучение воинских уставов и строевую подготовку. Студенты уважали его за сановитую внешность, в которой угадывалась напускная строгость. Орлиный профиль, зычный голос и безупречная военная выправка кадрового офицера, казалось, источали командирскую волю. Словом, это был настоящий полковник. Вдобавок ко всему, в недавнем прошлом он служил адъютантом маршала Г. К. Жукова, прославленного полководца, высланного Сталиным в Свердловск на должность командующего Уральским военным округом, чтобы он ненароком не перехватил в стране верховную власть. Эта знаменательная веха из жизни полковника заставляла относиться к нему с особым почтением.

В 1954-м маршал Жуков командовал Тоцкими учениями, на которых сорок пять тысяч военнослужащих и семь тысяч единиц боевой техники в степях Оренбургской области действовали в условиях реального применения атомного оружия.

Взрыв был произведён на высоте трёхсот пятидесяти метров, а через три часа состоялся «прорыв» воинских частей на минимальных расстояниях от эпицентра ядерного взрыва. На занятиях полковник Артюхов уверял нас, студентов ФТФ, что преодоление территории, подвергнутой атомному взрыву, никаких проблем не составляет, о чём мы, физики, имели собственное мнение. Войска прошли по ней как ни в чём не бывало, уверял полковник, и дальше, на захват намеченных позиций. О последствиях тех учений речи тогда не шло, статистика отсутствовала, и сегодня о них остаётся только догадываться. По сведениям, опубликованным в 1990-м, тогда радиационному воздействию в разной степени были подвергнуты семь районов Оренбургской области, в которых наблюдался рост онкологических заболеваний.

А тут как раз, 29 октября 1957 года, Никита Хрущёв освободил маршала Жукова, находившегося в зарубежной командировке, от должности Министра обороны СССР и отправил его на пенсию, обвинив в непартийных методах строительства Вооружённых сил. На очередных занятиях студенты первым делом попросили бывшего адъютанта легендарного маршала поделиться мнением о свершившемся намедни историческом факте.

– Да, случались у Георгия Константиновича отступления от генеральной линии партии, – обратился к воспоминаниям сослуживец опального маршала. – Приведу пример. Как-то у здания военного Округа простая старушка напрашивалась глянуть на спасителя России и поклониться ему до земли. Доложили о ней командующему, но Жуков заявил, что он не обезьяна из зоопарка, чтобы на него приходили глазеть, и ушёл прочь.

– И при чём здесь непартийные методы руководства? – раздался чей-то голос.

– При том, что народ и партия едины, – изрёк полковник известную догму и повёл необученную команду на занятия по строевой подготовке.

На учебном плацу полковой командир преображался. Оказавшись в родной стихии, он весь как-то подтягивался, раздавался в плечах и принимал горделивую осанку. Властный голос рокотал над выстроенными рядами, из-под высокой полковничьей папахи на обученцев устремлялся гипнотизирующий взгляд.

– Рядовой Комаров! Бегом – ко мне! – во всеуслышание разнеслась команда.

Вова Комаров, малорослый и полнотелый, светло-русый паренёк, суетливо потрусил к начальству.

– Рядовой Комаров по вашему приказанию явился! – радостно доложил он, преданно уставившись снизу на высокого командира голубыми глазами навыкате. На роль к фильму о бравом солдате Швейке трудно было бы подобрать более удачную кандидатуру. Ему не требовалось играть эту роль, он её просто и естественно исполнял бы обычными манерами и поведением.

– Черти только являются! Военнослужащие прибывают! Встать в строй! – поумерил полковник Володькину радость. Володька посеменил на отведённое в строю последнее место, по ранжиру.

– Рядовой Комаров! Бегом – ко мне! – раздалась повторная команда, предоставлявшая рядовому шанс исправить допущенную промашку.

К изумлению честной публики, рядовой Комаров в точности повторил свой недавний доклад о явлении рядового высокому начальству. Начальство недоуменно вскинуло к папахе густые чёрные брови и более доходчиво подчеркнуло разницу между военнослужащими и чертями. Замороченный рядовой колобком покатился туда, куда его и послали, – в строй ухмыляющихся товарищей, ожидавших развязки комедийного сюжета. Едва бедолага занял привычное место в шеренге, как в третий раз услышал свою фамилию. Побежал. В затуманенном Володькином сознании то мерещились кривляющиеся черти, то маячила грозная полковничья тень…

– Товарищ полковник! – бодро приступил прибывший к рапорту. – Рядовой Комаров по вашему приказанию… – шеренга застыла в ожидании долгожданного слова… – Явился!

Участники очередного «явления» застыли в немой сцене, отказываясь понимать происходящее…

– Прибыл… – упавшим голосом поправился верный претендент на роль бравого солдата Швейка. Полковник, безнадёжно махнув рукой, молча указал ему на место в строю… После занятий дружки попытались выяснить у Володи причину его непредсказуемого поведения.

– Сам не знаю, как это получилось! Бегу и думаю: только бы не сказать «явился», только бы не сказать… А потом так и говорю… – удручённо объяснялся тот.

– Ты, Володя, никогда не мучайся над тем, чего не надо делать, – заявил Зот Тоболкин, староста группы, пользующийся среди студенческой братии непререкаемым авторитетом, – зато твёрдо знай, что делать необходимо. Тогда никакие черти тебе не станут помехой.

К сожалению группы, наш староста, замечательный товарищ и гражданин страны, не справился с учебной программой и был отчислен из института уже с первого курса.

* * *

Физтехи и радиотехи, правофланговые студенческих рядов, жили в прекрасном здании общежития, выстроенном не где-нибудь на задворках, а на центральной улице города. Здесь по субботним вечерам раскручивалась зажигательная танцевальная программа, на которую слеталась студенческая молодёжь, больше девушки. Записи зарубежной эстрады последней моды, популярных в народе советских певцов, для которых были закрыты каналы телерадиовещания, ублажали продвинутую публику. Клавдия Шульженко, Леонид Утёсов, Валерий Ободзинский, Вадим Козин – не имена, а жемчужная нить! Утёсов давал концерт в ресторане «Большой Урал», других звёзд эстрады слушали в записях по радио и на грампластинках. По выходным просторный входной вестибюль общежития был полон радостного волнения и не утихающего гула. Рок-н-ролл, жанр популярной зарубежной музыки, включающий афроамериканские мотивы – блюз, кантри. Быстрый темп, раскованность движений – это рок-н-ролл, исполняемый под электрогитару, саксофон – что может быть более романтичным, уводящим в иные миры, отрешённые от тусклой действительности? Под стать ему – буги-вуги, весёлые, беззаботные танцы, в которых молодые люди погружались в музыку с импровизациями в быстрых движениях ног. Был в моде и фокстрот. В размашистых движениях, когда сам танцор не знает, куда следующим моментом дёрнутся его руки и ноги, молодость отображала скорости космического века, ворвавшиеся в привычные человеческие устои. Стильные танцы подвергались общественному порицанию, но тем слаще был запретный плод. Томное танго располагало к единению пар, к чувственному настрою.

Студенческое общежитие располагалось по улице Ленина, дом № 66, в красивом пятиэтажном здании. Внутренняя планировка строения отличалась добротностью и продуманностью решений. Широкие лестницы, комнаты для занятий, столовая, просторные умывальные комнаты. Не зря общежитие прозвали «десяткой», значит, выглядело оно на высший разряд.

А вот с чистотой и порядком в некоторых жилых комнатах «общаги» творился кавардак. В студенческом приюте велась непрекращающаяся игра в кошки-мышки: санитарные тройки преследовали неряшливых поселенцев, пренебрегающих полотёрством, а те зорко охраняли свои владения, отстаивая проживание в антисанитарных условиях. Обитатели комнаты 206, укладываясь на ночёвку, открывали традиционные прения – кому идти выключать свет? Добровольцев вылезать из-под одеяла и шлёпать босыми ногами по пыльному полу обычно не находилось. Тогда принимались гасить свет подручными средствами: тапочки, ботинки, шапки, тюбики с зубной пастой и прочие подходящие предметы личного обихода летели в выключатель, пока очередной удачный бросок не прерывал электрическую цепь питания. Бывало, что все запускаемые «снаряды», даже подушки, расходовались безрезультатно, тогда задетые за живое метатели все-таки поднимались с кроватей, разбирали груду вещей по принадлежности и, возвратившись на исходные позиции, повторяли обстрел цели. Им надо было начатое дело довести до конца уже из спортивного принципа. Однажды во время упражнений по дистанционному способу управления освещением раздался стук в дверь. Конспираторы вмиг примолкли, создавая эффект безлюдья в комнате.

– Шьём чувяк и бабуш из старых фетровых шляп заказчика, – послышался голос за дверью.

Пароль был правильный. Он сообщался особо доверенным лицам и менялся каждую неделю. Поддавшись на уловку, затворники открыли дверь, и – авторитетной комиссии Студсовета во всей красе предстало захламлённое логово. Вход в него преграждался грудой разбросанных вещей самого различного назначения. Полный провал конспирации! Тайные фискалы из числа комсомольцев-патриотов донесли-таки пароль до руководящей студенческой верхушки. На комсомольском собрании факультета нарушители правил проживания в общежитии были подвергнуты беспощадному разгрому.

Секретарь факультетского бюро Володя Житенёв в обличительной речи удивлялся, как обитатели засорённых берлог выходили из них чистыми и опрятными людьми. Житенёв был исключительно замечательной и обаятельной личностью. Высокий, русый и симпатичный, лидер по натуре. В общении с людьми в нём сквозила доброжелательность, подчёркнутая приятной картавостью речи. По отзывам товарищей и коллег, Владимир отличался компанейским и жизнелюбивым характером, но в то же время – принципиальными взглядами и умением разбираться в сложных проблемах институтской жизни. На трибуне лидер студенческой среды выглядел превосходно, словно рассуждал с аудиторией, как с отдельным собеседником, целиком захватывая её внимание. Ему верили.

Житенёв приехал абитуриентом из Тамбова, прослышав о физико-техническом факультете УПИ, и окончил его по химической специальности 43 в 1961-м. Он блистательно защитил дипломную работу по сорбции металлов, которая была опубликована в Журнале прикладной химии Академии наук СССР. Тамбовский самородок рвался на производство, но партийные функционеры не выпустили из цепких рук столь крупную птицу, направив её по комсомольским инстанциям. Он и шёл по ним семимильными шагами, секретарь Свердловского горкома, обкома комсомола, затем – секретарь ЦК ВЛКСМ, где развернулась многогранная и плодотворная работа его кипучей натуры.

Владимиру Андреевичу с его честностью, самоотверженностью и верностью избранным идеалам выпала горькая участь работать под началом разрушителей государства. Из Москвы он вернулся в Свердловск секретарём обкома партии по идеологической работе, где на протяжении семи лет сотрудничал с другим выпускником УПИ, вечно рвущимся к власти первым секретарём обкома Б. Н. Ельциным. В 1985-м Владимира Андреевича из Свердловска забрали в идеологический отдел ЦК КПСС, возглавляемый А. Н. Яковлевым, позже – секретарём ЦК по идеологии, деятельность которого Г. А. Зюганов уничтожающе оценил в статье «Архитектор у развалин».

Попал Житенёв, что называется, из огня да в полымя, от одного «предателя» к другому, хотя и продвинулся до высокой должности заместителя заведующего идеологическим отделом ЦК. Человек большой и чуткой души, Владимир Андреевич тяжело переживал крушение Советского Союза, восприняв его как личную трагедию. Иной жизни, кроме как служение социалистическому государству, он не знал и, бесцельно потолкавшись в ряде предпринимательских центров и ассоциаций, рано ушёл из жизни, в 2001-м. Ему было шестьдесят два.

* * *

Вскоре был обнародован приказ по факультету о выселении студентов из пяти комнат общежития за антисанитарное содержание жилья. Но не все из них поспешили его исполнить. Некоторые перешли на нелегальное положение. Один из нелегалов, Игорь Бондарев, поселился в комнате 202 под кроватью Вовы Комарова. Когда добропорядочная Вовина мама приехала из элитного городка Свердловск-45 навестить сыночка, то была шокирована особенностями студенческого жития. На её беду, Вова, отлучившись в библиотеку, оставил мамашу в комнате одну, но, как оказалось, кроме неё здесь же присутствовал некто…

Началось с того, что в комнате вдруг чиркнула спичка. Женщина, вздрогнув от неожиданности, огляделась вокруг – никого! Что за невидимка объявился где-то рядом с ней? Посетительнице стало не по себе, она внутренне подобралась, внимательно оглядываясь по сторонам и готовая к новым неожиданностям, которые не заставили себя долго ждать. Из-под Вовиной кровати пошёл дым! Пожар? Магия? И почему именно под сыновней кроватью затаилась неведомая угроза? Все смешалось в голове встревоженной мамы…

Женщина встала, осторожно подошла к Вовиному обиталищу и, преодолевая подступившие страхи, нагнулась, заглядывая под лежанку. Боже! Там лежал человек! Он был в спальном мешке, под головой – рюкзак. В руках у человека находилась раскрытая книга, во рту – курительная трубка.

– Что вы читаете? – неожиданно для себя спросила мама.

– Квантовую механику, – спокойно ответил человек с курительной трубкой, оказавшийся студентом.

– Но почему вы эту механику читаете под кроватью? – поинтересовалась несведущая женщина.

– Я здесь живу, меня выписали из общежития, – пояснил обитатель подкроватного пространства, выпуская очередную порцию дыма.

– И как вам тут, не тесно? – участливо спросила собеседница.

– В жизни тесно не бывает, это доказал ещё Диоген, – рассудил Игорь Бондарев.

– Кто такой Диоген? – Вовиной маме надо было досконально разобраться в обстановке.

– Древнегреческий философ, который жил в бочке…

– Как у вас интересно! – не скрывала своего любопытства повеселевшая мамаша. – Но ты можешь хотя бы заниматься за столом?

– Не могу. Меня застукает Гомонов и вышвырнет вон.

– Какой ужасный человек! – возмутилась мамаша. – Но ты хоть в магазин-то ходишь?

– Хожу, но редко, у меня ботинки дырявые. Но мне всё приносит Вова, он настоящий товарищ…

Когда Вова вернулся из библиотеки, он застал умилительную картину. Его любимая мама, расположившись на полу на четвереньках и засунув голову под кровать, вела с Игорем оживлённую беседу. Вылазить оттуда она отказывалась и уверяла Вову, что у него под кроватью живёт чудесный человек, которому надо немедленно купить ботинки и спасти от этого ужасного Гомонова…

Другие выселенцы, расположенные к законопослушанию, безропотно распрощались со студенческим убежищем. Сложив нехитрые пожитки, изгнанники двинулись на поиски крова над головой. Они тогда ещё не ведали, что страну ожидает застойное болото. Они даже не предполагали, что к концу столетия улицы и строения окончательно обветшают, что жители будут пробираться к домашнему очагу по обшарпанным лестничным маршрутам, а служащие ютиться в замызганных помещениях. К тому времени убогие поселения будут представлять собой единую общенациональную общагу, для облагораживания которой и «верхи», и «низы» не проявят должного усердия, доведя до развала возводимый ими строй всеобщего равенства и справедливости.