Czytaj książkę: «Зигзаг»

Czcionka:

Трилогия «Уклон»

Книга первая

ЗИГЗАГ

Александр Омелаев

Эпиграф

- Реальность — это иллюзия, хотя и очень настойчивая.

- Только две вещи бесконечны — Вселенная и человеческая глупость, хотя насчёт Вселенной я не уверен.

- Безумие — это делать одно и то же снова и снова и ждать разных результатов.

Альберт Эйнштейн

1. Оглавление

1. Оглавление

2. От автора

3. Кирюшки, «Соль-Совета» и корова Зорька

4. Анонимка на Зорьку

5. Ответный шаг райкома КПСС

6. КГБ СССР вступает в дело

7. Лубянка берёт дело в свои чистые руки

8. В дело с коровой Зорькой вступает ЦК КПСС

9. Кирюшкинский «зигзаг» добирается до Кремля

10. Никита Сергеевич лично разбирается с «зигзагом» в Томске

11. Томский обком ищет «зигзаг» в Кирюшках

12. Резидент «зигзага» уходит в Новоюгино

13. «Пуд соли» обретает государственное значение

14. Лубянка берёт Новоюгино в плотное кольцо

15. Каргасокский райотдел МВД поднят в ружьё

16. Герка Дорн находит в кустах «мышей под веником»

17. Столичный десант занимает гостиницу «Север» и ищет главного

18. Метеорология выправляет великий «зигзаг»

19. Историческая и географическая справка

20. Историческая справка об упомянутых должностных лицах СССР

21. Послесловие

2. От автора

Вместо предисловия

Сибирская деревня конца 1950-х: корова съела газету с Хрущёвым, а Кремль и Лубянка ищут шпионов. Иронический детектив с юным сыщиком.

Эта небольшая повесть родилась не за письменным столом и не в тишине читального зала, а на высоком, продуваемом осенними ветрами берегу Оби — там, где в большую сибирскую реку впадает тихая речушка Кирюшка, а за спинами огородов начинаются бескрайние клюквенные рямы и васюганские топи.

В конце шестидесятых годов мне самому довелось собирать клюкву в этих местах. Тогда на обском яру ещё стояло несколько крепких бревенчатых изб, к берегу причаливали рейсовые катера и юркие «Казанки», а местные жители называли свою деревню и речку ласково и просто — Кирюшка, хотя на старых географических картах она значилась с буквой «п» — Кипрюшка. Прошли десятилетия, деревня попала под безжалостную кампанию ликвидации «неперспективных посёлков», избы опустели, заросли тальником и иван-чаем, и сегодня на карте Томской области там осталось лишь тихое слово «урочище». Но люди, воздух, речная вода и та особая сибирская жизнь, в которой трагическое и смешное всегда ходили рука об руку, никуда не исчезли — они остались в памяти.

Эта книга — сознательное переплетение яви и художественного вымысла. Вымысла здесь, пожалуй, на грош, а яви — почти сто процентов.

В ней вы снова встретите героев, знакомых по моим предыдущим книгам «Альтернатива» и «Уклон», — повзрослевшего в них, а здесь ещё четырнадцатилетнего Герку Дорна из васюганского села Новоюгино, его отца Иоганна Дорна, с прототипом которого, сибирским немцем Яковом Дорном, мне довелось сидеть за одним хлебосольным столом, и юного кирюшкинского сыщика Стёпку Шерлохолмова с его заветным двух объективным фотоаппаратом «Любитель». Я сознательно оставил на карте повести название Кирюшки и позволил себе лёгкую авторскую вольность в хронологии кабинетов и должностей, чтобы свести в одном пространстве подлинных людей той эпохи — от простого деревенского учителя, сосланного в сорок первом году из Саратова на Васюган, до хозяев высоких московских кабинетов на Лубянке, Старой площади и в Кремле.

Для чего написана эта книга? Прежде всего — для того, чтобы не забыть, как устроена большая государственная машина, когда она теряет связь с живой землёй и здравым смыслом. В конце пятидесятых годов страна только-только начинала оттаивать после суровых сталинских десятилетий, но старый страх никуда не делся — он просто сменил вывеску. Слово «уклон» вышло из моды, и на смену ему пришло более осторожное, витиеватое словечко — «зигзаг». И достаточно было одной корове слизать вкусный мучной клейстер с районной газеты, оставив на доске объявлений одинокую шляпу Первого секретаря, а одному перепуганному председателю сельсовета — написать по старой привычке донос на соседа, как гигантский бюрократический маховик раскрутился от обского яра до Кремля, поднимая по тревоге генералов, академиков и атомщиков.

Эта повесть — попытка посмотреть на ту эпоху без злобы, но с горькой и трезвой иронией. Показать, что там, где бессильны министерства, ведомства и межведомственные комиссии, жизнь всё равно спасают простые, нормальные люди: старый учитель, честно делающий своё дело; мальчишка с фотоаппаратом и ключом морзянки; таёжный паренёк с самодельной подзорной трубой и обычный дежурный синоптик, у которого голова на плечах оказалась крепче, чем у десятка генералов.

Для кого эта книга? Для тех, кто помнит запах фотопроявителя в тёмной бане, тарахтение подвесного мотора «Москва» на утренней реке и вкус горячей картошки с солёными груздями после долгой дороги. Для тех, кто любит Сибирь не по парадным открыткам, а по её настоящей, суровой и светлой душе — с её спец поселками, великими реками и людьми, которых не сломили ни ссылка, ни мороз, ни глупость начальства. И, конечно, для сегодняшнего читателя — чтобы, улыбнувшись над приключениями коровы Зорьки и вывеской «Соль-Совета», он лишний раз убедился: любой «политический зигзаг» рано или поздно выпрямляется, если на земле остаются люди, способные отличить коровье копыто от вражеского следа.

Приятного чтения. И пусть на вашем пути встречается поменьше зигзагов.

3. Кирюшки, «Соль-Совета» и корова Зорька

Конец 1950-х для Кирюшки и окрестностей Красного Яра на реке Обь Кривошеинского района Томской области — колоритнейший период, который сам подбрасывает готовые детали для сюжета книги с иронией о том времени.

Атмосфера и транспорт. Главная дорога — Обь: пароходы, баржи, моторные лодки, пристань-дебаркадер или остановочный пункт «Кипрюшка». Осенью, в сезон клюквы и ореха, деревня отрезана распутицей, и любой чужак на берегу сразу на виду. Дорог в деревушку не существовало как класса — только по воде или зимой по льду.

Быт и колорит эпохи. Хрущёвская оттепель в сибирской глубинке: радиоточки на столбах, сельпо в соседнем Красном Яру, колхозные бригады, лесосплав, охотники-промысловики, ссыльные и спецпоселенцы прошлых лет, чьи судьбы причудливо переплелись с местными старожилами.

Повод для иронической интриги. В деревне на десяток дворов все знают, у кого сколько мешков клюквы припрятано, и кто какую брагу ставит, поэтому любая «загадочная пропажа», подмена или приезд столичного ревизора превращаются в развлечение и комедию для жителей с сибирским характером.

Завязка этой истории простая — корова.

Для Кирюшки и окрестностей (кстати, районная газета в Кривошеино называлась «Заря», и свежую прессу на пристань в Кирюшку действительно привозили речным путём с пересадками, так что завозная газета на доске объявлений — реалистичная деталь!) эта история моментально раскручивается в настоящий детектив.

Деревня Кирюшка стояла на высоком обском яру, где речушка с тем же именем впадала в большую воду, а за спинами огородов сразу начинались бесконечные клюквенные рямы и болота. Тридцать бревенчатых изб, потемневших от дождей и времени, жались друг к другу в одну кривую улицу, сбегавшую к речному причалу.

Самым справным строением на всю округу оставался сельсовет. Когда-то этот пятистенок на высоком подклете срубил для себя крепкий мужик Боголюбов — с резными наличниками, тесовой крышей и широким крыльцом, куда не стыдно было выйти в праздник. В тридцатые Боголюбова с семьёй отправили ещё дальше на север, в Новоюгино, а в доме поселилась советская власть.

Вывеску над входом рисовал местный счетовод Пашка — человек грамотный, но после фронтовой контузии ещё на Гражданской войне слегка торопливый. Места на треугольном дощатом фронтоне крыльца оказалось впритык, и красной краской в два ряда вышло крупно и криво:

СЕЛЬ-

СОВЕТ

Потом, правда, кто-то тонкой кисточкой втиснул после «т» маленькую, виноватую букву «а», а «е» издали читалась как «о». И издалека, особенно с реки, так и читалось — «Соль-Совета», словно здесь не дела государственные решали, а ведали исключительно солёными груздями да бочковой селёдкой.

По обе стороны от крыльца вкопали два деревянных щита. Левый, выкрашенный в тревожный сурик, пугал прохожих противопожарным инвентарём: на гвоздях висели багор, лопата, конусное ведро и мятый огнетушитель, который последний раз проверяли ещё при Сталине. Правый щит служил окном в большой мир — на него мучным клейстером лепили районную газету «Заря», приходившую из Кривошеино с оказией на рейсовом катере.

Вся тихая кирюшкинская жизнь рухнула в один сентябрьский вторник, и виной тому были четыре вилка поздней капусты.

Соседка Марфа, баба сухая, жилистая и до крайности принципиальная, поутру обнаружила в своём огороде свежие коровьи лепёшки и четыре обглоданные кочерыжки. С ограды то ли ветром, то ли скотом или злоумышленником были свалены на землю три жердины. След копыт вёл через этот проход прямиком к плетню, у которого мирно жвачила пегая корова Зорька, принадлежащая соседке Пелагее. Марфа, не снимая фартука, отправилась в Соль-Совета требовать сатисфакции и возмещения убытков.

Однако председатель сельсовета, человек мягкий и страдающий от поясницы, вникать в капустную драму не захотел. Он отмахнулся: мол, бабьи дрязги, сама ограду чини, нечего государственное учреждение по пустякам отвлекать.

Марфа обиды не стерпела. Раз местная власть на сторону трудового огорода не встаёт — значит, правду надо искать выше. Вернувшись домой, она достала из комода ученическую тетрадь в косую линейку, послюнявила химический карандаш и принялась выводить жалобу в район. Описав вероломство Зорьки и преступное равнодушие председателя, Марфа на секунду задумалась — для весомости сигнала не хватало политического масштаба. И тут она вспомнила, что видела утром возле щита с газетой «Заря».

В конце письма, аккурат перед подписью, Марфа приписала: «А ещё доводим до вашего сведения, что при полном попустительстве местного руководства та же самая корова Зорька вчерась у „Соль-Совета“ сжевала товарища Хрущёва с передовицы. И теперь на доске от него осталась одна только шляпа в воздухе висеть, что для колхозников и проходящих мимо речников являет собой картину несознательную».

Письмо ушло в Кривошеино с вечерним катером. В Кирюшках до конца навигации оставалось три-четыре недели.

В райисполкоме бумагу читали долго и с выражением. Сам председатель в это время был в Томске на совещании по заготовке кормов, его первый заместитель уехал проверять льнозавод, и разбираться по советской линии в Кирюшки отрядили второго заместителя — человека осторожного, носившего скрипучий портфель и привычку взвешивать каждое слово на невидимых политических весах.

Сойдя с катера на кирюшкинский берег, замзама первым делом прошёл мимо кривой вывески «Соль-Совета», покосился на ржавый огнетушитель и остановился перед газетным щитом. На выцветшей полосе «Зари», ровно над обгрызенным краем газеты, действительно парила одинокая, ни к чему не привязанная шляпа Первого секретаря.

Замзама долго молчал, потирая переносицу, потом обернулся к побледневшему председателю сельсовета и произнёс тихо, но веско:

— Нет, товарищ дорогой… На «уклон» это, положим, не тянет. Времена нынче не те, чтобы ярлыки сгоряча вешать. Но налицо — явный «зигзаг»! И с этим зигзагом нам с вами придётся разбираться по всей строгости советской линии.

С этого момента и начинается сама история: замзама начинает допрашивать деревню по всем правилам, а у каждого в Кирюшках обнаруживается свой маленький «зигзаг» (кто клюкву налево сдал, кто клейстер из колхозной муки сварил, а кто и вовсе к щиту ночью подходил не за тем, чтобы газету читать, хотя на отшибе у государственного учреждения исправно нёс службу дощатый туалет).

Но в Кирюшках был один человек, который смотрел на происходящее не с испугом и не с политическим прищуром, а с холодным, научным азартом.

Двенадцатилетний Стёпка Шерлохолмов (происхождение его диковинной фамилии заслуживало отдельной истории, хорошо известной всей округе) считал себя сыщиком по призванию и в будущем твёрдо намеревался поступить в томскую милицию, а то и вовсе в столичный МУР. Свой главный инструмент — двухобъективный фотоаппарат «Любитель» в потёртом дерматиновом футляре — Стёпка берёг пуще глаза, а плёнку проявлял ночами в бане при красном фонаре, накрытом отцовской шапкой.

Едва по деревне разнёсся слух о капустном погроме и письме в район, Стёпка понял: дело пахнет крупным скандалом, а в таких делах главное — успеть зафиксировать вещественные доказательства, пока заинтересованные лица не замели следы.

Ещё накануне вечером, выбрав минуту, когда Марфа ушла за водой, а у «Соль-Совета» никого не было, Стёпка пробрался в огород. Склонившись над шахтой видоискателя, он аккуратно сфокусировался и дважды щёлкнул затвором: снял обглоданные кочерыжки и характерный отпечаток раздвоенного копыта в сырой грядке. А затем перебежал к сельсовету и на последних кадрах плёнки запечатлел знаменитый газетный щит — с одинокой шляпой Никиты Сергеевича и неровным, подозрительно сухим краем обрыва бумаги.

Расчёт у юного Шерлохолмова был безошибочный: едва катер с районным начальством отвалит от берега, перепуганный председатель непременно отмочит остатки «Зари» тёплой водой, замажет щит свежим номером, а Пелагея выдернет у соседки Марфы кочерыжки на корм свиньям, чтобы скрыть преступление своей Зорьки. И тогда истина канет в Обь. Но против широкого кадра шесть на шесть сантиметров никакая тряпка не поможет — негатив врать не умеет.

Правда, глядя в квадратное окошко видоискателя на шляпу Первого секретаря, Стёпка уже тогда заметил одну странность, которая никак не вязалась с официальной версией про корову Зорьку…

Замзама председателя райисполкома, человек тёртый и в глубине души незлой, уезжал из Кирюшек с твёрдым намерением дело замять, но — с соблюдением всех правил бюрократической страховки.

Вернувшись в Кривошеино, он запёрся в кабинете и составил справку на полторы страницы. В ней аккуратно сообщалось, что факт утраты изображения Первого секретаря на агитационном щите действительно имел место по причине безнадзорного выпаса крупного рогатого скота (коровы по кличке Зорька, принадлежащей гражданке Пелагее), однако злого умысла не усматривается, с председателем сельсовета проведена разъяснительная беседа, а сам щит приведён в надлежащий вид.

Уже поставив подпись, замзама задумался. А ну как Марфа, баба неуёмная, напишет ещё выше — в область? Тогда спросят: почему по советской линии сигнал отработали, а партийную инстанцию в известность не поставили? И на всякий случай, приписав в углу карандашом про «отдельные проявления идейного зигзага на местах», он отправил второй экземпляр справки третьему секретарю райкома КПСС.

Третий секретарь райкома, мужчина молодой, энергичный и давно метивший в кресло второго, прочитал бумагу с карандашным прищуром. Слово «зигзаг» зацепило его, как блесна щуку. В преддверии отчётно-выборной конференции упустить такой козырь было бы непростительной близорукостью.

Взяв чистый бланк, третий секретарь переписал историю заново. Безнадзорная корова Зорька в его изложении превратилась в «симптом опасного самотёка в массово-политической работе прибрежных сельсоветов». Исчезновение газетного портрета обрело черты «идеологической слепоты местного актива, допустившего глумление над печатным словом партии в глухом медвежьем углу района». А одинокая шляпа на доске объявлений зазвучала почти как символ буржуазного перерождения. Написав докладную и прежде чем поставить точку, третий секретарь Кривошеинского райкома КПСС Ипполит Остапович Бендеров крепко задумался.

Перо его замерло над чернильницей-непроливайкой, а взгляд упёрся в висевшую на стене политико-административную карту района. Ипполиту Остаповичу было тридцать четыре года, костюм на нём сидел с иголочки, комсомольский задор ещё не выветрился, а в груди горел тот самый неугасимый огонь, который одних людей толкает на освоение целины, а других — вверх по аппаратной лестнице.

«Третий секретарь райкома — это, конечно, уже хорошо, — размышлял Ипполит Остапович, поглаживая ладонью гладкий край стола. — В районе тебя каждая собака знает, в президиумах в первом ряду сидишь, на праздник на трибуну пускают. Но впереди-то целая лестница! Если сидеть сложа руки и ждать, пока само собой рассосётся, так до пенсии в третьих секретарях и просидишь, будешь лекции про международное положение в клубах читать да за стенгазетами следить. А тут такой случай подвернулся — вскрыть и исправить политический „зигзаг“ на корню!»

Ипполит Остапович прищурился, глядя на чёрный кружок с надписью: «Кривошеино» в самом центре карты, и вдруг его осенила мысль поистине государственного, почти философского масштаба.

«А ведь если глянуть глубже… Откуда вообще в наших краях взялся этот самый „зигзаг“? Почему в других районах люди живут ровно, по прямой генеральной линии, а у нас то корова портрет съест, то на сельсовете „Соль-Совета“ напишут?! А не вызван ли этот зигзаг самой, так сказать, топонимической кривизной нашего района и райцентра?! Ведь как называется наше село? Кривошеино! Район — Кривошеинский! Какое-то старорежимное, купеческое, непрямое название — словно кто-то шею набок свернул! А от кривизны и зигзага, если вовремя не поправить, рукой подать и до настоящего политического „уклона“! Как вы лодку назовёте, так она и поплывёт…»

У Ипполита Остаповича от собственной прозорливости даже слегка закружилась голова.

«А что, если мне прямо сейчас, в этой самой докладной, не ограничиваться одной коровой Зорькой, а выйти с большой, смелой идеологической инициативой?! Взять и предложить: в целях окончательного искоренения кривизны и выправления кирюшкинского зигзага переименовать село Кривошеино и весь Кривошеинский район! Назвать его, к примеру, Советским… Нет, Советских по стране пруд пруди, не заметят. А ещё лучше — Ленинским! Ленинский район Томской области! Звучит-то как — прямо, гордо, монолитно! В Ленинском районе никаких зигзагов и кривизны уже по определению быть не может!»

Мысли Бендерова понеслись вскачь, обгоняя одна другую.

«Глядишь, в области такую инициативу оценят по достоинству, и меня за идейную зрелость сразу вторым секретарём райкома сделают! А там и первый секретарь уже на горизонте — наш-то старик всё равно на пенсию собирается, поясницей мается. А где первый секретарь в районе — там, глядишь, и в Томский обком заберут, третьим секретарём области по идеологии!»

Тут у Ипполита Остаповича и вовсе перехватило дыхание: областной масштаб напрямую выводил его на высокие московские ступени, к кремлёвским звёздам и кабинетам на Старой площади.

«А там, чем чёрт не шутит, и третьим секретарём всего СССР стать можно!..»

Правда, Ипполит Остапович не был до конца уверен, существует ли в Центральном Комитете должность именно третьего секретаря всего СССР, но рассудил, что на самом верху разберутся — ради такого масштабного кадра и должность учредить недолго.

Бендеров с победным видом обмакнул перо в чернильницу, не стал ставить точку, а решительно вывел с новой строки: «В порядке конструктивного предложения по выправлению линии…» — и размашистым почерком приписал в конец докладной целый абзац о назревшей политической необходимости переименования Кривошеинского района в Ленинский.

Снабдив докладную грифом «Для служебного пользования», третий секретарь положил её на стол второму секретарю райкома — с намёком, что готов лично возглавить комиссию по искоренению зигзага на корню.

Второй секретарь, человек суровый и опытный, сразу понял, куда клонит третий, но и сам подставляться не собирался. Если в районе завёлся «зигзаг», о нём лучше доложить первому секретарю раньше, чем это сделают доброжелатели. И к вечеру на стол первого секретаря райкома легла уже пухлая папка, где фигурировали «нездоровые настроения в деревне Кирюшки», «недобитые кулацкие корни» (тут припомнили и бывший дом выселенного в тридцатые Боголюбова!) и «прямой вызов линии партии на местах».

Тем временем в самих Кирюшках о надвигающейся буре никто не подозревал — кроме двенадцатилетнего Стёпки Шерлохолмова, который в тёмной бане при свете красного фонаря с изумлением рассматривал мокрый негатив, только что вынутый из проявителя…

А в реальности что мы имеем: наверху — папка пухнет, приплетают даже дом кулака Боголюбова и Новоюгино, собирается уже серьёзная выездная комиссия из района (а то и из Томска), а внизу — у Стёпки на негативе и в блокноте складывается совершенно земная, смешная и человеческая разгадка всей этой истории, способная в один миг лопнуть этот номенклатурный мыльный пузырь.

4. Анонимка на Зорьку

Бдительный почерк Терентия Митрофановича. В каждой уважающей себя советской деревне, даже если в ней всего тридцать дворов и один кривой телеграфный столб, обязательно водится человек, который спит вполглаза, а слушает в оба уха. В Кирюшках эту почётную, никем не оплачиваемую должность бессменно занимал Терентий Митрофанович — мужчина сухощавый, жилистый, с лицом цвета прошлогодней осиновой коры и вечно поджатыми губами, словно он только что раскусил неспелую черёмуху и с тех пор принципиально не желал разжимать челюсти.

Официально Терентий Митрофанович числился председателем кирюшинского сельсовета. Должность эта была общественной, неоплачиваемой, поэтому он был и кладовщиком при колхозе. Правда, и колхоза уже давно не было, а складик остался, вот там он и сидел — выдавал со скрипом гвозди по счёту, взвешивал овёс на безмене и следил, чтобы бабы не унесли в подоле лишней горсти комбикорма. Но истинное своё призвание он видел гораздо шире. Для Терентия Митрофановича мир делился на две неравные части: на себя самого — последнего часового на переднем крае — и на всех остальных, в ком при должном усердии и хорошем освещении всегда можно было разглядеть скрытый умысел, шатание или, на худой конец, мелкое вредительство.

Привычка эта выработалась у него не вчера и не от хорошей жизни. В тридцать седьмом, когда по обским берегам гулял холодный ветер больших проверок, молодой ещё Терентий вовремя смекнул: в суровое время выживает не тот, кто громче всех кричит «ура» на собрании, а тот, у кого чернила в чернильнице не пересыхают и почерк разборчивый.

Писал он тогда обстоятельно, с душой, выводя каждую букву с нажимом, как наградной лист: про соседа, который по пьянке не так помянул заём индустриализации; про счетовода, у которого дед до революции держал две лишние лошади и самовар на ведро; про бакенщика, который якобы подавал фонарём условные знаки проходящим мимо баржам. Многих после тех аккуратных тетрадных листков увезли на пароходах ещё севернее и восточнее — туда, где берег низкий, мошка густая, а обратных билетов в кассе не продают. А кое-кто и вовсе сгинул в томских подвалах под сухую, как щелчок затвора, формулировку о высшей мере.

Сам Терентий Митрофанович ничуть не считал себя злодеем. Напротив — по ночам, когда за стенкой мерно посапывала глуховатая жена, а в углу трещал сверчок, он любил перебирать в памяти те давние дела с тихим, государственным удовлетворением.

«Вот ведь как, — думал он, глядя в закопчённый потолок и поглаживая сухими пальцами шершавое одеяло. — Время-то нынче пошло жидкое, травоядное. Никита этот всё про кукурузу да про мирное сосуществование талдычит, амнистий понавыпускали, спецпоселенцев с комендатуры сняли — ходи кто куда хочет, хоть на Оби селись, хоть в Томск кати! А бдительность-то куда девать?! Если я глаза закрою — они же завтра весь сельсовет на растопку пустят, а послезавтра и самого Хрущёва с доски отдерут! Нет уж, дудки. Пока у Терентия Митрофановича в пузырьке фиолетовые чернила есть, враг в Кирюшках не пройдёт!»

Особенно раздражал его этот приезжий немец, Карл Иванович. Ишь ты — бывший доцент, очки в тонкой оправе, с ребятишками ласковый, вежливый, по реке на «Казанке» разъезжает, словно барин какой, да ещё проволоку над крышей натянул и вечерами в ящике своём пикает: «ти-ти-та-та»! Ну разве нормальный советский человек станет по ночам пикать в сторону юга, когда все порядочные люди давно спят или в крайнем случае щи вчерашние дохлёбывают?! Ясное дело — шпион недобитый! И мальчишку этого, Шерлохолмова (в оригинале: Шерлохолмсова), к себе привадил — ходят вдвоём, щёлкают своим «Любителем», высматривают чего-то…

И когда в то памятное утро Терентий Митрофанович, идя проверять замки на амбаре, увидел на агитационном щите одинокую газетную шляпу Первого секретаря, а над крыльцом — издевательскую, как ему показалось, вывеску «Соль-Совета», сердце старого стукача сладко и тревожно ёкнуло.

«Попались, голубчики! — торжествующе подумал он, чувствуя, как в пальцах зазудело знакомое, давно забытое вдохновение тридцать седьмого года. — Доигрались в демократию! Это вам не корова хвостом махнула — это самый настоящий политический зигзаг налицо! Сейчас я вас всех на чистую воду выведу — и доцента с антенной, и председателя-растяпу, и всю эту вашу соль вместе с советами!»

Общественный председатель кирюшкинского сельсовета Терентий Митрофанович был человеком старой, ещё довоенной закалки и сидел в своём кресле бессменно с того самого тридцатого года, когда по его аккуратному, написанному фиолетовыми чернилами сигналу вывезли в Новоюгино крепкого мужика Боголюбова. С тех пор Терентий Митрофанович усвоил главную науку выживания: если сверху пахнет грозой, нельзя сидеть и ждать, куда ударит молния — надо самому указать ей подходящий громоотвод.

Появились они на свет в один год — десятый, — но прожили эти без малого полвека по разные стороны жизни.

Едва катер с замзама скрылся за обским поворотом, Терентий Митрофанович поспешил домой. Упоминание «зигзага» в устах районного гостя не сулило ничего хорошего. Надо было действовать на опережение.

И подходящий громоотвод в Кирюшках имелся.

В дальнем конце улицы, в покосившейся избе с высоким шестом во дворе, жил местный учитель — Карл Иванович (впрочем, в деревне его звали просто Иванычем). До сорок первого года он был доцентом в Саратове, читал лекции по физике и математике, но в августе сорок первого, как немец Поволжья, пошёл по этапу вместе с тремя сотнями земляков — в ту самую васюганскую тайгу, в спецпосёлок переселенцев Новоюгино. После войны ему разрешили перебраться поближе к Оби, и в Кирюшках он прижился: в крохотной школе при сельсовете в одной большой комнате вёл сразу все четыре, а иногда, когда были ученики, и до седьмого класса, благо учеников на всю деревню набиралось пять-шесть душ — от первоклашки Петьки до шестиклассника Стёпки (в оригинале: Антошки) Шерлохолмова, который бегал к Иванычу ещё и за книжками, да и бог знает зачем.

Но больше всего Терентия Митрофановича всегда тревожила длинная медная проволока, натянутая от конька учительской избы к высокой берёзе на краю огорода. Антенна. Зачем простому деревенскому учителю, который и так всё знает, ловить что-то из воздуха? По вечерам в окне у Иваныча светился зелёный глазок самодельного приёмника, и председатель всякий раз, проходя мимо, косился на этот провод с тяжёлым подозрением.

Он почти бегом припустил домой, запер дверь на крючок, достал из комода бережно хранимую пачку школьных тетрадей в косую линейку, окунул стальное перо № 86 в пузырёк с фиолетовыми чернилами и, поправив на носу очки, вывел печатными буквами «В районный отдел» и, старательно меняя почерк, принялся излагать: мол, пока в районе ищут причины порчи портрета Первого секретаря, под самым носом у советской власти бывший спецпереселенец немецкой национальности, ровесник века и человек с тёмным доцентским прошлым, соорудил у себя на крыше подозрительную антенну. И неизвестно, какие именно голоса он там ночами выслушивает и не его ли это рук дело — подрыв авторитета руководства на отдельно взятом сельском газетном щите…

Запечатав конверт, председатель вышел из дома и, проходя мимо «Соль-Совета», бросил взгляд на свежую газету «Заря», намертво приклеенную к щиту свежим клейстером, и с облегчением перевёл дух. Старый способ ещё ни разу его не подводил.

Стёпка ещё не знал, что над головой его учителя уже сгущаются районные тучи и что по реке на всех парах идёт бумага с печатными буквами Терентия Митрофановича. Сам же юный сыщик в тот вечер пребывал в самом рабочем, деловом расположении духа.

Свой осмотр места происшествия он провёл с педантичностью, которой позавидовал бы любой следователь областной прокуратуры. Помимо обглоданных вилков на огороде Марфы и одинокой шляпы на доске объявлений, Стёпка обнаружил у самого крыльца Свой осмотр места происшествия он провёл с педантичностью, которой позавидовал бы любой следователь областной прокуратуры. Помимо обглоданных вилков на огороде Марфы и одинокой шляпы на доске объявлений, Антошка обнаружил у самого крыльца Соль-Совета ещё две решающие улики. Во-первых, в сырой утренней земле у щита чётко отпечатались два раздвоенных копыта — глубоко вдавленных, будто корова стояла здесь долго и с удовольствием. А во-вторых, на занозистом деревянном поручне крыльца застрял целый клок рыже-пегой шерсти: полизавши сладковатого мучного клейстера, Зорька с чувством выполненного долга почесала о перила бок, а на земле ещё и оставила свой неоспоримый след в виде трёх окладистых лепёшек.

Всё это Стёпка бережно зафиксировал на плёнку «Любителя», не поленившись подложить рядом с копытным следом спичечный коробок — для масштаба, как учила книжка «Занимательная криминалистика».

Отсняв последнюю кадровую рамку, Стёпка зашагал в дальний конец деревни — к дому с высокой антенной.

Вечерами у учителя было тепло и пахло сухими берёзовыми дровами, канифолью и старыми книгами. Та самая медная проволока над крышей, которая так не давала покоя Терентию Митрофановичу, спускалась через фарфоровый изолятор прямо к самодельному коротковолновому передатчику на столе. Никаких вражеских голосов Карл Иванович, разумеется, не ловил: ещё три года назад Томское бюро погоды оформило бывшего саратовского доцента внештатным наблюдателем на этом глухом обском перекате. Трижды в сутки учитель снимал показания с будки во дворе — температуру воздуха и воды, силу ветра, облачность — и отстукивал ключом морзянки в Томск, чтобы речники на Оби и Чулыме знали, не ждать ли шторма или раннего ледостава.

Darmowy fragment się skończył.

2,45 zł
Ograniczenie wiekowe:
12+
Data wydania na Litres:
18 listopada 2026
Data napisania:
2026
Objętość:
120 str. 1 ilustracja
Właściciel praw:
Автор
Format pobierania: