Czytaj książkę: «Неуёмность перевоплощений»

После всякой прожитой ночи никому не дано остаться таким же, каким он был вчера. Не получится. Да и нет в этом никакого смысла. Об этом молодым, симпатичным людям девятнадцатилетним Мише и Зине, соседям по садоводческим участкам, азартно и убеждённо философствовал бродяга и бич Петр Терентьевич Измайлов. Возраст его по внешнему виду было определить невозможно: грязный, со всклоченной седой бородой, с такого же цвета отдельными участками волос на голове, местами заметно лысеющей…

Он утверждал, что ему чуть больше пятидесяти лет, и считал себя интеллигентным и довольно неглупым человеком. Одетый в лохмотья, со своей котомкой Измайлов, схоластично путешествующий по европейской, северо-западной части России, как иногда и по центральной, Измайлов обожал общаться с молодыми людьми и ненавязчиво и довольно культурно учить их уму-разуму.

Ставшие в минувшем году студентами одного из Санкт-Петербургских вузов, иногда в свободное время, самостоятельно и без присмотра над ними родителей любили пару дней отдохнуть на лоне природы. Можно ведь было и выкроить пару часов для того, чтобы, например, заняться прополкой грядок с морковью или свеклой, полить их.

Понятно, что они симпатизировали друг другу. Возможно, по этой причине, не сговариваясь, появлялись здесь. Есть возможность пообщаться и заодно послушать сумбурные и схоластичные лекции тунеядца и бродяги Измайлова, который, в принципе, порой выражал не такие уж и бредовые мысли.

Но тёплое время. Почему бы в середине мая ни посидеть на скамейке и ни поговорить о том, как стремительно изменяется мир, причём, скорей всего, не в лучшую сторону.

Наверное, он был прав в том, что пробуждение ото сна можно считать новым рождением. А то, что человек, побывав во время сновидений, часть которых помнит жалкими фрагментами, в разных мирах и обителях навещает себя самого везде, где только возможно.

– Постоянно, дорогие мои братцы кролики, – Пётр Терентьевич сидел на противоположной скамейке с важным видом, как царь или король, – везде и всюду наблюдается неуёмность перевоплощений.

– Почти ясно, Пётр Терентьевич, – частично согласился с бродячим философом Михаил, – ежедневно происходит и, может быть, даже чаще своеобразная реинкарнация.

– Именно так, – кивнул своё лохматой головой Измайлов, – но человек, как и любое земное существо, не способен управлять этим процессом, контролировать его или видоизменять. Деградировало Человечество. Ему на смену уже идёт более сильная цивилизация, и это справедливо.

– Мы тоже слышали о снежных людях, которые беспощадны и жестоки, – сказала Зинаида. – Может быть, всё это преувеличивают.

– Никто и ничего не пре6увеличивает, – возразил Измайлов. – Наоборот, очень многое не договаривают, чтобы людей не пугать. Но перемены эти неизбежны, справедливы и продуктивны.

– Ну, тут можно и поспорить, – возразил Михаил. – Какой нам смысл погибать или видоизменятся по воле каких-то там… монстров.

– Никто и никогда не умирает, по большому счёту, и не рождается, – ухмыльнулся Измайлов. – Он существует везде и всюду. У каждого их нас бесконечное количество отрезков жизней, образов и судеб.

– Такое понять невозможно, Пётр Терентьевич, – сказала Зинаида. – Уму непостижимо.

– А нам и вам это и понимать не надо, – взяв в руки котомку, Измайлов поднялся со скамейки. – Благодарю, братцы кролики, что накормили меня колбасой и варёными яйцами. Пойду дальше и продолжу сеять разумное и вечное.

Он направился в сторону леса. Молодые люди не так и долго провожали его глазами. Пётр Терентьевич, довольно быстро исчез в ближайшей берёзовой роще, будто его и не было. Словно померещился.

Молодые люди тоже решили немного прогуляться по ближайшему лесу. Не сидеть же на месте. Стояли тёплые дни, всё-таки, уже середина мая.

Над зелёным покровом бесконечной мари, с вкраплениями красных ягод прошлогодней клюквы и ранних весенних цветов вились птицы. Они видели, как по качающимся под ногами мхам в сторону большой берёзовой рощи брела группа двуногих существ. Это не ягодники, не грибники, да и, вообще, не люди и даже не обезьяны. Да и откуда бы здесь, на Северо-западе России взяться, тем же орангутангам и гориллам?

А вот уже, совсем не далеко от них, на лесной дороге, оказались Миша и Зина. Симпатичные. В джинсовых синих костюмах, в кроссовках. Они ещё до встречи с Измайловым договорились совершить короткую прогулку по лесу. Терпеливо ждали, когда старый и полоумный бродяга выскажется и уберётся прочь. Его можно послушать, но не долго. Утомляет.

Но теперь вот они дождались желанного момента, самой настоящего освобождения от нудного и надоедливого бича и вышли просто… на природу. Может быть, решили познакомиться поближе. Кто же их знает? Молодость. Во всяком случае, это гораздо приятней, чем слушать нелепые рассуждения строго бродяги о жизни и его нравоучения.

Парень и девушка остановились, решили передохнуть рядом с большими берёзами. Из травы выглядывали многочисленные светло-коричневые шляпки весенних грибов – сморчков. Их в это время бывает много.

– Жаль, что у нас собой, Зина, нет даже целлофановых пакетов, – сказал он. – А так ведь грибов можно было бы насобирать.

– Умные люди утверждают, – заметила она, – что ими запросто можно отравиться.

– Полная ерунда! Сморчки следует отварить, а потом отжать и ещё раз сварить. Можно их подольше подержать в кипящей воде.

– Я знаю. Да мой папа так и делает.

– Вот видишь. Всё оказывается очень просто.

– Долго ли нам на свои дачи вернуться, Миша. Пятнадцать минут ходу. Можно за ними сбегать.

– Да это я так, Зина. Мы же не за грибами сюда пришли.

– Само собой. Культурно гуляем. Иногда надо пройтись.

Он лукаво посмотрел на неё, обнял.

Девушка отпихнула его руку.

– Ты что такая робкая и нерешительная? – спросил Миша. – Мы ведь давно знакомы.

– Ну, и что с этого? – сказала она. – Поэтому меня надо лапать руками?

– У меня они чистые.

– Ну, ты и фрукт! Ты меня за этим в очередной раз и пригласил сюда… подышать чистым, лесным воздухом? Вот и дыши! Продуманный парень.

– Не было у меня зловещих планов. Просто, сейчас захотелось тебя обнять, как будто в последний раз в жизни. Да и весна. Щепка…

– Щепка на щепку лезет. Так, Миша?

– Примерно так. Зинуля.

– Опасно сейчас в траве валяться.

– Боишься, что медведи нас сожрут или лоси затопчут?

– Причём здесь лоси! Сейчас тут море энцефалитных клещей. Больно мне надо молодой умирать или парализованной ходить. Меня такая перспектива не радует.

– Не проблема, Зина. Вернёмся на дачи. Зайдём ко мне в домик или к тебе, разденемся и осмотрим друг друга… внимательно. Вдруг какой-нибудь клещ прицепился.

– Клещ – это ты, Миша. А рассматривать будешь свою прабабушку или самого себя в большое зеркало. Можешь даже селфи сделать – полную обнажёнку. В интернет впихнёшь и станешь знаменитым, как Наполеон или ещё кто-нибудь из иностранцев.

– Ну, я же не контуженный. Я самый нормальный человек.

– А если нормальный, то почему такой нетерпеливый? Не так же это всё делается.

– Да ну тебя!

Он сделал вид, что обиделся, отошёл в сторону.

Она присела на ствол поваленного дерева. Подумав немного, парень подошёл к девушке, устроился рядом с ней.

– Если честно, то ты мне очень понравилась, – признался Михаил. – Раньше тебя я на наших дачах не замечал, а теперь вот…

– Мы повзрослели, Миша. В этом и вся причина, – сказала девушка. – Ты мне тоже нравишься. Раньше, помню, бегало рядом с нашим дачным домиком какое-то грязное и мелкое существо, на тебя похожее. А теперь вот… примерно нормальный вид.

– О твоём босоногом детстве, Зина, я могу сказать почти то же самое и даже больше.

– Зря обиделся, Миша. Нельзя же вот так… сразу к девушке приставать. Требуется какое-то время.

– А если его нет?

– У нас, Миша, времени целый воз и маленькая тележка.

– Да ладно. Я могу и подождать. Я терпеливый. Но кто его знает. Вот устану ждать и женюсь на первой встречной.

Она обняла его, поцеловала в нос. Приободрившись, парень решил заключить в свои объятья подругу детства. Но та оттолкнула его и, шутя, погрозила пальцем.

Ему ничего не оставалось делать, как продолжить беседы про жизнь. Про новые игры в Интернете поговорили, про фильмы… О чём ещё беседовать? Но тему Михаил, всё-таки, нашёл, животрепещущую, почти фантастическую. Он, между прочим, слышал, что во многих местах России люди пропадают не десятками, а сотнями. Не бесследно, конечно, потом сотрудники МЧС находят отдельные части тел… недоеденных граждан.

У них, у спасателей, служба такая – находить то, что осталось от человека. Такое вот своеобразное спасение.

Как бы, между прочим, Михаил заметил, что и Ленинградская область, и граничащая с ней Новгородская – самый настоящий рай для разного рода монстров. Глухие леса, топкие болота… Вполне, возможно, что уже бродят вдоль местных дорог и по берегам рек огромные, двуногие волосатые чудовища и пожирают людей. Всех тех, кто ушёл на болота за клюквой и не вернулся назад, практически не ищут. Их гибель списывают на топкие болота. Частично это так…

Зина резко поднялась со ствола дерева, схватила его за руку, потянула к тропе. Понятно, такие разговоры ей были не очень-то и приятны. От них даже страшно делается. Да и пора уже домой, точнее, возвращаться на свои садоводческие участки. Можно и там немного пообщаться, а потом и в город ехать. Как получится.

Пришлось Михаилу тоже встать на ноги. Он осмотрелся по сторонам. И вдруг лицо его перекосилось гримасой неподдельного ужаса. Было от чего напугаться. Из глубины берёзовой рощи к ним вышли пять огромных двуногих существ, покрытых густой и длинной чёрно-бурой шерстью. Жуткая встреча.

Эти, явно не дружелюбно настроенные монстры, встали полукругом вокруг них, оскалив мощные острые зубы. Девушка, прижавшись к парню всем телом, прошептала:

– Вот и смерть наша пришла, Мишенька. Как не хочется умирать!

Она была права, жить им оставалось считанные секунды. Больше ничего Миша и Зина не успели сказать друг другу. А ведь давно хотели поведать что-то важное и сокровенное.

Мгновение – и на высокие лесные травы начала струями литься человеческая кровь и падать куски мяса, и уже наполовину обглоданные кости.

Но даже с высоты птичьего полёта не разглядишь всего того, что произошло здесь, в светлом берёзовом бору, рядом с тропой. Очень уж густы кроны деревьев. Да если и увидят что-то птицы, разве же они что-нибудь скажут? Особенно, вороны. У птиц и зверей свои заботы. Пора гнёзд и спариваний у них пока не прошла. До начала лета ещё половина месяца.

Вот они, чёрные, крикливые птицы, уже опустились на место трагедии. Им довольно много мяса оставили снежные люди, то бишь, бигфуты, которые, якобы, не существуют в природе. Птицы довольны, им тоже есть, чем полакомится. А там и мыши-полёвки своё возьмут, и даже муравей кусочек уже мёртвой ткани человеческого тела утащит в свой «многоэтажный дом». Жизнь продолжалась, но не для всех. Не для Миши и Зины.

Через несколько дней в поисках пропавших студентов принимали участие не только сотрудники правоохранительных органов, МЧС и добровольцы. Их поисками занималось и несколько подразделений воинской части, расположенной рядом с дачами и автотрассой Москва-Санкт-Петербург.

Среди довольно густой растительности не так легко было сразу что-либо обнаружить. Но поиски дали страшный результат. Воины лейтенанта мотострелкового взвода Виктора Ковалёва обнаружили оторванные головы Миши и Зины. Зрелище было жутким, рядовые Игнат Меркулов и Георгий Сатяев потеряли сознание. Многие из тех, кто стали очевидцами страшного зрелища, были близки к этому.

Но надо отдать должное сотрудникам полиции. Они вовремя оцепили место трагедии и не допустили к нему даже безутешных родственников Миши и Зины. Нечего там особо разглядывать то, чем по своему служебному долгу обязаны заниматься криминалисты и следователи. Да ведь им тоже, видевшим многие десятки, а то и сотни человеческих жертв, подобного видеть ещё не приходилось.

Ясно было одно: на студентов напало несколько кровожадных, невиданных зверей, которые сразу же устроили здесь своё жуткое пиршество. Оставили только обглоданные кости и человеческие головы.

В глубоком раздумье в стороне с воинами своего взвода стоял лейтенант Ковалёв. Печаль и горькая тоска, как, впрочем, и всех присутствующих овладела молодым, богатырского телосложения, высокорослым офицером. В его синих глазах стояли слёзы. Он ни от кого не скрывал своих чувств и ощущений. Держал фуражку в руках, тяжело вздыхал, иногда поглаживая затылок своей коротко стриженой, светловолосой головы.

К нему и понурым солдатам взвода подошёл человек среднего возраста в гражданской одежде, вероятно оперативник или следователь, и сказал:

– Постарайтесь, мужики, особо не распространятся об этом кошмарном случае. Проще всего, забыть всё то, что вы здесь видели.

– Пожалуй, забыть это будет не так просто, – ответил Ковалёв, – тем более молодым солдатам. Они ещё пороха не нюхали. Да и я не так часто.

– Я подобное вижу тоже не каждый день.

– Кто же такое сотворил, что за существа?

– Во всяком случае, не люди и не медведи.

– Значит, это совершили двуногие монстры, в существование которых многие до сих пор не верят?

– Что уж там крутить? Похоже, что это так. Но пока постарайся, лейтенант, со своими ребятами меньше об этом распространятся на стороне. Впрочем, как получится. Шила в мешке не утаишь. Вы свободны!

Кивнув головой, представитель правоохранительных органов направился к большой группе поисковиков-добровольцев.

По такому особому случаю для воинов взвода лейтенанта Ковалёва этот день начальство сделало выходным днём и для других подразделений, которые принимали участие в поиске пропавших студентов. Это было, вполне, справедливым решением. Пусть воины отдохнут, частично освободятся от неприятных, гнетущих впечатлений, приведут свои мысли в порядок.

Лейтенанту Ковалёву было тоже рекомендовано отдохнуть в своей холостяцкой однокомнатной квартире, посмотреть что-нибудь по телевизору или полистать какой-нибудь журнал. Его взвод, в любом случае, останется под присмотром и опекой других офицеров. Всё будет нормально. Самые главные командиры решили поступить так.

Сидя в комнате за столом, перед экраном телевизора, где политологи о чём-то азартно говорили, Ковалёв погрузился в свои мысли. Они были о бренном мире, который стремительно менялся и далеко не в лучшую сторону.

«Для того, чтобы хорошо жить в России, – подумал он, – не обязательно быть её патриотом. Скорей всего, лучше таковым, вообще, не числиться. Время не совсем обычное. Мало сказать, что весьма и весьма смутное».

Оно просто невероятно логически обоснованное, противоречит тому доброму, что должно происходить, но вот никак не происходит. Опасное торможение на поворотах истории. Впрочем, практически везде и всюду так, в каждом «уголке» планеты. Буквально весь мир сошёл с ума.

Многое откладывается на «потом», причём, теми господами и дамами, которые странным и невероятным образом это райское «потом» лично для себя, своих родных и близких уже сотворили, прямо, сейчас… на тысячу лет вперёд. Молодцы… подсуетились. А для подавляющего числа жителей Земли всё добрые перемены находятся только там, за горизонтом. Но ведь к нему за всю свою жизнь не подойдёшь, как ни старайся.

Возможно, появление во всех уголках планеты кровожадных монстров, это расплата людей за бездумность, за равнодушие к судьбе ближних своих и дальних. Не переоценка ценностей произошла, а замена их желание прекрасно и беззаботно жить или просто стараться… выжить. У каждого своя стезя, в данном случае, сотворённая самим Дьяволом. Но, может быть это не так. Придёт время – и многие проблемы решатся сами собой.

В противоречивом мире царящего неравенства, несчастья и беды не обходят стороной никого, и то, что творится и творилось вокруг настолько реально и неотвратимо, что остаётся только разводить руками. Что ни говори, но преступники разных родов и видов – тоже, пусть не самая лучшая и приветливая, но часть народа этой планеты. Знали бы они, что ни в каких Европах и Америках уже не укроешься от того, что надвигается на земной мир, то, может быть… Впрочем, нет. Сути своей они бы, всё равно, не поменяли, даже и не попытались так поступить. Неизлечимо больны.

Эта грязная волна, рождённая в искажённом мире, накатывается и на Россию. И уже абсолютно никому из двуногих, давно уже неадекватно мыслящих, существ не так просто сделать вид, что ничего страшного и преступного не происходит. Уже произошло. Пришла всемирная беда и возможно оттуда, откуда её не ждали.

Она, как и нищета, бедность, безысходность, интернациональна. Теперь только Господь Бог решает, кого ему следует карать, а кого – миловать. А как, что и почему он делает, даже для великих мудрецов – необъяснимое явление и мрачная тайна. Вряд ли, она когда-нибудь будет раскрыта. Как утопали неокрепшие разумы самых любознательных граждан в несуразных, чумных гипотезах, так и будут. Ничего другого не остаётся делать, а лишь предполагать…

Правда, по большому счёту, ничего мы не страшимся, даже конца света, приближением которого нас пугают элитные маги, волшебники и, прости господи, экстрасенсы. Да только ли они? С телевизионного экрана проникновенно смотрят на нас весьма и весьма странного образа мышления ведущие и проповедуют, убеждают, что скоро всем людям – полные кранты. Готовят к чему-то страшному… При этом сами, как бы, находятся в стороне. Предполагают, что рука божья их не зацепит. Они ведь… особенные.

Конечно же, это заблуждение. Но если приближение конца света, всего лишь, на два-три процента, явление, вполне, возможное, то и этого достаточно для того, чтобы не просто задуматься, но и постараться не убивать Землю. Правда, сегодня это занятие опасное и бесполезное. Наша планета – мудрое и мощное существо, которое сумеет постоять за себя, освободится от двуногих паразитов. Способов самосохранения и защиты у неё множество, причем, таковых, о существовании которых даже и близко не подозревают люди.

Пусть, на первый взгляд, нелепые пророчества в этом направлении, в любой момент, к сожалению, могут стать не объяснимой, но объективной реальностью. Но если это так, то, наверное, незачем и задумываться и пытаться простолюдинам Земли, хоть как-то, напоминать власть имущим о своём существовании. Зачем? Всё равно ведь, ничего хорошего впереди не ожидается. Не предвидится в конце тёмного тоннеля даже жалких намёков на яркий солнечный свет.

Но самые ближайшие катаклизмы коснуться буквально всех. Даже те, кому удастся сохранить на какое-то, короткое время свои жизни и дать потомство, останутся в проигрыше. Ведь не людей они породят, а монстров. И это произойдёт в самые кратчайшие сроки.

Господа и дамы, которые готовят своими предсказаниями и действиями «простых» людей к глобальным катастрофам, не ведают того, что и сами не защищены. Но, тем не менее, они сделали своё чёрное дело, большую, основную часть жителей планеты убедили в том, что им не стоит вести борьбу за своё существование и улучшение жизни. Ведь впереди – безысходность.

В той же Африке или Латинской Америке людям, получается, нечего терять, кроме собственных подобий жизней, не страшны им никакие катаклизмы и экологические катастрофы. Пусть природа топит их водой, испепеляет нещадным огнём, ввергает в земную тряску (землетрясение), убивает шаровыми и прочими молниями, они, всё равно, в глубинах своего зомбированного сознания смирились даже с этим.

Разум «простых» людей готов ко всему. О подсознании говорить, вообще, не стоит, ибо то, что в нём заключено – непостижимая тайна даже для великих просвещённых. Но и оно изрядно замусорено и, некоторым образом, тоже порабощено и тоже… зомбировано.

Зато подавляющему числу граждан планеты Земля, можно сказать, босоногому и незащищённому от бед никаким образом, всё-таки, гораздо проще существовать на белом свете, чем двуногим «денежным мешкам». Не ведая того, большинство людей не только подсознательно уже практически готово к любым надвигающимся событиям.

Но мудрых людей, которых не так уж много, ничуть не радует, не утешает всё происходящее. Правда, оно ставит нищих и обездоленных в равные условия с теми, кто подгрёб под себя всё, что можно. Причём, продолжает это делать, утверждая, что так и должно быть. Наивные и… никчемные, пустые создания.

Не то, что бы в мире назревала экологическая катастрофа. Нет. Она перестала… назревать потому, что уже назрела, стала жестокой действительностью. Явилась – не запылилась. Поздно было выражать некоторую озабоченность и определённые упрёки в адрес тех, кто, думая о собственных колоссальных денежных накоплениях всякого рода недвижимостях, уверенно и нагло разделили людей по сортам и категориям.

Заодно они напрочь забыли и о том, что ведь, на самом деле, Земля – колыбель Человечества, но ни в коем случае не Кормушка для, как бы, избранных.

Не стремительно, не внезапно, а «плавно» пришло на Землю такое время, когда от всемирной беды уже невозможно было уйти, точнее, спрятаться в каком-нибудь бункере или пещере. Назревающая проблема несколько десятилетий тому назад была, как говорится, была спущена на тормоза руководителями всех стран планеты. Если бы даже и существовали способы, с помощью которых люди смогли бы поместить всю нашу общую, уже не только российскую, а мировую беду в своеобразную обсервацию, то не смогли бы оставить всё, как есть.

Она расширялась, росла и порождала зоны, одну страшней другой. Неотвратимая кровавая эпидемия.

Вот, что такое обсервация в современной трактовке значения данного слова, общепринятого понятия. Здесь не район или загон для чумных и прокажённых, а живое пространство, поглощающее всё, уничтожающее и преобразующее Земную Обитель. И ему плевать на разного рода пустые и никчемные законы, установки и правила, морально-нравственные нормы…

Человечество прокололось, обгадилось по самые уши. Оно показало и доказало, что не только не совершенно, но и абсолютно нелепо и крайне опасно для всего того, что его окружает. Рудиментарно, само по себе. Тоже ведь своеобразная пандемия.

Причиной стремительного наступления Растущей Обсервации на мир условно мыслящих двуногих существ, прежде всего, стало варварское отношение к использованию и добыче природных ресурсов. Увы, так происходило не только в России, а почти во всех процветающих и не очень странах земного мира.

Варварская добыча нефти, газа, угля и прочих полезных ископаемых, хищническая вырубка лесов, загрязнение водных массивов, засорение и засоление пахотных угодий…

Кроме этого, свою негативную роль сыграло испытание и применение в, так называемых, локальных войнах самых разных видов оружия. Перечислять все существующие безобразия можно было бы сколько угодно. Но когда почти всем двуногим мыслящим существам многое понятно, смысла в этом нет. Так, поговорить о насущных проблемах и несправедливости, конечно можно, но в замкнутом пространстве, типа кухни. Лишь только это и оставалось.

Суть самой беды, всемирной катастрофы, теперь уже заключалась не в таянии ледников, глобальном потеплении, похолодании и прочих явлениях, а совершенно в ином. Назрел эпохальный период Всемирной Мутации, который, начал активно, с одной стороны, уничтожать Человечество, а с другой – преображать его.

На его основе начали появляться другие разумные существа, более приспособленные к больной окружающей среде. Природа Земли зачастую не только жестока, но и рациональна. Она решила просто: не может Человечество существовать разумно, не нанося вред окружающей среде, значит, стоит найти ему достойную замену. Всё просто и в Мирозданческом Плане справедливо.

Об этом в последние дни и месяцы часто размышлял лейтенант Виктор Ковалёв. Да разве же только он один задумывался над тем, что, как и почему происходит вокруг?

Не только к отдельным личностям, но и к подавляющему большинству, двуногих, весьма и весьма условно разумных существ, к примеру, в России «умная мысля приходит опосля». Впрочем, везде и всюду теперь творится такое. Даже гораздо худшее. Земной мир , помимо всего прочего, поглощает хаос, суета, неразбериха… Создаётся устойчивое впечатление, что подавляющее большинство абсолютно неадекватных власть имущих господ и дам умышленно наступают на грабли, а потому планомерно получают крепкие удары по своим широким и узким лбам. Не соизволили, по большому счёту, даже о личном благополучии позаботиться.

Самоуверенность и наивная вера в собственную неподсудность подвели. Вот и оказались они на берегу великой реки Возмездия за содеянное им, где плещется не лазурная вода, а людская кровушка. А ведь её никак не переплыть даже на самых шикарных яхтах. Не получится.

Этим «аттракционом» всем простолюдинам Земной Обители можно было бы полюбоваться со стороны, если бы и они ни попадали под жестокие удары жестоко организованной «судьбы», организованной для простых людей важными чиновниками и олигархами всех мастей, разных кланов и всяческих партий.

Так получилось, что Ковалёв знал о происходящем вокруг гораздо больше, чем очень и очень многие жители планеты. Нет, он не был предсказателем, ясновидящим или великим экстрасенсом. Всего лишь лейтенант Российской Армии, но из тех, кому в самые ближайшие дни в одном из районов предстояло с оружием в руках защищать. без преувеличения, всё человечество. А для этого надо было кое-что знать и быть готовым к любой экстремальной ситуации.

Вчера его вызвал в свой кабинет на «дружескую беседу» командир мотострелковой дивизии, генерал-майор Ягодин. С одной стороны, строгий и серьёзный командир, а вместе с тем, простой и благодушный. Ответственная должность и высокое звание не превратили его в важного военного чиновника, он остался человеком. А это уже много, и не каждому дано пройти испытание большими должностями, деньгами и великой славой. Но речь не о них, серых воронах, возомнивших себя павлинами или белыми лебедями, а конкретно, о генерале Ягодине.

Даже солдаты, когда упоминали его в своих разговорах, то называли его не генералом, даже не «батей», а по имени и отчеству – Геннадий Михайлович или просто «Михалыч». Это многого стоит.

С Ковалёвым он вёл себя просто и важный разговор с командиром взвода начал без каких-либо предисловий. Командир дивизии вручил в руки молодому офицеру небольшую брошюру с грифом «секретно» и со странным названием «Гмоны». Сначала Виктор подумал, что здесь обычная опечатка и просто искажено слово «гномы». Но очень быстро убедился, что никакой ошибки в названии нет.

Ягодин посоветовал, точнее, приказал лейтенанту внимательно прочитать эту «книжицу» прямо в его кабинете, а сам вышел за дверь, сказав, что через минут пятнадцать-двадцать вернётся назад, и они обстоятельно поговорят о важном деле. Оно не требует отлагательства.

Эта небольшая брошюра сделала своё дело. Зловещая реальность происходящего излагалась в ней просто и коротко, с конкретными примерами. Ознакомившись с этим секретным документом, лейтенант Ковалёв попытался не проанализировать, а просто осмыслить, постичь своим разумом всё то, что творилось в мире. Но сделать это было не так легко. Трудно поверить в то, что ещё вчера считалось если не фантастикой, то никчемной грудой нелепых гипотез и предположений.

А речь в брошюре, как раз, и шла о глобальной катастрофе, которая уже навалилась на Человечество и начала его в прямом и переносном смысле его пожирать. Оказалось, что странные волосатые существа, которых всё чаще и чаще видят во всех странах Земного Мира, но и в самых разных уголках России, это не снежные люди, не йети, а гмоны. Жестокие и беспощадные. Часть людей они убивают и, как правило, съедают.

«Везёт» только тем, с кем они насильно вступают в половую связь. Тех монстры оставляют в живых, но вместе с этим и заражают их, передают им опасный и зловещий вирус «Сигма», в частности, его разновидность – «Штамм № 11». После этого заражённый человек начинает очень быстро перерождаться, изменяться. В общем, эта зараза называется ещё и Вирусом Агрессивной Мутации (ВАМ).

Через восемь-десять дней у инфицированных людей на животе вырастает густая сине-чёрная шерсть, в виде треугольников самых разных размеров. В это время они становятся активными вирусоносителями и опасны для окружающих до полного своего перевоплощения. От уже «созревших» гмонов заражение может происходить только половым путём. Во всём мире монстры и заражённые (из числа неизлечимых) люди подлежали уничтожению. Просто не было другого выхода, не существовало иных методов борьбы со страшной катастрофой.

Причиной появления на Земле уже не десятков, а многих сотен тысяч, если не миллионов жестоких монстров стали генные модифицированные продукты (ГМО). Именно, в России монстров, новоявленных чудовищ и назвали «гмонами». Первые три буквы этого названия говорили сами за себя.

Если в России и в ряде некоторых стран была уже несколько лет запрещено выращивание сельскохозяйственных продуктов с помощью ГМО, то в США, в Центральной Африке и большинстве провинций Китая появление на рынке дешёвой кукурузы, картофеля и прочего только приветствовалось. Таким образом, как бы, решалась всемирная проблема с продуктами питания. Но такое решение возродило множество глобальных задач и породило гмонов.

В общем, результат от такой «выгоды» и явной наживы разного рода олигархов планеты не заставил себя ждать. На доброй половине африканского континента уже не существовало людей, там жили и завоёвывали оставшееся пространство монстры. По сути, двуногие разумные существа иного порядка, со значительно видоизменённым генотипом.

В Китае одна четвёртая часть территории была уже захвачена двуногими чудовищами, которые продолжали активно размножаться. Не намного лучше обстояли дела в США. Пять южных штатов, может быть, уже и больше, стали обсервациями, где проживали только гмоны. Не просто проживали, а развивались физически и умственно.

Они бесстрашно шли на танки, на крупные воинские соединения и одерживали победу за победой. Не лучше дела обстояли, к примеру, в Индии.

Что касается России, то на Дальнем Востоке и в некоторых районах Сибири уже шла страшная кровопролитная война с гмонами. Но всё держалось, при возможности, в секрете. Правительство считало, что такая информация могла бы посеять ненужную панику. Но скрыть от населения страны происходящее было невозможно, тем более, объяснить причину и последствия глобальной катастрофы.

Да и борьба с монстрами велась, правда, с переменным успехом и большими жертвами и потерями. Одним словом, так называемый, человеческий мир стоял на грани уничтожения и полного преобразования. Новых двуногих человекообразных существ считать людьми было нельзя. Это было нечто другое.

Когда командир дивизии вернулся в свой кабинет, то в первую очередь спросил у лейтенанта, что он думает по этому поводу.

– Простите, товарищ генерал-майор, – ответил Ковалёв, – но мой рассудок просто отказывается это понимать. Честно сказать, я и не знаю, что думать.

– Я тоже в некотором недоумении, – признался Ягодин. – А тем не менее, всё это так. Потому я дал возможность тебе, Виктор, ознакомиться с этим материалом в одиночестве. Так легче воспринимаются любые чудеса, даже самые страшные. Впрочем, совсем недавно, именно, гмоны сожрали студентов – парня и девушку.

– Я видел то, что от них осталось, товарищ генерал-майор. Головы и обглоданные кости.

– И эта трагедия произошла рядом с нами, совсем недалеко от нашей воинской части. По всей земле-матушке такое… От людей уже ничего не скроешь. Совсем скоро для народа подобные события не станут тайной.

– В похоже, что это так, товарищ генерал-майор. В принципе, сейчас мне многое стало понятно. Благодарю вас, что вы мне доверяете. Не знаю только, почему.

– Потому, что недели через две тебе предстоит отправляться в дальнюю и опасную командировку, точнее, временно поменять место службы.

– Придётся повоевать? Понимаю. Я готов, товарищ генерал-майор!

– Хочу тебе сказать, лейтенант, что это дело добровольное. Можешь отказаться. Но там, на дальних рубежах, на чужой земле ты будешь защищать, прежде всего, Россию.

– Я готов, товарищ генерал-майор!

– Я в тебе не сомневался, Виктор. Полетишь, почти инкогнито, в США, может быть, в Калифорнию. Потом ещё уточним, куда. Там у них дело – швах. Американцы попросили помощи у международных военных сил. Но некоторые подробности потом. Вызову к себе и прямо отсюда поедешь в аэропорт, а потом и… на самолёт.

– Так точно! – Ковалёв встал с места. – Информация не подлежит огласке.

Но тут же Ковалёв не удержался и выразил и некоторое недоумение. Ведь давно уже США, как и многие страны Европы, нельзя назвать дружественными по отношению к России. Почему же российские воины должны им помогать справляться с бедами? Не логично получается.

Что ж поделать, если уже многое, происходящее в мире, не поддаётся элементарной формальной логике. Командир дивизии Ягодин почти повторил то, что сказал только что. Он пояснил, что угроза в данном случае нависла над всем Человечеством. Каждый участок Земли должен быть «зачищен». На территории России борьба с гмонами уже идёт, но складывается на некоторых участках соприкосновения с врагом не очень здорово, борьба с монстрами протекает с переменным успехом. Но пока терпимо.

– Я понимаю, лейтенант, что, по сути, среди недругов службу нести сложно, – сказал Ягодин. – Но так уже тебе выпадает. Ты не один такой.

– Значит, найду, с кем пообщаться, – улыбнулся Виктор. – Родная речь – большая поддержка для воинов в самых трудных ситуациях.

– Все верно. Но я курсе того, что ты неплохо владеешь английским языком.

– Да. Изучал его не основательно, но сносно, товарищ генерал-майор, на всякий случай. Общаться с англо-говорящими смогу.

– Вот он тебе и пригодится, Виктор, знание чужого языка.

– Наверное, пригодится.

– Старайся там держать себя в руках. Просто выполняй свой воинский долг, – порекомендовал Ягодин офицеру. – Не вступай в споры и в полемику ни с кем. Но помни, не забывай, что ты российский офицер и защищаешь на чужбине, прежде всего, интересы России. Не позволяй себя унижать и оскорблять. Это тоже важно.

– Ничего. Постараюсь всё преодолеть. Никто и ничего о моей предстоящей командировке ничего не услышит и то, что мне известно о гмонах. На новом месте временной службы постараюсь не конфликтовать.

– Не такая уж теперь и секретная, эта страшная катастрофа, лейтенант. Через неделю, а может быть, и гораздо раньше, в России будет введено военное положение.

– Виноват! Не совсем понимаю. Это произойдет инкогнито? Но ведь невозможно…

– Правильно. Совсем скоро все и всё будут знать. Никуда от этого не денешься.

– С этим в Россию придут и перемены. Любая новость такого порядка…

– Да, ты прав. Предпринимателей, например, которые выращивают генные модифицированные овощи и фрукты, придётся расстреливать на месте. Их уже четыре года тому назад предупреждали и убедительно просили не наживаться на крови своих соотечественников. Так что, пока не распространяйся на эту тему. Впрочем, и особо эту… тайну уже и не храни. Явное не скрыть. Началась всемирная катастрофа.

На том он и расстался с генералом Ягодиным. Оставалось только ожидать начала своей заграничной командировки.

Лейтенант Ковалёв сидел за столом в трикотажном костюме в своей малосемейной однокомнатной квартире офицерского четырёхэтажного дома восковой части и пил чай с лимоном. Наступил вечер, и офицер свободен от службы. Есть время подумать о житье и бытье и даже немного отдохнуть. Почему бы его ни использовать?

К нему в комнату, без стука в дверь, по-свойски, вошёл капитан, командир роты технического обслуживания, в основном, боевых машин пехоты Кирилл Ломов, тоже одетый по-домашнему. На пять-шесть лет постарше Ковалёва. Но тоже, пока холостяк. Высокорослый, худой, кареглазый, немного лысеющий…

Он привычным жестом налил и себе в большую фарфоровую чашку чаю, положил туда пару ложек сахара, кусочек лимона. Отхлебнул глоток чая из чашки и неожиданно сказал:

– А я, Витя, видел одного из них? Вот, как тебя. Не в упор, но на очень близком расстоянии. Это абсолютная и железобетонная правда.

– О ком ты говоришь, Кирилл? Кого ты видел? – наигранно удивлённо спросил Ковалёв.– Ты о привидениях, что ли, говоришь? Это от переутомления.

– Какие, к чёрту, привидения! Я чудовище видел… огромное. Почти что человек, но здоровяк… Весь в шерсти, какой-то чёрно-бурой.

– Хорошо.

– Чего ж хорошего, Виктор?

– Хорошо, что он тебя не съел вместе с хромовыми сапогами, товарищ капитан.

– Отставить, лейтенант! Я говорю, вполне, серьёзно. Смотрю, что ты мне не веришь, Ковалёв. Напрасно. Надо верить старшим по званию и, тем более, по возрасту.

– Верю, но фрагментами. Я учитываю то, Кирилл Васильевич, что ты – большой фантазёр, в душе и самым натуральным образом, художник и поэт. Ты разглядел то, что тебе захотелось увидеть.

– Чушь собачья, Витя! В метрах трёхстах от меня стоял тогда самый настоящий монстр, не так далёко от танкового полигона, и смотрел на меня. Две недели тому назад я встретился с ним. Он прикидывал, сможет ли меня догнать. Но, видно, понял, что затея бесполезная. Между нами было пусть не такое уж и большое, но, всё же, расстояние.

– Вполне, возможно, что это так, товарищ капитан, старший товарищ мой… Ломов. Ведь если существуем мы, люди, то почему на это не имеют права бигфуты? Имеют. Причём, на самом законном основании. Земля – наш общий дом.

– Правильная мысль. Целиком и полностью с тобой согласен! Ведь имеются в природе всякие звери. Мы же не воспринимаем их, как чудо. Всё обычно и привычно. Но на Земле происходит страшная мутация. Я где-то об этом слышал. Земля слухами полнится. Да я и сам понял. Да ведь этих студентов, рядом с дачами, не медведи разорвали на мелкие части.

– Это сделали не медведи. Чего уж тут крутить и финтить. Наступает очень сложное время. Не только для России, а для стран всего мира.

– Мне тоже так кажется. Да ведь и я кое-что знаю. Интернет ничего не скрывает.

– Но многое преувеличивает, Кирилл. Согласись!

– Случается с ним такое. Но здесь не тот случай. Имеются фото и видео, рассказы очевидцев и даже пострадавших, но, к счастью, уцелевших.

Капитан убеждённо заметил, что, именно, эти существа – новая разумная цивилизация планеты. Они – не просто гости с каких-нибудь планет. Они здешние, и уже хозяева на Земле. Правда, в России, ещё всё относительно спокойно, но в Западной Европе, Северной Америке, в большинстве районов Африки… ситуация безрадостная. Там не предвидится ничего хорошего. НАТО в растерянности и толком не знает, что следует в самую первую очередь защищать.

Но умолчал Ломов о том, что при встрече он не планировал бежать прочь от опасного и непредсказуемого двуного монстра. Напротив. Он подошёл к гмону на близкое расстояние, и одним метким пистолетным выстрелом сразил чудовище наповал. Получился чёткий, прицельный выстрел. Пуля из пистолета Макарова попала гмону в правый глаз.

Не стал Кирилл Васильевич по причине своей скромности об этом рассказывать лейтенанту Ковалёву. Конечно, командира дивизии генерал-майора Ягодина поставил в известность, сразу же доложил ему по сотовому телефону о произошедшем.

Буквально через полчаса на место случившегося подъехали несколько автомашин с научными сотрудниками одного из довольно засекреченных научно-исследовательских институтов и группой вооружённых спецназовцев специальной службы ФСБ. Погрузили тело гмона в закрытый фургон и повезли в одну из лабораторий, к учёным. Пусть разбираются, пусть изучают.

Лейтенант Ковалёв, понимал, что Ломова разумом Господь не обидел. До очень многих земных загадок он дошёл ещё и самостоятельно, своим умом. Этот офицер умел анализировать и сопоставлять факты. Ковалёву не имело смысла в чём-то переубеждать своего товарища.

Справедливо капитан считал, что давно уже не великая тайна для «простых» людей планеты, что всё экологические катастрофы происходили и происходят потому, что некоторым двуногим существам срочно понадобились запасные «пирожки с капустой», приобрётённые не совсем просто, а за чужой счёт… Тут не всё так… обычно, как кажется.

Непомерные аппетиты и запросы некоторых господ из мировой, как бы, элиты стали одной из причин существующей проблемы.

Вполне, серьёзно Ломов сказал, что ещё сто лет тому назад или гораздо раньше следовало бы американских магнатов и важных чиновников самым обычным способом линчевать. Если бы ни существовало бы разных мерзавцев на свете, их потомства, то на планете Земля давно бы воцарился порядок. А его пора наводить.

С этим утверждением Ковалёв тоже спорить не стал, понимал, что его товарищ имеет в виду не только кровососов из США. Их, порождающих одну проблему за другой, ныне предостаточно везде и всюду.

За мелкими и крупными махинациями всяких негодяев стоят миллионы безвременно и безвозвратно потерянных человеческих жизней. А ведь парадокс ещё заключается и в том, что мироеды, для которых не существует ничего святого, разумного и рационального, ещё и «веруют» в Бога, молятся, обращаются к нему… Какая пошлость! Решили вслед за библейским верблюдом пройти в вечный рай сквозь игольное ушко. Но ведь у них ничего не получится. Ни в каких иных мирах не ждут их ангелы с пирогами, цветами и духовыми оркестрами. Исключено.

– Теперь уже, Витя, не ставится вопрос такого плана, верим ли мы в Бога или нет, – убеждённо сказал Ломов. – Всё гораздо круче. Господь перестал верить в нас, потому старается, уже не условно, а реально и стремительно сотворить из земного сообщества людей обсервацию, некую, уже не «фантастическую» зону.

– Какую зону, Кирилл? – спросил у сослуживца Ковалёв. – Что ты под этим подразумеваешь, товарищ капитан?

– Да вот такую зону, Витя, которая создаётся не для людей, а для этих монстров и подобных им. Пришла пора отгородить от нас земную природу, чтобы дать ей возможность выжить, пусть даже мутируя, изменяясь. Мы уже изолированы не как бы, а явно. Причём, основательно.

– Я, конечно, повторяюсь. Но у тебя, Кирилл в голове, мощная фантастика. Бесспорно.

– Не только у меня, но уже у многих людей. Причем, Виктор, никакая здесь не фантастика, а жуткая реальность. Причём, самая настоящая. Ничего не убавить и не прибавить.

Если кто-нибудь посчитал бы, что друзья вели за чаем беседу о политике, то, явно бы, ошибся. Речь шла о чистой социологии, частично, об антропологии, и, конечно же, об экологии, которая к такой организации, как Гринпис, отношения никогда не имела и не имеет. Это факт очевиден.

Но размышления Ковалёва и Ломова были запоздалыми, ибо всемирная катастрофа не просто собиралась стать владычицей планеты, она уже царила везде и всюду и с успехом одерживала победы.

Поздно, господа хорошие, стыдить уже и американцев, которые экспортировали в нормальные страны свою «свободу». Не стоило подражать дурным примерам. Ведь из, так называемой, Страны Свободы пришла в нормальные обители не только «демократия», но и неизлечимый вирус Мутирующего Сознания Человека, его поступков и связанных с ним явлений. А с ним, вместе с ГМО, и катастрофическая зараза – Вирус Агрессивной Мутации (ВАМ). Если точнее, то вирус «Сигма, штамм №11».

Да ведь, именно, американцы, «ради мира на Земле», сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Распоясавшиеся англосаксы страстно желают и Россию превратить в колонии. Но теперь уж у них ничего не получится. Упустили момент, как говорится, проморгали «вспышку». Похоже, что за их такие вот выкрутасы, всё же, придётся платить… Очень дорогой ценой.

Когда нет истинных ценностей, то отсутствует и Жизнь, в своём нормальном виде и проявлении. Значит, пришла пора менять, но только не шило на мыло, а «человека» на Человека. Речь идёт совершенно об ином существе, более жизнеспособном, организованном и, в любом случае, гуманном и справедливом, открытом и честном. В рамках возможного и реального, разумеется.

Для него понятие «соборность» не будет пустой фишкой или кубиком, на всех сторонах которого красуется сплошное зеро.

Лейтенант Ковалёв решил, что будет разумно и правильно рассказать своему другу Кириллу обо всём том, что знает сам и что уже очень скоро перестанет быть государственной тайной. Но о своей предстоящей командировке в неизвестность умолчал. Да ведь и командир дивизии, генерал Ягодин прямо ему сказал, что теперь уже Вирус Агрессивной Мутации и всё вокруг него творящееся не в настоящее время не такая уж и тайна, которую следует хранить.

По сути, она уже давно стала секретом Полишинеля. Да ведь и Кирилл знает об этом если не всё, то очень многое. Да ведь по большому счёту и не существует в Земном Мире ни одного мудреца, который основательно проник даже в одну из самых «простейших» тайн. В желании это сделать он непременно натолкнётся на множество возникающих перед ним вопросов, на которые не так просто и однозначно ответить.

Ко всему услышанному капитан Ломов отнёсся спокойно. Он только выразил некоторое сомнение в том, что новая цивилизация разумных существ будет хуже, чем… человеческая. Люди так накуролесили и нагрешили, что, может быть, им требуется замена. Впрочем, кто его знает.

Не то, что бы Кирилл был по жизни нигилистом, но считал, что если зарождается новая цивилизация, то в этом есть какой-то даже не вселенский, а мирозданческий смысл. Абсолютно ничего просто так, спонтанно не происходит. Случайность здесь исключена, да ведь и она, всего лишь, одна из форм закономерности.

Наверняка новые гуманоиды, к примеру, не станут вручать свои судьбы весьма странным и наглым «партийным спискам», за которые ныне бездумно отдают свои голоса «простые» люди. Конечно же, те, кто придут на смену людям, будут ратовать за всеобщее счастье, а не отдельных партий, групп, кланов и прочих «болезненных образований» общего Великого Организма.

– Ты, Кирилл, пусть и романтик, – возразил Ковалёв, – но очень опасен в своих суждениях, как субъект, как человек. Разве ты не можешь понять, что настала всемирная катастрофа?

– Не я опасен, Виктор, – возразил капитан, – а всё то, что происходит вокруг нас.

– Но ведь мы, люди, всё это сотворили. Теперь с большим трудом будем исправлять ошибки. Получится ли?

– Получится. Только ведь и осмыслить стоит всё происходящее. Может быть, двуногие монстры – это очищение, всемирный катарсис. Пришло время одну цивилизацию менять на другую.

– Какую ещё… другую? Пойми, Кирилл, что это катастрофа! Вина за происходящее лежит на человечестве. Но теперь уже не имеется никакой причины судить людям друг друга за совершённые ошибки – не время. Надо действовать.

– Добрый ты, лейтенант Ковалёв. Очень добрый. Давай всех оптом простим, тех же англосаксов и немцев, и будем готовиться к их очередным подлостям.

– Не добрый я, Кирилл. Просто не всегда и всё понимаю. А прощать того, кто готов тебе выстрелит в спину, не следует. Разделяю твоё мнение.

– Да я почти такой же, как и ты. К несчастью, мы, русские люди и, вообще, россияне склонны к тому, чтобы прощать тех, кто сотворил над нами зло. Такая особая ментальность. Потому и копаемся в глубинах собственных душ, ищем причину всех бед там и больше нигде.

– Частично и мы виноваты, Кирилл, в том, что происходит. Слишком терпеливы. Правда, до поры и до времени.

– Всё-таки, Виктор, я считаю, что всё имеет право на жизнь. Но в данном случае история происходит скверная. Или мы их уничтожим, или они нас.

– Ждать у моря погода теперь дико и смешно. Получается, что не всё, Кирилл, имеет право на жизнь.

– Чёрт его знает! Ну, конечно, будем бороться. Нас ведь не может порадовать только то, что вместе с нами погибнут или переродятся и явные предатели России, вредители и двуногие крохоборы-кровопийцы.

– Их давно следовало бы ставить к стенке, подвергать их принудительной эвтаназии. Сейчас воздух, как говорится, воздух был бы чище.

– Может быть, ты прав, но, возможно, и нет. Но не спорю с тобой, Витя. Я просто размышляю. Приходится противоречить самому себе.

– Весь мир на распутье. Но на размышление времени нет.

Оба офицера в разговоре сошлись на том, что жертвой любых экологических катастроф, не столько стихийных, сколько сотворённых людьми, справедливо стало ныне самое высокоорганизованное и, вместе с тем, менее приспособленное к жизни на Земле, по сравнению с другими биологическими видами, животное. Это – человек, который всеми путями и способами уничтожал и уничтожает самого себя.

Но Господь давал и сейчас, как уже происходило неоднократно, если не всем, то какой-то части человеческих потомков даёт возможность выжить.

– Всё-таки, палка о двух концах. Пусть какой-то части людей дано будет преобразиться, – глубокомысленно изрёк Ломов, – но ведь они получат возможность и продолжать своё существование. Величайший очередной шанс.

– Бредишь, Кирюша, – сказал Ковалёв. – Когда ты станешь монстром, тем самым гмоном, ты уже будешь другим существом. Ничего человеческого в тебе не останется. Гмоны истребляют не только людей, но и разум… Вселенский разум! Как этого не понять? Это страшная эмиграция в чудовищную неизвестность.

– Понимаю. Идёт жуткое и неуёмное перевоплощение всего существующего.

– Прежде всего, человека, Кирилл. И мириться с этим никак нельзя.

– Но ты, Виктор, не спеши записывать меня во враги народа! Я же тебе говорю, что просто размышляю. Не собираюсь я обниматься с гмонами и теми же англосаксами. Для меня, что те, что другие – одно.

– Из одной крайности в своих рассуждениях, Кирилл, ты впадаешь в другую.

– Никаких крайностей! Я – самый настоящий патриот своей страны. Я категорически против любого рода эмиграции и не смог бы, например, в той же Англии или в США прожить и недели. Меня устроит только Россия и нормальное человеческое состояние. Другие варианты не греют.

– Потому и будем защищать свою страну от всех и всяческих бед, товарищ капитан. Другого выхода нет.

– Понятно, мы с тобой, Витя, офицеры Российской Армии и русские люди, поэтому в любую минуту… Если всё обстоит именно так, как ты говоришь, то воевать придётся всем нам – и старому, и малому. Я не пожалею жизни… Но могу же, в дружеской беседе, я в чём-то немного посомневаться? Имею же я на это право, как старший по званию.

Оба засмеялись. Без юмора и шуток никак не обойтись даже во время артобстрела и совсем не потому, что многие из россиян бесчувственные даже к самим себе, грубые, как кирзовые сапоги. Всё гораздо сложнее и одновременно проще. Подсознательно мы понимаем и чувствуем, что земная физическая смерть – это очередное, следующее рождение. Поэтому и умирать нелепо и грешно на куче заокеанских долларов, горько сожалея о том, что не можешь взять всё это с собой.

Да и веселило Ковалёва и Ломова, главным образом, то, что они на какие-то мгновения представили себя в образе гмонов… Короче говоря, дал себе возможность мыслить и рассуждать не по уставу. В свободное от службы время это не поощряется, не приветствуется, но допускается.

– Меня только одно удивляет, – сказал Ковалёв. – Все в части знают, что ты ярый противник англосаксов международной политики обнаглевшей верхушки США и Британии. Их современные, как бы, ценности и, главным образом, довольно сомнительной демократии. Но вот, как-то, странно получается…

– Что тебя удивляет, Виктор Петрович? – спросил Ломов. – Говори, не скромничай! Постараюсь ответить тебе на вопрос, доложить о том, что тебя интересует.

– Многим известно, что ты в состоянии общаться на английском языке лучше иного североамериканца. Зачем тебе это надо, Кирилл? С кем тут беседовать на нём? С местными коровами?

– Удивительный ты человек, Виктор. Но ты ведь владеешь этим зыком. Зачем? Но, как говорится, на всякий случай. Может быть, пригодится.

– А я обожаю изучать языки. Для интереса. Кстати я неплохо владею немецким, французским, испанским и, само собой, итальянским. Правда, не думаю, что они мне пригодятся. Я занимаюсь ремонтом военной       техники, которая обожает русскую речь.

– Теперь понятно.

– Я когда-то был женат. Но вот уже несколько лет, как холостяк. Надо же чем-то заниматься в свободное от службы время.

Не стал лейтенант интересоваться личной жизнью Сомова, спрашивать, как и почему тот стал холостяком. Надо будет, сам обо всём расскажет. Тем более, капитан Сомов в их части человек новый. Меньше года тому назад перевели его откуда-то с Севера в их часть. Так получилось, что сдружились. Наверное, потому, что были соседями в их офицерском доме. Да и, вообще, «технарь» Кирилл Васильевич показался ему довольно приветливым человеком. И это уже немало.

Невероятно, но если выжившей части человечества придётся попасть под влияние диких, невероятных мутаций, измениться коренным образом, то в этом не будет ничего хорошего. Ковалёв это понимал, Сомов – тоже, но пока ещё не до конца. Он обожал анализировать, размышлять, в какой-то степени, спорить с самим собой.

Жаль, что на Земле многое даже неглупыми людьми было упущено, искажено, истолковано не совсем верно и весьма тенденциозно. Далеко не все те, кто ратовал за, так называемую, чистоту экологической среды, понимал, что борьба должна сводиться, в основном, уже не столько к тому, чтобы сохранить животных, занесённых в Красную Книгу, а сколько самого… человека.

Ведь он уже давно находился там… во Вселенской Красной Книге и вписан в неё огромными красными буквами если не самим Господом, то его небесными сподвижниками. Но этот незримый фолиант, без сомнения, стал «настольной» книгой самого Бога. Тот, кто сейчас заботился о благе ближнего своего и дальнего, о собственном народе и процветании Родины, не просто считался патриотом России, но и всей Земли.

Здравый и полезный космополитизм, но весьма и весьма… запоздалый. Трудно, конечно же, быть патриотом всего Мироздания, но попытаться стоит. Ведь тот, кто борется со злом и жестокими бедами за Родину, по сути, спасает весь мир и не только земной. Помыслы лейтенанта Ковалёва были чисты и строго определённы. Если спасаешь Россию, значит, и всё Человечество.

Война самых настоящих, двух противоборствующих миров, по сути, уже не просто шла, а набирала обороты. Было бы преступно и нелепо сомневаться в том, что опасность преувеличена, поэтому рьяно бороться с ней не стоит. Пусть всё идёт своим чередом, а там, как говорится, видно будет. Зачастую господа, жирующие на чужих костях, бывают настолько не разумны и не дальновидны, что просто диву даёшься.

Всё самое ими не предвиденное, видимо, происходит от того, что в их головах царствуют или главенствуют мысли только об увеличении прибавочной стоимости, пополняющие их бездонные, точнее, безразмерные карманы. Причём, любым, самым изощрённым и бандитским способом они стремятся к обогащению. Да ведь и покрасоваться «сложным» господам и дамам перед «простым» народом, публично продемонстрировать, какие они… особенные.

Конечно же, большинство этих субъектов в заблуждениях своих рассчитывали, что лично их разного рода беды и напасти обойдут стороной. Ведь они – не просто люди, а самого высшего сорта. А если иные из них и продолжали изображать из себя патриотов, то это со стороны выглядело мерзко. Давным-давно почти каждый нормальный, «простой» человек знал, правая и левая рука одного организма никогда не будут вести борьбу друг с другом. Таковой была сложившаяся ситуация, ставшая системой.

Но видимость такового потешного «боя» создавали и продолжали создавать. Всемирная мафия пусть не сплочённая, но единая, с чем не стоит спорить. Но слишком уж самонадеянны и уверены в своих возможностях её представители. Этакие, гордые индюки, мечтающие по ковровым дорожкам торжественно, под туш духовых оркестров вальяжно пройти даже в потусторонний рай. Они ведь и на кровавой войне людей с гмонами попытаются нажиться. Такая у олигархов, барыг и чиновников появляется великая возможность – целиком проглотить очередного телёнка и не подавиться его костями.

Потому Вирус Агрессивной Мутации если и волновал их, то незначительно. Они ведь особые… неприкосновенные господа и дамы, не подозревающие о том, что являются, всего лишь, временными персонажами активно текущей, страшной социальной сказки, поспешно объявленной ими реальностью и необходимостью. А гмонов они постараются сделать своими рабами. Такое вот «простенькое» желание господ и дам, до гробовой доски «раскатавших свои губы».

Давние друзья и собеседники Ковалёв и Ломов, не сразу, но нашли точку соприкосновения в своих мировоззрениях. Пришли к одному и тому же выводу: самые страшные трагедии происходят не на больших и основных дорогах, а на их обочинах. А потом уже захватывают всё существующее, начиная с магистралей.

У небольшого лесного озера, не так далеко от шоссейной дороги Москва – Санкт-Петербург, стояло несколько автомашин. Здесь проводили свободное время несколько десятков отдыхающих. Некоторые загорали, играли в пинг-понг и даже пытались удить рыбу. Только у воды, как водится, можно зачерпнуть горсть прохлады. Ведь жарко, почти по-летнему. Вторая половина одного из дней поздней весны.

Тут же, не так далеко от воды стоял и мощный и «навороченный» автомобиль-внедорожник японского производства, скорей всего, что-то, из «Крауйзеров». Из «тачки» не очень громко слышалась современная, как бы, музыка. Потом её вырубили, поднадоела. Да и конкретные беседы вести мешала.

А разговоры житейские вела представительная компания мужчин, в чёрных костюмах, при галстуках. Обычное дело. На полчаса, свернув в сторону с трассы, подъехали к озеру магнат и его телохранители. Все они находились в неплохом настроении. Но майское парилово, не очень характерное для этих мест, не мешало им любоваться природой перед продолжением пути из северной столицы в самую натуральную и законную.

Распахнув пиджак, философски смотрел на происходящее крупный российский предприниматель Родион Осиновский. Дышал свежим воздухом, прикрыв свои глаза от яркого солнца широким чёрными очками. Ему было чуть более сорока лет. Он, моложавый брюнет, мужчина крепкого телосложения, удачливый бизнесмен и богатый человек находился в бодром расположении духа.

Ещё бы, буквально три дня тому назад он подписал в Питере перспективный контракт с одной из зарубежных фирм. Иностранцы решили, не взирая на санкции, направленные против России строить в пригороде Москвы завод по производству консервированных продуктов детского питания.

Пока, вроде, дело складывалось неплохо. Но кто его знает, что там, впереди. Время такое, весьма и весьма неопределённое.

Сюда, время от времени подъезжали и фуры. Но останавливались, они, как и положено, ближе к роще, подальше от воды. Зачем же мешать отдыхающим? Задача у шофёров одна: размять ноги и ехать дальше.

Здесь же, надеясь на удачу, дежурило несколько торговок. Пытались продать молоко и недавно собранную на болоте, прошлогоднюю клюкву. Такая это ягода… Она, прозимовав под толщей снега, как правило, выглядит почти свежей и не теряет своего товарного вида. Ясно, что рядом с озером, находилось и небольшое придорожное село.

Рядом с Осиновским стоял сорокалетний шофёр Петя. Здесь же, всегда начеку, наготове и телохранители – Григорий и Вася. Первый – в солидном возрасте, немного грузноват. Можно было предположить, что он побывал уже во всякого рода переделках и войнах локального масштаба. А второй – лет на пятнадцать помладше его, около тридцати годов. Для такой профессии – ни много и ни мало. Вполне, нормально.

Дав знак рукой своим сопровождающим, Осиновский направился в сторону небольшого торгового ряда и стоящей рядом с ним фуры. Все четверо подошли к женщинам, продающим ягоду, молоко, солёные огурцы.

– Хочу лично посмотреть, Петя, что там продают, – объяснил шофёру Осиновский. – Может быть, что-нибудь и приобретём для желудка. Отоваримся.

– Видать, решили, Родион Емельянович, клюквы прикупить? – решил уточнить шофёр. – Дело нужное. Хотя…

– На какой хрен она нам сдалась, прошлогодняя ягода? – пояснил магнат. – Ты соображаешь, что говоришь? Она все уж и витамины потеряла за зиму. Я ещё и к тому это говорю, что у нас и так, имеется, на всякий пожарный, её уже полный багажник. Забыл, что ли? Да и всё, что понадобится, мне доставят на дом. И тебе тоже, Петя, если меня попросишь.

– Так вот, я и подумал, – сказал шофёр, – зачем вам ягода, когда её у нас море.

– Ни к чему! Нам добрые люди её изрядное количество надарили. Не отказываться же! Она нам, ягодка, уже и не катит, – Осиновский уже не внимательно, а визуально разглядывал товар, стоящий на пластмассовых ящиках.– В принципе, я просто хочу ноги поразмять. Да и молочка почти парного трёхлитровую баночку надо бы садануть. Ха-ха-ха! Прямо почти у дороги, в походных и антисанитарных условиях.

– Я бы не советовал в пути пить сырое молоко, тем более, столько много,– старший телохранитель Григорий наглядно демонстрировал активную заботу о своём шефе и хозяине.– Сам знаешь, Родион, у тебя ведь желудок пошаливает.

– А ты мудрые советы, Гриша, давай своей покойной прабабушке,– с недовольством отреагировал на слова охранника Осиновский.– Гуди ей по своей «мобиле» на тот свет и заваливай самыми дельными советами. Ты мёртвого достанешь. Она из гроба встанет и сделает тебе контрольный пинок в твою тупую башню.

– Мои родственники тут не причём, господин Осиновский, – слегка обиделся на хозяина Григорий. – А совет я даю правильный.

– Я сам решу, что правильно, а что – нет, – возразил олигарх. – Когда я тебя спрашиваю, что-то по делу, ты никогда советов не даёшь, отмалчиваешься. В каком у тебя месте тогда язык находится? А сейчас ты умный, по пустякам. Хитро-мудрый!

– Когда моя прабабушка умерла, Родион,– вполне, серьёзно старший телохранитель, – мобильных телефонов в помине не было.

– Ты теперь об этом горько жалеешь, Гриша,– Осиновский своей «доброжелательной» язвительностью мог достать любого. – Если у неё не имеется «трубы», значит, ты ей не звони. Но мне мозги не конопать! Мозгоклюй!

– Покупайте, господа хорошие, клюковку! – маленькая сухонькая старушка сделала решительный шаг в сторону, похоже, денежной и щедрой компании. – У меня запасено. По самой дешёвке. Только что с болотины. Пусть прошлогодняя, но она ещё лучше, чем свежая. Дед мой нынче собирал. Чуть не утоп.

– У нас её у самих столько, что можно рядом с вами пристроиться и торговать. На неделю дел хватит,– пошутил, что называется, прикололся Родион Емельянович.– Ну, мы такого делать не станем. А я хочу молочка… парного. Заглочу целую трёхлитровую банку. Ну, что не допью, то мои помощники вовнутрь примут. А не захотят – на землю вылью. Остальное птицы доклюют.

К нему подошла женщина с трёхлитровой банкой с молоком. За её левую руку держалась девочка лет десяти. Заметно было, что она незрячая.

Взяв из рук торговки молоко, он жестом приказал шофёру Пете расплатиться. Тот сунул ассигнацию в руки женщины-молочницы, дав понять кивком головы, что сдачи не надо.

– А птицы, господин-товарищ, молочко-то не клюют,– пояснила торговка, – Они его, как люди, пьют.

Осиновский приложился губами к трехлитровой банке с молоком.

Потом он угрюмо посмотрел на женщину и слепую девочку и сказал:

– Да на кой чёрт нам с вами сдались всякие… птицы! Тут люди страдают. Ты что, девчонка, совсем ничего не видишь? Даже меня, такого большого?

– Совсем ничего не вижу, даже вас,– девочка прижалась щекой к телу матери.– Но я, дядя, хорошо слышу. За вами смерть стоит. Будьте осторожны. Она, где-то, рядом. Когда деньги на операцию насобираем для меня, то, люди добрые говорят, что буду видеть. Ваша смерть даже не стоит рядом с вами, а рядом ходит. Я шаги её слышу.

– Да, моя Полина очень хочет на мир посмотреть, – вздохнула женщина-молочница. – Ведь всё ей в новинку станет. Интересно.

– Да что на него смотреть-то, – проворчала старушка с клюквой. – Разве это Эрмитаж какой-нибудь, чтоб его разглядывать? Чего хорошего-то в мире нашенском? Одна сплошная дрянь! Когда свою нищенскую пенсию получаю, то от удивлённости зрение и подсаживается. А в магазин за продуктами пойду, так что и сколько стоит, рассмотреть не могу. Не получается никак.

– Какая-то фантастика вокруг вас образовывается, уважаемая дама, – заметил Осиновский. – Что-то совсем непонятное. Раговоры какие-то… не совсем приемлемые для нашего процветающего общества.

– Никакой фантастики, – возразила старушка.– Люди, которые не очень-то процветают, поголовно и глохнут, и слепнут, чтобы всяких кошмаров не видеть и не слышать. Им… надоело. Чего только одно центральное телевидение стоит. Посмотришь пять секунд – и ясно становится, что они там… сошли с ума. Но, видать, сами-то понять этого не могут или не желают. Дураку ведь не докажешь, что он умом слабоват.

– Вредные разговоры ведёте, – упрекнул старушку Григорий. – Почти… экстремистские. Ведь, кроме этой девочки, что-то вы все, так или иначе, видите и слышите!

– Совсем немного и местами, – пояснила старушка. – Вот сейчас, например, я тоже слышу, что тут, совсем рядом, смертушка ходит. Но за кем она явилась, не ведаю. Может, и по мою душу. Если что, так я и не особо против.

Охранники и шофёр Петя адекватно и моментально среагировали на данное предупреждение, огляделись вокруг. Но кроме двух совсем юных проституток и молодого лейтенанта в пятнистой общевойсковой защитной форме и берцах, никого и ничего подозрительного не заметили. На поясном ремне у молодого офицера весела кобура, явно, не пустая. Понятно, что там находился ПМ – пистолет Макарова. Вооружён, причём, и не скрывал этого.

На Ковалёва с нескрываемым подозрением смотрел Григорий. Как говорится, мало ли тут ходит всяких ряженых. А тут под их охраной особенный и непростой человек – Родион Емельянович Осиновский. Его очень многие знают и уважают и в правительстве, да и с президентом он не однажды встречался.

Но у Виктора имелись свои тревоги и заботы. Какой-то там представитель крупного бизнеса вместе со своей компанией был ему, как говорится, до фонаря. Просто выдалось свободное время у Ковалёва, и шёл он по дороге, возвращался пешком почти из довольно большого придорожного села в свою воинскую часть.

Он выкроил время для того, чтобы чуть больше часа побыть рядом с любимой девушкой, студенткой Санкт-петербургского медицинского университета Лидой Расковой. Она не просто гостила здесь у своей бабушки Анны Трофимовны, сердобольной и приветливой старушки, сухонькой и седовласой, но довольно бойкой и энергичной женщины. Пенсионерка на своём участке выращивала кое-какие фрукты и овощи, кур держала. В выходные дни Лида ей помогала по хозяйству.

Родители Лиды Алексей Сергеевич и Марина Анатольевна проживали довольно далеко от Москвы и Санкт-Петербурга, можно сказать, на краю света, в Чукотском национальном округе, в посёлке Билибино. Работали операторами на тамошней атомной электростанции. Там и её старший брат Максим с семьёй обосновался. Трудился на АЭС наладчиком оборудования. Они, конечно же, деньгами помогали и Анне Трофимовне, и Лиде. В общем, обе не бедствовали.

А здесь в небольшом домике у бабушки студентка спокойно готовилась к экзаменам и сейчас успешно сдавала весенне-летнюю сессию.

В вузовском общежитии, где она постоянно проживала, всегда кто-нибудь отвлекает от занятий. А здесь, у бабушки, удобно. Да и Питер не далеко. Сел на автобус – и в городе. В общем, особо мешать Ковалёв ей не стал, пусть сдаёт свои экзамены и переходит на третий курс. Впереди у неё – летние каникулы. Жаль, что его не будет рядом с ней. Но пока он ничего ей не сообщал о своей предстоящей командировке. Наверное, она его будет ждать. Ведь, как будто, любит.

Правда, у неё взрывной характер. Иногда ведёт себя непредсказуемо. Может обидеться совершенно беспричинно, не понять очень простой и безобидной шутки. Но очень красивая – стройная, голубоглазая, волнистый волос на голове каштанового цвета. При этом, всё-таки, он безоглядно полюбил её не потому, что она очень симпатичная – густые длинные ресницы, алые губы… Нет, ему сразу же показалось, что он знал Лидию всю жизнь и она всегда была с ним рядом. Просто самое настоящее… родное лицо, да и, как будто, и душа.

Познакомились они прошлой зимой. Она, как обычно, в выходные дни гостила у Анны Трофимовны. Ковалёв чисто случайно встретил её на улице не такого уж и маленького придорожного села. Поговорили, можно сказать, ни о чём, а потом изредка начали встречаться… Но оба в отношении друг с другом вели себя сдержано, только иногда целовались. Не решались перейти через грань своих взаимоотношений. Может быть, были оба чрезмерно стеснительными. Ведь по-разному складывается личные отношения у парней и девушек с людьми противоположного пола.

До расположения воинской части ему прямо по обочине шоссейной дороги идти ему предстояло недолго. Небольшая проблема всего-то, шесть-семь километров прошагать. Да и Ковалёв особо никуда и не торопился. Перед командировкой генерал-майор Ягодин дал ему возможность чаще отдыхать. А то, что он сейчас в форменной одежде и при оружии, в обойме пистолета семь патронов, так это распоряжение Геннадия Михайловича.

По приказу Ягодина, в связи с возникшей сложной ситуацией, созданной монстрами, офицеры и прапорщики обязаны были постоянно иметь при себе личное оружие. Воины из числа рядового и сержантского состава на неопределённое время лишались возможности находиться в увольнительных, даже на несколько часов. Зачем им лишний раз рисковать собственной жизнью? Проводили свободное от службы время в расположении части.

Ненадолго Ковалёв задержался у придорожного торгового ряда. Выбор частных консервированных солений и варений был не велик. Конечно же, сердобольная и радушная бабушка Лидии предлагала ему литровую банку с яблочным повидлом домашнего приготовления и что-то ещё, но Ковалёв отказался. Поскромничал.

Но, немного подумав, всё же, он купил солёные огурцы в двухлитровой банке, вместе с полиэтиленовым пакетом. Может быть, пригодятся.

К нему, всё же, вальяжной походкой подошёл телохранитель Григорий и сурово сказал:

– А вот я, молодой человек, хотел бы, чтобы ты предъявил нам свои документы. Может быть, ты совсем и не лейтенант Российской Армии, а какой-нибудь ряженый.

– Да будет вам известно, господин с наклонностями уличного хама, – коротко, но довольно ясно ответил Ковалёв, – что любые документы можно запросто за сходную цену приобрести в подземном переходе Москвы и Санкт-Петербурга.

– Я повторяю! Документы! – и уже значительно вежливей пояснил. – Я отвечаю за жизнь очень важного и уважаемого господина. Мы сопровождаем самого Осиновского.

– Мне всё равно. Сопровождайте хоть Папу Римского! Советую тебе, господин из «частной лавочки», и твоим друзьям не дёргаться.

Очень даже вовремя назревающий конфликт погасил предприниматель Осиновский. Погрозив кулаком второму, молодому телохранителю, который уже потянулся к кобуре под чёрным пиджаком, он подошёл к Ковалёву и своему ретивому подчинённому.

– Да что ты, лейтенант, перед моим клоуном объясняешься? – Осиновскому не хватало общения, как он часто выражался, с нормальными людьми. – Я на твоём месте перестрелял бы моих тупых гоблинов, как собак дворовых. Ты мне лучше вот что скажи. Молока хочешь?

– Нет, благодарю! – коротко ответил Ковалёв. – Я его не пью. Не привык.

– А у меня слабость. Обожаю, особенно, парное, – Осиновский погладил рукой свой, не такой уж и великий, живот и обратился к своим телохранителям. – А вы тут свои могучие лбы не подставляйте. Я в своё время в горячих точках бывал. Между прочим, я – майор, в запасе. И стрелять приходилось. Вижу всё насквозь. И скажу вам, дороги мои гоблины, этот лейтенант не дал бы вам возможности до волын своих ручками добраться. Я в людях разбираюсь. Если бы вы дёрнулись, то все трое тут бы, как снопы, и легли.

– Да, всё так. Никто бы и ничего не успел, – скромно согласился с Осиновским лейтенант. – Всё так бы и произошло. Но с моей стороны никакой угрозы нет.

– Ещё бы ты нам угрожал! Ещё посмотреть надо, – Григорий при своей относительной сдержанности слыл человеком не без гонора, – кто и кого бы уделал. Я на Кавказе в своё время тоже не ромашки собирал.

– Заткнись, балбес! Макароны ты продувал в полковой офицерской столовой и, как раз, ромашки и собирал. От безделья! – взорвался Осиновский. – Только без обиды, Гриша. Чем ты там занимался, я в курсе. Пока люди воевали, ты… Одним словом, заткнись! Мне кажется иногда, что не ты меня, а я тебя охраняю от всяких… бед и напастей.

– Много ты обо мне знаешь, Емельянович, – обиделся Григорий. – Уж за себя, как-нибудь, сам отвечу.

– Брось пиар разводить! Помолчи! И не надо кочевряжиться, Гриша! – Осиновский очень не любил, когда его подчинённые переоценивали свои возможности, создавали себе дешёвую рекламу. – Охраняй мой внутренний и внешний покой без лишнего звука, без своих нудных советов и рекомендаций!

– Я выполняю свой долг! – возразил старший телохранитель. – Всё подозрительное должно находится в зоне6 моего внимания.

– Если просто сказать, ты, Гриша, оборзел, – заметил предприниматель. – Без всяких причин начал придираться к офицеру Российской Армии. Запросто мог бы запросто бросить здесь свои кости. Если у парня при себе имеется оружие, значит, ему позволено его применять. Всё не так просто. Понимать надо.

– Мне тоже кое-что позволено, – сказал Григорий. – Я делаю всё, чтобы ты находился в полной безопасности.

– Не переусердствуй! – предупредил телохранителя Осиновский. – Недругов у меня, конечно, хватает. Но не здесь, на трассе, а в Москве. Я знаю! Завидуют, что я, Родион Емельянович Осиновский, ещё пока наплаву! И ни какой экономический кризис меня с копыт не собьёт. С Америкой не дружу и с прочими чудиками, из Европы. Но кое-какие связи остались…

Принимать участие в их, по-существу, диком разговоре Ковалёв не стал. Отошёл в сторону, к торговкам. Решил посмотреть, что ещё можно купить из продуктов.

Но слишком уж громко и шумно вела себя эта компания в чёрных дорогих костюмах и при галстуках. Не хочешь, а услышишь то, что они там словесно переливают из пустого в порожнее.

– Но, может быть, тебе, Родион, надо бы иногда на мир и пошире смотреть, – назидательно порекомендовал своему шефу Григорий. – На всякий случай.

– Твоих гнусных подсказок не воспринимаю! – сказал, как отрезал Осиновский. – Я патриот России, а не какая-нибудь продажная сявка.

– Ты меня не правильно, понял Родион Емельянович, – пояснил главный телохранитель. – Политика – политикой, а коммерческая выгода совсем другое дело.

– Да, ну тебя! – отмахнулся от него Осиновский. – Вроде, ты не старый, а уже такой мудрый. Через два-три года, наверняка, будешь периодически у меня интересоваться, кто ты. Но я тебя, всё равно, не уволю. Дураков обожаю. С ними жизнь веселее.

Женщина со слепой девочкой отошли в сторону, к большой сумке с молоком и пакетами с солёными огурцами.

Набравшись смелости и наглости, к ним приблизились и две молодые проститутки, томно строя глазки, конкретно, Осиновскому.

– Бесстыжие, – сплюнула старушка с коробом, наполненным клюквой, – стыд-то весь потеряли! Стоят тут и всякие гадости свои добрым людям за рубли предлагают!

– Помолчала бы, Селивониха, – огрызнулась чернявая и стройная.– Про тебя рассказывают, что ты во времена совдепии тут всему посёлку давала. Задарма. А мы хоть прирабатываем. Не сидим, сложа руки в трудные для страны времена.

– А вот я и не всему посёлку я давала! – с возмущением ответила старушка. – Мы всегда по-комсомольски думали и делали, а не… где попало.

– Но вот и додумались, что теперь ты, на старость лет, в день по четыре ведра клюквы к дороге таскаешь, – низкорослая блондинка внимательно разглядывал потенциальных клиентов. – За что боролась – на то и напоролась. Получается, что не с теми ты кувыркалась, добрая женщина преклонного возраста.

– Нельзя так со старшими разговаривать! – урезонил девицу Осиновский.– Бабушка вопрос ребром поставила. Что вот, к примеру, вы лично тут продаёте?

– Мы продаём радость людям? Причём, не так и дорого, – ухмыльнулась брюнетка, то есть чернявая.– По схолдной цене. Вы вот, например, хотите получить удовольствие?

– Запомните, девочки, если мужик нормальный, с хорошим… столбняком, то ему ещё и сами дамы приплачивают. А ваши штуковины ничего не стоят, – сказал убежденно Осиновский.– У меня один друган так получил… удовольствие. Сейчас от сифилиса лечится. Жёнушка его сразу же на развод подала, да ещё умудрилась под веским предлогом пару заводиков у него оттяпать.

– Правильно сделала, – заметила блондинка, – не растерялась.

– О ней надо песни петь и книжки сочинять, романы о нежной и пылкой любви, – то ли шутя, то ли серьёзно сказала брюнетка и снова обратилась к Осиновскому. – Ну, так что, господин? Задружим на короткое время и за умеренную плату? Или как?

– Пусть санитары собирают грязь! – ответил он. – А нормальным мужикам такое, как бы, удовольствие по барабану. Вон, мой охранник, точнее, телохранитель Вася большой любитель в длинную очередь становиться.

– Да, я, в принципе, могу, – Вася, переминаясь с ноги на ногу, подошёл к шефу. – Но сейчас нам некогда. Мы же дальше едем. Я помню.

– А ты предполагал, Василёк, что мы заночуем здесь, – Осиновский, как обычно, был иронично-саркастичен, – и только для того, чтобы у тебя имелось время получить удовольствие. По полной программе. Мы ведь все переживать станем, если ты его, своё… удовольствие, не получишь, дорогой ты мой человек! Но ты перепутал два понятия: «удовольствие» и «сексуальное общение».

Недалеко от торгующих остановилась большая фура. Из окна кабины высунулась физиономия очень кавказкой национальности. В принципе, мужик как мужик, только смуглый, но с орлиным носом и, таким же, птичьим взглядом.

Он, обращаясь к проституткам, громко крикнул:

– Ах, как я хотел, девушки, вас… видеть! Ко мне шагай обе, Сюза и Рыбка, мы сядем в кабине большой и пребольшой! И я спою вам песню про маленького ослика с большим тормозным устройством.

– Чао, мальчики! – махнула на прощанье рукой Осиновскому и всем остальным представителям мужского пола блондинка.– Вам, импотентам, даже наши поселковые козы бесплатно не дадут!

– Дадут, если эти крутые мужички их изнасилуют, – как бы, возразила брюнетка.– Тут никуда не денешься. Против силы и власти не попрёшь.

Проститутки побежали к фуре и ловко забрались в кабину к водителю. Тот, сразу же направил свою большую грузовую машину задним ходом к основной дороге.

Но направился на ней не прямо, к автотрассе, а тут же завернул на безлюдную лесную дорогу, ведущую в глубину рощи.

– Эх, молодёжь, непутёвая, – старушка с клюквой была настроена критически к подрастающему поколению, – всё у них на деньги переводится. Ведь можно же и просто так… полюбиться. Нету в их гражданской сознательности.

Осиновский ещё приложился к банке с молоком. Сделал паузу, наблюдая за тем, как мужики курят и с нетерпением ждут, пока их шеф допьёт свой дурацкий натуральный напиток под названием «молоко». Родион Емельянович, понимая это, слегка поторопился. Начал делать большие и частые глотки.

А Ковалёву, между делом, он сказал, чтобы тот не обижался на его непутёвого телохранителя и предложил лейтенанту немного проехать по дороге в их компании. Осиновский ведь помнит, где находится воинская часть. Он всё знает. В молодости часто в этих местах шарахался, отдыхал с питерской шпаной.

Немного подумав, Виктор дал согласие. Можно и немного проехать эти шесть-семь километров.

В конце концов, почти опорожнив трёхлитровую банку, Осиновский поставил её в стороне, под осиной, чтобы эта стеклянная тара в глаза не бросалась.

– Обожаю порядок и культуру! – широко улыбнулся отечественный олигарх. – Я родом из Питера, потому теперь такой, как есть.

– Я там несколько лет прожил, – сообщил Григорий, – и особой культуры не заметил. Там почти каждый чертополох себя клёном считает. Такие гордые с самого рождения, что хоть стой, хоть падай. Вот они-то, как раз, в душу нахально и лезут и постоянно советы дают, налево и направо.

– Мне твои путевые заметки по барабану, Гриша! – Осиновский сурово посмотрел на своего подчинённого. – Кто, блин, скажет, что Питер – некультурный город, я тому пасть рвать не стану и бить не буду, а просто затрясу! А я – чисто питерский, на Второй линии Васильевского острова детство моё прошло. По кабакам. А Москва – моя ссылка. Не за какие пирожки с котятами не поехал бы в столичную глухомань, но там… «бабки» делать можно. Но что-то я затарахтел не о том.

На какой-то момент Осиновский задумался.

Потом засунул правую руку в боковой карман пиджака, извлёк из него визитную карточку и небольшую пачку денег, пересчитал и протянул их женщине со слепой дочерью.

– Тут моя визитка, – доверительно сообщил он. – Если девчонке срочно понадобится нормальная материальная помощь, деньги на операцию, звоните! Без стеснений. Секретарю-референту скажете, что так, мол, и так. А я всех предупрежу. Тут у меня пока семьдесят тысяч рубликов. Больше на кармане нет. Снял бы с карточки, да в лесу ни одного… специального аппарата.

Женщина, прослезившись, дрожащими руками взяла деньги и визитку.

Она встала на колени, поцеловала пухлую руку Осиновского и сказала:

– Здоровья тебе, батюшка барин, и спасибо моё крестьянское! Поленька, быстренько в ножки кланяйся барину!

Но девочка не успела это сделать.

Остановил её своей сильной рукой Родион Емельянович. Кроме того, он поставил на ноги и женщину-молочницу.

– Да вы что, господа хорошие! – смутился он. – Да какой же я вам барин! Я – обычный предприниматель. Я – такой же, как вы.

– Если бы, ты, друг милый, был такой, как мы, то, к примеру, тоже здесь, у дороги, продавал бы клюкву или молоко, а то бы – и солёные огурцы. Может, и по свалкам ходил и спал в канализации, – резонно заметила старушка с клюквой.– Между прочим, у меня вон, старик дома хромой, и у самой радикулит, кости ломит. А ты мне и рубля даже не дал. Рука у меня с утра левая чесалась. К деньгам, похоже. Но где вот они? Не вижу и не ощущаю! Их нет.

Осиновский, чмокнув губами, порылся в карманах брюк и достал оттуда ассигнацию, достоинством в тысячу рублей. Протянул её старушке. Та, не поблагодарив предпринимателя, быстро спрятала деньги в карман халата, в котором находилась.

Он внимательно и с юмором посмотрел на лейтенанта Ковалёва и сказал:

– Прошу, конечно, прощения. Но тебе, лейтенант, ничего не могу дать. У меня уже на кармане наличных денег нет.

– Я могу лично вам пару тысяч рублей выделить из своих сбережений! – адекватно среагировал на хамское поведение новоиспечённого барина Ковалёв, – Я смотрю, вы ребята весёлые и, прошу прощения, какие-то не совсем реальные…

– Это не мы такие весёлые,– пояснил Василий,– а наш Родион Емельянович. Он вчера мясистый куш сорвал с одной питерской компании, которая с натовской Финляндией дружит. Такую сделку заклеил, что закачаешься. Вот теперь они, то есть Родион Емельянович, изволят выражать свою радость. Таким образом. Извиняюсь, конечно, но наглости у нас не имеется. Если только по работе…

– А в глаз, Вася, не хочешь получить? – сурово сказал Осиновский.– Ты что, придурок, на пресс-конференции? Чего ты тут всем интервью даёшь? Твоё дело следить, чтобы со мной ничего дурного не произошло. Ты же начинаешь кукарекать не по делу! Мои сделки и договоры тебя не касаются! А финны для меня – пока ещё не иностранцы. Одумаются. Правда, уже наглеют. На нашей доброте нажились, да подзабыли про такое дело.

– Пора ехать, Емельянович! – напомнил шофёр Пётр. – Отдохнули чуток – и в путь!

Осиновский вместе со всей компанией направился к машине, крутой иномарке. Он ещё раз предложил лейтенанту Ковалеву довести его почти до его воинской части. Какой смысл пешком идти, когда можно проехать с комфортом? Лейтенант кивнул в знак согласия и заранее поблагодарил магната.

У него возник интерес к этой чудной компании. Для расширения кругозора в процессе познания земного мира иной раз сгодятся и такие субъекты. Почему бы офицеру Российской Армии немного ни побыть в компании гуманоидов совершенно иного порядка? Ведь это интересно.

Но их жестом остановила старушка с клюквой. Она проковыляла к Осиновскому и не очень громко сказала:

– Мне тут одно дело надо бы уточнить. Вы люди-то, можно, сказать главные, про всё знаете. У нас в посёлке шибко умные граждане говорят, что все наши чиновники… основные и богатые люди, миллиардерщики и миллионщики, собираются уехать из России и своё государство создать.

Старушку слушали с интересом, потому что она на полном серьёзе говорила несуразные вещи. Дескать, она точно слыхала, что богатые москвичи купили большой остров в океане и там будут жить. Может, ещё и других богатеев с собой заберут из других городов страны, чтоб им не так скучно было.

Кроме того, они и правительство с собой заберут… и больше половины депутатов из Государственной Думы, мэров, губернаторов… Одним словом, всех своих, которых не очень-то волнует регулярное повышение цен на сахар, на гречку и на всё остальное.

– Особенно, поговаривают, что за такое… новшество выступают самые центральные районы столицы-матушки, – продолжала старушка. – На остров дивный поедут и некоторые из тех, которые поют… за большие деньги и пляшут, и пишут. Ежели так и есть, то не надо бы им нехорошо поступать. Считай, что вместе с ними вся основная Россия и уедет.

– Полнейший бред несёшь, бабушка, – осадил её Осиновский. – Никуда Россия не уедет. А те, кто слинял и продолжает такое творить, то скатертью им дорога. Скоро побираться будут на Брайтон-Бич.

– А я говорю, что уедут, – продолжала гнуть свою линию старушка. – А куда ж мы без их-то? Ведь, вообще, изголодаем. Амба нам настанет, народу-то простому. Если они уедут от нас, из всех уголков Россиюшки, то нам конец придёт. Такое же, как день, ясно. Кто же нам, например, старикам будет обещать надбавки к пенсиям? Хоть копеечка, вроде, смешная, а всё – радость.

Мужики в чёрных пиджаках оцепенели, включая и лейтенанта Ковалёва в полевой военной форме.

На сей раз, Осиновский от удивления выпучил глаза и тихо сказал:

– Мне, бабка, как, получается, послышался твой внезапный и довольно интересный вопрос? Или, может быть, у меня в башне заклинило?

– Да за такие антинародные вопросы пожизненный срок давать надо или мочить… потихоньку провокаторов! – на полном серьёзе проворчал Григорий.– Что за чушь антинародная и антидемократическая!

– А чего я такого сказала? – перекрестилась старушка.– Об этом многие рассуждают, мне даже родичи из Красноярска писали. Из Читы тоже.

Осиновский очень громко захохотал. Его разобрал такой задорный смех, что он схватился за живот и сел прямо на обочину дороги. Он смеялся до слёз, в отличие от остальных, которые лишь улыбались.

Потом олигарх, кряхтя, выпрямился во весь рост, не без помощи телохранителей.

– Давно я так не смеялся, – он извлёк из нагрудного кармана пиджака носовой платок и вытер ими слёзы, вызванные активным смехом. – Очень давно. У меня, уважаемая жительница здешней местности, обязательно будет возможность сделать так, чтобы этот, ваш вопрос, прозвучал на одном из заседаний Государственной Думы. Дорогая бабушка, клюквенница, то, что говорят в народе, не всегда есть истина. Дикая глупость!

– Конечно, невозможно такое, – взяла сторону предпринимателя молочница.– Ты же помнишь, Матвеевна, год тому назад у нас в посёлке дед Рападулин запил на две недели. Так оба борова у него с голоду подохли.

– Резонно, – лейтенант Ковалёв, сам того не замечая, стал участником нелепой и случайной дискуссии, – свинья и кормушка неотделимы друг от друга. Тут логика настолько проста, что…

– Не совсем хорошая тут аналогия, лейтенант, – серьёзно заметил Осиновский. – Но всё верно… С фактами не поспоришь. Обобрали мы народ российский… до нитки. Они погрязли в грабительских кредитах, потому что больше им ничего не остаётся делать. Мужиков да баб заставляем работать за миску каши. А им с самых высоких трибун говорят, что так и должно быть.

– У каждого своя судьба, Родион, – возразил Григорий. – Не могут же все быть богатыми. Ничего тут не получится. Но, всё-таки, и многие простые люди живут не так уж и бедно.

– Да какое там у большинства людей богатство, Гриша! – Осиновский говорил и любовался своим голосом и мудрыми мыслями. – Мы, представители крупного бизнеса, большие чиновники, всё берём у народа… для себя. За бугор сбываем то, что всем россиянам принадлежит! Не только нефть, газ и многое всякого и разного… Не буду перечислять. Но мы привыкли уже… грабить. Не остановиться никак! Отдели меня от заводов, от предприятий, которые стали моими… Одним словом, скучновато мне будет без такой, довольно заметной частной собственности.

– Если вы кому-нибудь, на высшем уровне, скажете про такую борьбу за… свободу и независимость со стороны господ самого центрального района Москвы и магнатов всей Российской Федерации, Родион Емельянович, – заявил абсолютно убеждённо шофёр Пётр, молчавший доселе, – то вас так задвинут, что вы даже работу лифтёра себе не найдёте. Они сумеют, если захотят.

– Или в пострелята запишут, – не ясно было, говорил Осиновский на полном серьёзе или шутил.– Ведь не всех ещё пострелят… постреляли. Если я тупой, Петя, то не всегда, а периодически. Мне и так весело, а ты тоже – туда же, насмешить хочешь.

– У нас сейчас демократия,– смело и уверенно сказала старушка-клюквенница. – Несправедливо получается. Почему одним очень даже мелким землям можно превращаться в отдельные страны, а вот нашим богатым и умным людям и уехать отсюда нельзя? Пусть себе живут, коли остров себе купили. Пущай садят там пшеницу, картошку… Что, они не люди, что ли?

– Пытаюсь тебя понять, славная бабушка, – сказал Осиновский, но никак не могу. Весь свой головной мозг в горсть собрал, но вот сообразить не могу, о чём ты говоришь.

– Чего ж тут непонятного, господин хороший, – не унималась старушка. – Можно ведь любой остров тоже государством назвать и сделать… Кокосово стало же отдельной страной, да ещё… и другие.

– Не Кокосово, а Косово, бабушка. Не резвись больше! – серьёзно заметил Родион Емельянович. – Всё то, о чём ты сейчас глаголешь, чушь несусветная!

– Нет уж! Меня не проведёшь! – продолжала она.– Я телевизор смотрю, я всё знаю… Грамотная. Я, понятно, как весь наш народ, категорично против, чтобы нас бросали на произвол судьбы наши миллионщики и те, что у руля. Нам без их, умных, никак нельзя. Помрём под корень! У нас вон в посёлке дед Пантелей, самый настоящий, демократ, как выпьет, так и кричит на все дворы: «Свободу и независимость буржуям!».

– Ну, ладно,– подвёл всему черту Осиновский.– Некогда мне такой бред слушать. Лично мне нет никакого резона от собственного народа освобождаться и богатств, что в недрах страны, и снаружи нашей страны имеются. Потому и уезжать никуда не собираюсь. По большому счёту, я ведь патриот России.

– Пусть они едут туда, куда хотят, – широко улыбнулся лейтенант. – Баба с возу – кобыле легче. Государство всё возьмёт в свои руки – и народу станет жить полегче. Заодно и чиновников-казнокрадов в места не столь отдалённые стоит отправить. Пусть трудятся на благо… народа.

– Но уж от тебя, лейтенант я таких слов никак не ожидал, – упрекнул Ковалёва бизнесмен. – Ты ещё молод и не понимаешь, что не всё в жизни так просто.

Немного подумав, поправив на глазах очки, почесав подбородок, Осиновский дальше развил свою мысль.

Он прямо сказал:

– Когда нас, магнатов, прижмут, тогда уж пойдут другие… беседы. Но пока всё мирно и тихо. Если у меня получается что-то в бизнесе и производстве, то я ведь Родине служу и народу своему. А он не всегда такое дело понимает. Получается, как в песне: «А я остаюся с тобою, родная навеки страна!». Короче говоря, «не нужен нам берег турецкий». Впрочем, кто его знает. Сегодня так, а завтра – по-иному.

Прощаясь с торговками, он громким голосом призвал их не падать духом и надеяться на самые добрые перемены. А лейтенанту Ковалёву ещё раз напомнил, что он может доехать до расположения своей воинской части в их шикарной машине. Хотя, не такая уж она и шикарная. Рабочий вариант.

Осиновский и, на самом деле, был в курсе того, что и где располагается вдоль автомагистрали Санкт-Петербург – Москва. Ехать до неё и не так далеко. Каких-то тридцать километров. Может, чуть больше.

На последнем месте в салоне машины, с краю, рядом с охранниками пристроился и лейтенант Ковалёв. Чего бы немного ни подъехать, если есть возможность. Шофёр Пётр резко газанул с места, и машина помчалась по автостраде. А подышать свежим воздухом он сможет в расположении дивизии.

Они ехали медленно. Родион Емельянович решил рассмотреть давно знакомые и, можно сказать, почти родные места. Когда ещё в Питер придётся отправляться по важным делам, неизвестно. В основном – житьё в Москве, да поездки за кордон, по цивильным странам. Его пока ещё почти всюду пускают, санкциями не обложили. Во всяком случае, эти территории и живущие на них не так уж и худо господа и дамы считают себя особенными. Они давно себя таковыми объявили и не принимают на этот счёт других мнений. Заблуждение на грани тотального… безумия.

За окнами автомобиля тянулись леса и болота, то есть их края. Не больше. Но всё в этих местах имелось – и цветы, и птицы, и звери. Даже медведи встречаются, а лосей и диких кабанов изрядное количество.

Но с дороги всего, даже самого основного и необычного, не увидеть.

А жаль, что невозможно это сделать. Ведь экзотики хватает. Невозможно из салона автомобиля заметить, как вдоль дороги, по густым рощам продвигаются в сторону Москвы два огромных существа, очень похожих на людей и, одновременно, на обезьян. Но это обманчивое сходство, ибо, у некоторых и нет сомнения, в том, что они – снежные люди, которых во многих странах зовут по-разному: иети, бигфут, большеног, сасквоч… Названий много, не один десяток.

Разве же может иметь такое количество имён и определений существо, которого, как бы, исходя из бездоказательных «аксиом» представителями ортодоксальных наук, в природе не существует? Нонсенс. Да ещё какой! Но это не снежные люди, это уже другие существа – яростные и жестокие. Гмоны.

Они не просто существовали, а уже вели бескомпромиссную и жестокую борьбу со всем человечеством.

– Весёлые старухи, особенна та, которая клюквой торгует, – Осиновский находился под впечатлением недавно услышанного. – Ведь она не шутила на счёт, так сказать, самоопределения наших чиновников и предпринимателей. Она, мужики, была очень и очень озабочена и озадачена. Старушка всеми фибрами души, что называется, не хотела, чтобы случилось именно так, как говорят некоторые, недалёкие люди.

Тут же Осиновский констатировал, что ничего, в принципе, особенного нет в том, что бабушка так считает. Российские люди привыкла к обману, и в тайне надеются, что «добрые кровопийцы» из великой и богатой страны никуда не уедут.

Ведь народ уже однажды, в территориальном плане, обманули. Заверили «ответственные» господа и товарищи, что, если подавляющее большинство граждан Советского Союза проголосует за его сохранение, то, значит, так и произойдёт. Но ведь кинули народ-то… по полной программе. Сделали по-своему.

У людей и сейчас так запудрены головы, что они уже не знают, где сказка, а где ложь… Правды, как правило, днём с огнём не отыщешь. Да и никто толком и не ведает, где она и как… выглядит.

Катиться дальше уже некуда, если самые главные и первые господа страны заботится о бизнесменах, депутатах, чиновниках, больших начальниках… Это очень заметно по огромной разнице между годовым доходом «простого» человека и «сложного». А народ? Ничего… Он в России двужильный, всё переможет и переживёт. Такая затянувшаяся история не десятки лет продолжается, а уже многие сотни. Чего уж там приукрашивать совсем недавнее минувшее. Не таким оно должно было быть…

А столичные средства массовой информации, в подавляющем большинстве, ненавязчиво, но методично и постоянно убеждают свою аудиторию в том, что всё происходящее ныне – это норма. Чего только за солидные гонорары ни скажешь. Вот потому и крепчает у народа ностальгия по былым временам, хотя и в них-то ничего доброго и путного не наблюдалось. Так, фрагментами… Князьков разного уровня хватало и во времена совдепии.

– Старуха – провокатор, – убеждённо сказал Григорий.– Вот такие и подрывают устои нашей демократии.

– Устои чего? – удивлённо переспросил Осиновский. – Вот видишь, Гриша, ты даже всему беспределу и название придумал. Демократия! Да будет тебе известно, что определение «устои» для демократии никак… не катит. Слово «устои» больше гармонирует с понятиями «монархия», «диктатура», «капитализм»… Такую ерунду ты сморозил, что семерым на огородный хрен не напялить. Так скажи мне, Гриша, кто же из вас провокатор: старуха или ты, мужик с верхним образованием.

– Только не надо, Родион, меня на словах ловить, буквоедством заниматься! – обиделся Григорий. – Не стоит пришивать надёжному человеку какую-то… аполитичность! Меня смешно уличать в чём-то… неблагонадёжном, который за Родину кровь проливал?

– Значит, тебя не следует считать провокатором потому, что ты просто не совсем верно и точно изволил выразиться, приклеил «устои» к «демократии»? – продолжал мыслить вслух по поводу равенства, братства, свободы и справедливости Осиновский.

– А вот не очень грамотную бабку, которая, кроме своей клюквы в жизни ничего доброго не видела, следует в чём-то… крамольном обвинить.

– Она разве телевизионные программы не смотрит? – сказал старший телохранитель. – Соображать давно уже должна, что и как. А меня с ней сравнивать с ней, смешно и дико.

А я кровь за Родину проливал.

– Кровь ты конечно проливал, – тихо сказал Осиновский. – Не спорю. Может быть, частично это и так. Но я не всегда понимаю, где ты нагло врёшь, а где интенсивно фантазируешь.

– У меня два ранения имеется, – принялся спорить с шефом Григорий, – и награды.

– При этом у тебя, Гриша, настолько загажен мозг, что ты даже не в состоянии понять, что старушка – не американский парашютист, – выставлял свои аргументы магнат. – Она ведь и мыслит правильно. Если что-то и где-то отделяется, ранее неотделимое, то почему бы, к примеру, той же американской знати ни покинуть пределы Вашингтона или, допустим, Нью-Йорка. Могут же они взять для себя, для жизни, кусочек земли… где-нибудь, на Аляске. Еще посмели против России хвост поднимать! Я хоть и буржуй, можно сказать, но тысячу раз повторяю, что истинный патриот своей Родины, России!

– Ну, вас понесло, господин Осиновский! – довольно смело заметил Григорий.– Про патриотизм хорошо говорите, а всё остальное слушать даже… Всякую ерунду на себя наговариваете.

– Ты у меня будешь слушать всё, что я скажу, – серьёзно предупредил его предприниматель. – Они, заокеанские магнаты и чиновники, ведь постарались же, к примеру, разделить на клочки Югославию. Борцы, блин, за права человека! Какого человека, снежного? Вот там-то, в этой долбанной Заокеании, демократии не было и никогда не будет. Люди живут ради собственного желудка и считают, что они свободны, как птицы. Но такие птицы жирными пингвинами называются и о полётах лишь мечтают. Об этом в своё время правильно сказал Максим Горький. Правда, почему-то, он в своём произведении «переселил» их из Антарктиде поближе к Северному полюсу. Пошутил, как бы, великий пролетарский писатель.

Беседу вели только телохранитель Григорий и магнат Родион. Остальные слушали. Пусть философствуют. Много и долго говорить – не мешки ворочать.

Эти полемизирующие друг с другом господа тяжелей сотового телефона в своей жизни ничего не поднимали.

– Ну, ты в курсе, Гриша, что большинство граждан в тех же США свободны, но очень условно и весьма относительно, – не унимался Осиновский. – Вот и нас они всех тащат в такое же болото. А мне в последнее время стыдно, что всё именно так и происходит. Жив буду, может быть, построю себе в деревне домик, и начну горох сеять.

– Прошу прощения, конечно, Родион Емельянович, – возразил Григорий, – но в такую сказку с трудом верится.

– Я ты вот, Григорий, возьми да поверь. Я пургу не гоню. Гороховый суп обожаю.

– Можешь кушать даже ласточкины гнёзда, Родион, или жареных скорпионов. Ты же человек особенный.

– Не понимаю твоего ехидства, Гриша. Я, вполне, нормальный человек, не какой-нибудь зарубежный…

– Зато молоко пьёшь канистрами. Оно в больших объёмах вредно для здоровья.

– Брось гундеть! Так вот. Если успею, то сделаю только так, как решил. Куплю себе маленький домик в селе. Всё, что у меня есть, пусть друганы всяких мастей и скоростей себе забирают… Всё одно, народу ничего тут не отломится. Основные копейки благотворительных фондов в карманах у жуликов. В основном, это факт.

– Вы произнесли целый монолог, Родион Емельянович, – не удержался и сказал лейтенант Ковалев. – А Родине, я считаю, надо отдать всё, что имеешь.

– А что ты-то, лейтенант, имеешь? – Осиновский стал впадать в меланхолию. – Ты, кроме пары хромовых сапог и собственной жизни, ничего не имеешь. Ну, чуть больше некоторых других денег получаешь… Ну, и что?

– Вот её, свою жизнь, если надо будет Родине, и отдам за неё,– Ковалёв сказал просто. – А как же ещё иначе? Только так русский, российский человек жить и думать должен.

– С тобой, лейтенант, я в чём-то согласен, но во многом – нет, – сказал Осиновский. – До народа почти никакие щедрые пожертвования никогда не доходили. Жуликов у нас хватает на разных уровнях.

– Я тоже не согласен я с вами, Родион Емельянович, – откровенно признался Ковалёв. – Честных и порядочных людей у нас гораздо больше.

– А мне без разницы, согласен ты со мной или нет, летёха! – Осиновский всегда был сам себе на уме. – Сейчас вот бабка Селивониха или, как её, Матвеевна, открыла мне на нашу жизнь глаза. Слава богу, что мы, россияне, пока ещё с американским флагом в туалет не ходим по большой нужде. Но всё к тому пока ещё идёт. Медленно, но уверенно.

– Мир стремительно меняется, – сказал Ковалёв. – Перемены на каждом шагу. Надеюсь, что в лучшую сторону.

– Ни черта он не меняется, – возразил бизнесмен. – Мы, российские магнаты, в тайне обожаем американцев. Но только не можем самим себе в этом признаться. Они же нас санкциями давят! Скоро и моя очередь. Они фактически ведут против нас войну, а мы им подражаем, как бабуины. Разве это не дико?

При этом Осиновский заверил, что не за себя сейчас говорит, а за людей. Он-то преуспел. Старался, да и помогали… братаны. У него лично всё есть, и не только на Рублёвке, и не только автомобиль «Линкольн». А вот народные массы ждут у моря погоды. При новейших традициях, позаимствованных из-за Океана, вряд ли, в нынешнем веке люди Земли дождутся добрых перемен.

Одним словом, чем дальше в лес, тем больше дров. Их там – море, уже наломанных. Постарались предыдущие рулевые от имени народа довести народ до совершенно неадекватного состояния.

– Очнись, Родион, – урезонил предпринимателя Григорий. – Вспомни, кто ты, и думай только о хорошем. Каждому ведь судьбой предназначено своё. Кому выпало быть последним бомжём, а кому-то – первым министром.

– В общем-то, верно, Гриша. Что-то у меня от удачи шарики за ролики зашли, – сказал Осиновский. – Я очень успешный предприниматель. Меня сам… который этот… уважает. Вы знаете, о ком я говорю? Поэтому, молчите громче! Кстати, он классный пацан и, относительно, справедливый. Правда, фрагментами. Главное, что он себя уважает.

– А пацану-то этому уже за семьдесят годков, – заметил шофёр, – а он всё обнуляется и обнуляется… Ему какой-то влиятельный балбес внушил, что без него в стране ни одна машина не заведётся. А получается совсем наоборот. Всё глохнет, разрушается и тормозиться. Или я не прав?

– Ещё один критик выискался! – вспылил Григорий. – Ты что, Петя, мелешь? Тебе лично плохо живётся на белом свете?

– Мне? – сказал водитель автомобиля. – Мне-то нормально… Но я не о себе речь веду.

– У меня лично свой, особый приоритет, мужики,– принялся расхваливать себя Родион Емельянович, – всегда будет за мной, Осиновским. Ты вот, к примеру, Петя, шофёр мой личный, у меня будешь зарабатывать ещё круче! Здесь не дешевый базар. Я всегда держал своё слово. Или я его не держал, Пётр Иванович, а-а?

– Держали, Родион Емельянович, – откровенно согласился с предпринимателем водитель, – всегда поддерживали и морально, и даже… материально. Вон, ребята не дадут соврать.

Шофёр, именно, таким образом, сосредоточенно, следя за дорогой, обратился к сидящим на заднем сидении к телохранителям, в общем-то, крепким мужикам. Они ведь ещё являлись и поверенными во многих мутных делах Осиновского, секретарями процветающего бизнесмена.

Само собой, представителей службы личной безопасности Родион Емельянович в чёрном теле не держал, оплачивал их старания нормально.

– С данным утверждением никак не поспоришь,– отозвался на голос шофёра Вася. – Мы все не бедствуем.

Наверное, Василий внутренне порадовался за себя. Ведь вовремя сказал нужные и добрые слова о своём благодетеле-хозяине.

Григорий, человек, что постарше и, конечно же, поавторитетнее, вместо того, чтобы выражать восторг по поводу коммерческих удач и щедрости своего хозяина и работодателя, несколько даже наставительно сказал:

– Я думаю, зря, Родион, мы заехали к твоей тётке в Чудово. Ты переутомился, а завтра у нас целый вагон дел. Да и сейчас ты зря почти три литра молока выпил. Погорячился. Тебя разорвёт, как бомбу.

– Ты, Гриша, меня, большого российского предпринимателя, самого Осиновского, учишь жить? – конечно же, Родион Емельянович шутил. Но в этой шутке была огромная доля правды. – А я вот всем, почти всем, доволен. Я вчера родной тётушке Фросе не только морально, но и материально помог. И выпили мы с мужем её, Федосеем, настоящего русского самогона… на клюкве.

– Да у них там всё на клюкве! Хо-хи-ха! – рассмеялся шофёр,– они даже в вареники ягоду пихают. Старая ленинградская школа.

– Они вправе так пуступать,– сказал Осиновский.– Не так важно, что, как и куда они пихают. Главное – я увидел хороших людей, и дал тётке немного денег. Успех наш зарыт в том, что мы здорово провернули дело… между нами. Мы через питерскую конкурирующую фирму обули по полной программе финнов, новоявленных натовцев.

– Интересно знать, Родион, – ухмыльнулся Григорий, – чем же ты так круто наказал ушлых иностранцев, причём, через нашу российскую фирму.

– Сейчас пусть полулегально, – пояснил Осиновский, – но горячие финские ребята будут строить под матушкой Москвой завод по производству продуктов детского питания, который через пять лет станет моей собственностью. А ты меня, Гриша, учишь жить! Ты думаешь, меня такое не обижает? Нет, конечно! Не обижает, но иногда настораживает.

– Во-первых, финны никогда и нигде не прогадывают, – убеждённо заметил Григорий. – Изменились давние чухонцы, окрепли на российской доброте. Вероятно, они в чём-то вас крепко обули. Но вот в чём, вы пока не в курсе. Во-вторых, напрасно ты так, Родион Емельянович, – убеждённо заметил Григорий, – меня в чём-то упрекаешь. Я отвечаю за твою безопасность. Для меня наибольшую ценность представляют, прости, даже не твои личные коммерческие дела, а твоя, не очень путёвая и мутная, жизнь.

Старший телохранитель Григорий не без основания заметил, что кругом таится опасность, тем более, для представителей успешного бизнеса. Всё перерождается, и нет у текущих чудес никаких тормозов.

Вокруг таких, как Осиновский, завистников и недоброжелателей столько…

– Если я в чём-то тебя, то есть вас, или тебя, какая разница, Родион, и поучаю, – заметил Григорий, – то для пользы дела. Здесь, к примеру, считай, в глухомани, даже, так сказать, по цивильной дороге любая тварь на пути может встретиться. Нам, конечно, до фонаря… но, как говорится, бережённого бог бережёт.

– Какие прекрасные слова изрёк ты, мой друган Гриша! – Осиновский был по-прежнему ироничен.– Принцу датскому, Гамлету до такой мудрости пятнадцать вёрст ползти на коленях, и, всё равно, ничего у него получится. Он никак не вкатится в тему. Запомни одно, Гришан, нам некого и нечего бояться.

– На любую силу, – возразил Родион, – всегда найдётся другая.

– Пока живу, слава богу, – просто констатировал Осиновский. – А дороги у нас к будущему самые путёвые и надёжные. И мне до фонаря, блин, даже если они ведут в неизвестность! Всё будет пучком – и морковка торчком!

– Что, правда, то, правда, Родион Емельянович, – Вася глотнул из небольшой бутылки немного пепси-колы. – Всё так и будет! Вас вся Россия знает, и в конце любой дороги вас ждут блондинистые тёлки с жирными караваями. Всё идёт, как по маслу!

– Васёк, ну, ты, умный, конкретно, как художник Моцарт. Но много про наши удачные дороги и дела не говори. А то, факт, сглазишь, – предупредил молодого телохранителя Осиновский. – Ты вот лучше скажи, что тебе лично больше понравилось в городке Чудово? Какие достопримечательности тебя заинтересовали?

– Голые бабы, Родион Емельянович, которых за умеренную цену привели к нам вчера в деревенскую баню,– откровенно признался молодой телохранитель. – А чего? Всё нормально. Мне понравилось… Очень даже хорошо, и во время их для нас привели.

– Это для вас привели, но не для меня,– уточнил, напомнил Осиновский окружающим, магнат российского уровня.– А я душой отдыхал, с мужиками в речке окуней ловил, и мы ещё… коньячок пили. Представь себе, что в этих местах сам поэт Некрасов когда-то бродил с ружьецом. Стихи у него есть, типа, «опять я в деревне, хожу на охоту». Он всё строчил и строчил о тяжёлой крестьянской доле. Может, заклинило мужика, а может – так оно и было. Простому народу сочувствовал.

– Душевный человек, видно, – заметил Василий. – За народ всегда переживать надо. У нас тоже на заседаниях депутаты сидят на лицах с печалью. Долгие годы переживают… Работа у них такая. Лошади… пережевальские.

– Все верно, Вася. Но сейчас бы за такие стихи Некрасова надёжно упаковали, причём, так, что – мама, не горюй. Права, его трудновато было бы объявить иностранным агентом, но, при желании, всё можно сотворить.

– Но если бы он рекламные тексты писал для центрального телевидения или переписывал чужие вирши и за свои выдавал, – сказал Пётр, следя за дорогой, – может быть, таким вот поэтом стал великим, как, допустим, какой-нибудь Тыков или Мыков. Строчил бы безграмотную дребедень, и за это бы славился и богатыми господами… оплачивался с потрохами. Всё зависит от ситуации.

– А если бы ещё и Россию дерьмом обливал, то цены ему бы не было, – продолжил свою мысль Осиновский. – Сейчас так, чем хуже – тем лучше. Впрочем, Некрасов бы, вряд ли, туда пристроился. Честный человек. Бутылки по городским помойкам собирал бы. Наши заинтересованные товарищи и господа сделали бы вид, что такого поэта Некрасова не существует в природе. У нас ведь многое есть, а, присмотришься – ничего нет.

– Что есть, а чего нет? – поинтересовался Вася. – Не понимаю.

– А тебе, Вася, ничего и не надо понимать, – съязвил Осиновский. – Ты и так красивый, без всяких пониманий.

– Я знаю, – согласился с шефом молодой телохранитель. – Я ведь когда в зеркало смотрю, то всё вижу.

– Вот, именно, господин красавец, – продолжал свои рассуждения предприниматель. –Когда по-настоящему не в зеркало, а в телеящик глянешь, то въедешь, сообразишь, даже ты, Вася, что культура у нас, где-то, на провинциальных выселках. Или её вообще не наблюдается. Нет, в принципе, культуры. Разве только ещё в Питере осталась, но в пунктирном состоянии, причём на заокеанский лад. Я за базар отвечаю.

– Но у нас же имеется в стране Министерство культуры,– заметил Ковалёв. – Значит, и культура тоже присутствует.

– А вот и не угадал, лейтенант, – Осиновский находился в приподнятом настроении. – Не культура это, а суррогат. Можно, к примеру, организовать Министерство здрававого смысла. Но появится ли этот самый смысл?

– Да бог с ней, с вашей культурой! Мне другое интересно знать. Вы, что, на полном серьезё, Родион Емельянович, – поинтересовался Вася, – лично знали этого самого чудилу Некрасова?

– Познакомлюсь с ним, непременно, Василий Васильевич, заверил молодого телохранители Осиновский. – Но не сейчас, а когда-нибудь, не очень скоро… когда окажусь в другом мире. А теперь… стоп, машина!

– Что случилось, Родион, – Григорий инстинктивно полез пальцами в скрытую кобуру с «Вальтером», на портупее, под пиджаком, – чувствуешь опасность?

– Большую опасность, – Осиновский схватился руками за живот. – Называется конкретно – расстройство желудка от… всякого и разного выпитого и съеденного. И ты был прав, Гриша. Свою лепту молочко внесло в такой расклад. Всем оставаться на местах!

– Почему? – подал голос Василий.– Мы же должны…

– Я что, невнятно пробормотал? – довольно свирепо произнёс Осиновский. – У дороги буду находиться, вон в той рощице! И нечего меня тут за руки держать, а то прямо здесь моё… днище выбьет. Пяти минут мне достаточно.

– Тебе, Родион, одному за обочину дороги заходить опасно, – предупредил друга и хозяина Григорий. – Я буду тебя сопровождать.

– Никто меня сопровождать не будет, – Осиновский вышел из салона остановившейся машины. – Пока хожу, откройте для меня бутылочку «Камю» и закусь приготовьте… любую! Уверяю вас, что звуки, которые мне предстоит издавать, будут мало похожи на соловьиные трели. Туалетную бумагу не надо, подотрусь по-крестьянски, листом подорожника. Как вы, блин, все мне… оппозиционели!

С этими словами он поспешно вышел из машины и спустился в небольшой овражек.

Они не посмели ослушаться своего хозяина и следовать за Осиновским, но прислушивались к каждому шороху, к каждому звуку. Крики птиц, едва уловимый плач сверчков, откуда-то, из-за рощи, шум машины… Нет не с магистрали, где звуков хватало, а очень далеко, в противоположной стороне.

Так что, опасности автомобильный путешественник по лесным дорогам для них не представлял. Потом послышались и другие звуки, которые явно подтверждали, что у магната Осиновского и, на самом деле, глобальное расстройство желудка. Раздался его короткий крик. Василий дёрнулся. Но Григорий остановил почти юного своего коллегу жестом и сказал:

– У Родика ещё имеется и хронический, очень активный геморрой, так что, такие крики он часто издаёт. У каждого, как говорится, своя судьба, своя дорога.

– Вы не слышите? Там, в кустах, кто-то рычит, – Ковалёву показалось, что неподалеку от них разгуливает дикий зверь.– Возможно, медведь. Правда, попусту он никогда не рычит. В редких случаях. Этот зверь чаще всего действует молча.

– Тут случай совсем не редкий. Родион Емельянович ещё не так рычать умеет одним местом… с помощью своего очка, – не без ехидства сказал Петя. – Медведь в этом процессе никак не участвует. Не надо было господину Осиновскому молоко долбанное пить. Ничего в нём хорошего нет.

Но кто бы мог подумать и представить, что в это самое время Осиновского буквально рвало на части огромное волосатое двуногое существо. Такое физическое состояние предпринимателя, явно, было не совместимо с жизнью. Так бы выразился каждый второй отечественный криминалист при тщательном осмотре трупа или его фрагментов.

Одновременно, почувствовав недоброе, все, включая шофёра и лейтенанта, поспешно выскочили из салона машины и бросились в рощу, за обочину дороги. Это произошло буквально минут через десять после того, как Осиновский, не состоявшийся отшельник или крестьянин, отлучился от них по большой нужде. Им предстояло увидеть жуткую картину. Тело Осиновского было разорвано на несколько частей. Трава в крови, из раздавленного черепа явно высосан головной мозг.

– Неужели эти куски мяса, – с ужасом пролепетал Василий, – раньше были Родионом Емельяновичем Осиновским?

– Да! Были! Были!! Были!!! – с шёпота перешёл на крик Григорий.– Неужели ты не понял, олух царя небесного, что Родика наполовину сожрали?!

– Жаль. Теперь я лишился работы и хорошей зарплаты, – у Пётра было отвратительное настроение. – Не везёт. Три года назад шоферил я у одного крутого господина. Так того, мотоциклисты-байкеры пистолетными пулями пришили. Всё при мне и произошло, но выглядело совсем не так, как сейчас. Гораздо… приятнее. Меня тогда не зацепило, но до сих пор левый глаз дёргается. А сейчас, видать, будут дёргаться оба.

– Мне плевать, что у тебя там и где дёргается! Мне твои мемуары тут слушать некогда! – Григорий был зол на себя и всех присутствующих. – Дело произошло мерзкое. Каждому из нас по ордену дадут. Он будет у нас всю жизнь с шеи свисать до самой… скорлупы! Что за тупой день! Но ментов, которые копы, вызывать надо бы. Обязательно. Это строго необходимо. Без них не обойтись.

Старший телохранитель Осиновского отошёл в сторону, извлёк из кармана пиджака сотовый телефон и принялся куда-то названивать. Что-то и кому-то объяснял, активно жестикулируя руками. Но о чём он говорил, никто не слышал. Василия тошнило. Причём, выворачивало, как говорится, кишки наружу. Он первый раз видел такое.

Потом они поднялись наверх, к дороге, к машине. Все, кроме лейтенанта Ковалёва, курили, ожидая приезда полиции и «скорой помощи». Василий, с бледным и возбужденным лицом, открыл дверцу машины, достал из салона бутылку «Камю» и жадно приложился к ней губами. Потом ещё раз, и ещё. Никто и ничего ему не сказал, понимая душевное состояние молодого телохранителя. Слишком впечатлительный.

Моментально опьянев, он сел прямо у одного из колёс «Ланд Крузера» и глухо сказал:

– Какие мы, к чёрту, телохранители! Мы ведь даже тело Родиона Емельяновича не сохранили! Не сумели. Куски мяса… и обглоданные и переломанные кости

– Почему такая несправедливость происходит? – сам себя или кого-то Всемогущего и Всесильного спросил Петя. – Почему такие мерзости и трагедии с людьми творится? Почему человеческая жизнь ничего не стоит, и замочить можно запросто, даже самого крутого и уверенного в себе?

– Потому, что всё больше и больше появляется на белом свете и стран, и душ, которые находятся в изоляции от окружающего мира, – дымящаяся сигарета в руках Григорий ходила ходуном. Руки тряслись. – Они, наши души, изолированы, они в замкнутом круге. Своеобразная обсервация, в которую не войти, из которой не выйти. Выше пупа не прыгнешь. И она, блин, обсервация делается всё больше и больше. Неуёмная она и страшная.

– А я на вас всех плевать хотел! Балбесы деревянные! – пьяно выругался Василий. – Плевать! Олухи!

Григорий подошёл к сидящему на земле коллеге-телохранителю, крепко рубанул его ребром ладони по шее. Вася на мгновение отключился.

Григорий, начальник небольшого мобильного отряда телохранителей и доверенных лиц Осиновского расстегнул кобуру, находящуюся у молодого охранника под мышкой, с левой стороны, и вытащил оттуда пистолет Макарова. Спрятал его в карман своего широкого пиджака.

– Я против Василия ничего не имею, – пояснил он окружающим он. – Но в таком состоянии ему может померещиться что угодно. А стреляет юный балбес не так у ж скверно.

Очень скоро к месту происшествия подъехали две полицейские машины. Ясно, что присутствовал здесь и представители прокуратуры. Не так ведь часто дикие звери нападают на предпринимателей. Подкатила и «скорая помощь» (это был новенький «Форд»), чтобы засвидетельствовать смерть.

Следователь, в основном, задавал вопросы Григорию. Что касается лейтенанта Ковалёва, то Виктора никто и ни о чём не спрашивал. Только записали его фамилию и сказали, чтобы он топал до расположения своей части. А там, если понадобиться, вызовут, куда надо в качестве свидетеля. Впрочем, вряд ли его вызовут. Без того почти всё ясно.

Велась тщательная фото – и видеосъёмка, производились необходимые замеры рулеткой, изучались следы и останки.

К следователю подошёл криминалист и просто сказал:

– Предположительно, господина Осиновского разорвал медведь. Но больно уж странные следы он оставил, почти человеческие. Видимо, такая у косолапого… порода.

– Ну, ни заяц же убил Родиона Емельяновича Осиновского, – своеобразно ответил следователь. – Конечно, медведь. Кстати, это уже второй случай за месяц на трассе Москва-Санкт-Петербург. Есть, правда, у меня и очень не вероятное предположение.

– Жаль мужика. Хоть и магнат. А всё равно, тоже ведь… человек,– выразил своё чисто гражданское мнение криминалист. – Я тоже допускаю, что здесь поработал не… медведь. Совсем другой зверь.

Лейтенант Ковалёв пошёл по тропе, через рощу, но не в место расположения одного мотострелковой дивизии. Он решил пройтись по следам двуногого чудовища. Капли крови, местами нечёткий след широкой ступни, надломленные ветки, помятая трава…

В принципе, Ковалёву сразу же дали понять, что он в качестве свидетеля совершенно не нужен на месте происшествия. Так посчитали следователь, главный телохранитель Григорий, да и все остальные. Виктор почти точно знал то, что где-то поблизости отдыхает от сытного обеда гмон. Устроил недолгую лёжку в укромном месте, наверняка в густой траве или среди кустарника. Неуёмное перевоплощение земного мира, жуткие метаморфозы набирали обороты. Лейтенант достал из кобуры пистолет, приготовил его к стрельбе. Открывать огонь по монстру надо будет метко и быстро. Виктор допускал и то, что гомон следит за ним.

Метров через сто Ковалёву обонянием своим ощутил резкий, неприятный запах, даже, скорее, зловоние. Это означало, что лейтенанту повезло, он подошёл к чудовищу с подветренной стороны. Возможно, двуногих зверь пока его не видит, не насторожен потому, что не слышит запаха человека. Но это всего лишь предположение. Допустимо, что гмон уже бесшумно поднялся на четвереньки и готовится к длинному, но чёткому, прицельному прыжку.

Но ведь и Ковалёв был тоже силён и ловок. Впрочем, в данном случае, вряд ли в рукопашной схватке или с помощью штык-ножа Виктор смог бы одолеть гмона. Остаётся только быстро и метко стрелять, не дать возможность чудовищу произвести прыжок. Не хотелось бы стать жертвой двуного зверя.

Лейтенант и гмон почти одновременно увидели друг друга. За какие-то доли секунды Ковалёв успел разглядеть поднимающегося из травы на задние конечности гмона. Перед ним в метрах семи от него стоял мощный двуногий монстр с густой чёрно-коричневой шерстью, узкий лоб, мощные челюсти и маленькие глаза, как два горящих уголька.

На какой-то момент Ковалёву показалось, что это взгляд мыслящего существа, которое прекрасно знает, что в руках человека пусть не такое надёжное, но огнестрельное оружие. Возможно, совсем недавно монстр и был человеком. Переродился. Лейтенанту на какую-то долю секунды сталь жаль своего противника. Но ведь он не пожалел Осиновскго, практически съел его.

Очень своевременно Ковалёв подавил в себе эту нелепую жалость. Гмон внезапно прыгнул в сторону лейтенанта, который в падении на спину успел два раза выстрелить в гмона. Целился, как и положено, в один из глаз монстра. Лейтенант почувствовал, что на него наваливается тяжёлое тело двуного зверя. Виктор ещё не знал, что вторым выстрелом сразил чудовище наповал.

Он осторожно выбрался из -под трупа гмона, подобрал в траве пистолет, спрятал его в кобуру. Начало было положено… Одного из монстров Виктор отправил на тот свет. Но впереди у него будет ещё немало таких вот неприятных встреч и, возможно, даже более опасных и непредсказуемых.

Поправив пятнистую форменную одежду, он направился назад к дороге, где работала следственная группа, в какой-то степени, суетилась над телом бизнесмена Родиона Емельяновича Осиновского.

«Совсем скоро страшная всемирная «тайна», – думал лейтенант, шагая в сторону шоссе, – будет известна каждому жителю планеты. Пришло время не просто обороняться, но и одерживать нелегкую и обязательную победу. Возможно, предстоящая война затянется на долгие годы, и потери ожидаются большие».

Пусть и официально не доказано, то есть, не подтверждено (кому-то ведь такое надо) существование, так называемого, снежного человека, но научных теорий и гипотез его происхождения уже довольно много.

Они противоречат друг другу, иной раз выражая диаметрально противоположные точки зрения и мнения. Но редко какое, даже, как бы, поверхностное предположение на этот счёт, не исключает возможность процесса мутации в человеке, результатом которой и стало появление в природе снежного человека. Всё верно.

Но если бы железно знали все следователи и полицейские, что реален не только сам бигфут, но и новое существо, внешне похожее на него, но и яростное и кровожадное – гмон. Конечно, работники правоохранительных органов были частично в курсе того, что происходит в мире. Им положено знать кое-что «лишнее». Но многие из категорически отказывались верить в «сказки».

Ни одному из законников пока и в голову не могло прийти, что кровавые следы здесь оставил один из гмонов. Но до истины, конечно же, следователи и криминалисты дойдут. Правда, ничего им это открытие не даст.

Да и людьми они всегда и всюду считаются почти творческими, но при этом и рационально и стереотипно мыслящие. Они прекрасно понимали, что под понятием «мутация» можно предположить всё, что угодно. Да и стоит ли углубляться в суть теорий, иные из которых кажутся очень несуразными и нелепыми? Впрочем, это не является подтверждением того, что они не содержат в себе, если не основную часть истины, то её фрагменты.

Кому надо и просто необходимо, тот ведает о том, что в каждом живом существе имеется не только определённый генный «запас», но и, так называемый, генный код. Так вот, мутация, которая приобрела в земной природе, можно сказать, «катастрофическую» активность не только научилась расшифровывать его, но и… (может быть, сенсация) делать иным, более совершенным и жизнеспособным.

Поэтому можно сказать, что гмоны подразделялись на несколько видов. У новой мутации, явно, существовало много путей и вариаций. Выживет, разовьётся и окрепнет самая конструктивная.

Но ведь бесспорно, что новое – хорошо забытое старое. В незапамятные времена нашими предками считались гигантропы и мегапитеки, чей рост достигал двух с половиной метров, а то и более. Никто ведь до конца не уверен, что они действительно – наши предки. Они, скорее всего, предки тех относительно и частично разумных двуногих, на которых повлиял процесс мутации. Она всегда существовала, действовала и проявляла себе перед каждым очередным «концом света».

Тут, вполне можно поставить знак тождества между «мутацией» и «эволюцией». И если Дарвин прав, то – частично.

Всё то, что специалисты-биологи называем «атавистическими генами», проявляющими сейчас, пожалуй, и можно было считать тем самым, изменённым «генным кодом». Но, пожалуй, уже довольно редко люди сомневаются в том, что мутация даётся нам от Бога. Одно только не совсем понятно: она – наказание за грехи наши или даруется нам во благо… во имя спасения, скажем так, основного «рационального зерна».

Разумеется, снежные люди и, может быть, гмоны существовали и более пятидесяти тысяч лет тому назад, но они в корне отличались от нынешних. Ведь даже клон любого живого организма, всего лишь, «жалкая» копия оригинала. Но каковой бы она ни являлась и ни считалась – это самостоятельное, иное существо, со «своей» духовной субстанцией.

Мутация научилась даже в «мёртвом» порождать «живое». Именно поэтому, если и когда-нибудь криогенная медицина и добьётся положительных результатов, то, при любом раскладе, из нынешних замороженных тел, что называется, пробудятся в мир земной совсем иные существа. Совсем не те, которых подвергли моментальной заморозке. Но катастрофа была не только явной, но уже ощутимой. Но некоторые, всё же, до конца не понимали, кто был автором этого апокалипсиса. Может быть, на самом деле, Господь, но, вполне, допустимо, что и Дьявол.

Но любой, слишком уж по-своему или наоборот, трафаретно, традиционно верящий в Бога, не пытается противостоять происходящему и спорить с тем, кто стоит над Человеком. Смешно противостоять.

До дороги он дошёл довольно быстро. А ведь казалось, что прошло несколько часов… Встреча с гмоном показалась ему очень долгой. Так обычно и случается в экстремальных или просто опасных для жизни ситуациях.

Увидев его, следователь спросил лейтенанта:

– Ты почему вернулся, лейтенант? Что-то забыл.

– Да забыл, – ответил Ковалев. – В машине пакет, а в нём двухлитровая банка с солёными огурцами.

– Так забирай её, и долго здесь не ходи. Опасно.

– Уже не опасно. Я его застрелил.

– Кто это? Медведь?

– Нет. Монстр. Он из тех существ, которых уже многие называют «гмонами».

– Этого нам ещё не хватало. В общем, сейчас кто-нибудь из моих людей принесёт твои огурцы сюда. А потом покажешь, где ты завалил подлого гада. В любом случае, ты молодец. Но рисковал. Потом дашь показания. Ответишь на диктофон, где ты встретил чудовище и каким образом застрелил.

– Мне обо всём рассказывать на том самом месте?

– Конечно, не здесь же, а рядом с трупом монстра.

На мгновение оба мужчины замолчали, молодой и уже тот, что в солидном возрасте. Подумали о бренности жизни. О чём же ещё думать во время таких вот суровых и страшных событий?

Всевышний позволяет нам делать только то, что может позволить. Одним словом, то, что нам не положено видеть, мы и не видим. Но продукт социально-экономических и экологических катастроф – гмон не просто существовал, но и брал верх над человеком, тем, который есть homo sapiens. Видно, пришло тому время.

В любом случае генетической аномалией гмона, в самых разных его видах, считать никак нельзя. Пусть даже он продукт ГМО. Эти монстры уже являлись генетической нормой и необходимостью, исходя уже не только из мирозданческих правил, но и земных, в какой-то степени, допустимых.

Главная беда заключалась в том, что гмоны появились на Земле с определённой целью, для того, чтобы одну часть людей уничтожить, другую – переродить. Это уже великая опасность и война не на жизнь, а на смерть.

…Огромное ночное стрельбище. Шум коротких автоматных очередей. Воины

мотострелкового взвода лейтенанта Виктора Ковалева вели огонь по светящимся мишеням. Трассирующие пули, стремительно описывая яркие, зримые дуги в воздухе, навсегда зарывались в землю.

Шум пальбы смолк, но зато в ночную тишину врубились другие звуки: ворчание боевых машин пехоты (БМП) голоса воинов, заливистый и довольно звонкий хохот совы, летящий из соседней рощи. Лейтенант Виктор Ковалев, в общем-то, был почти доволен стрельбой своих подопечных, улыбался.

Он на короткое время отдыха со своим подразделением облюбовал место для перекура. Одни сидели на стволах поваленных деревьев, другие – на корточках, третьи – стояли. Некоторые находились в стороне, не принимали в общем разговоре участия.

– В целом, нормально, парни, – удовлетворённо заметил Виктор, – не очень скверно отстрелялись. Правда, не все. Но ничего. А можно было бы и нужно немного лучше стрелять. Некоторые забывают, что оружие, оно, живое. АКМ не только продолжение вашей правой руки и предплечья, тела, но и всей вашей сути, души, в конце концов.

– Товарищ лейтенант, – засмеялся малорослый воин Лев Смукун, – как же оружие может быть продолжением моей души?

– Очень просто, – ответил Ковалёв. – Ты – воин, потому оружие часть тебя, твоей сути.

– Но я этого не чувствую, – признался Смукун. – Стреляю, вроде бы, ничего. Но никогда автомат не станет частью меня самого. Такого никогда не случится.

– Если такого не произойдёт, Лёва, – то ты в первом же бою можешь стать для врага открытой мишенью или лёгкой добычей. В конечном счёте, жертвой.

– Зачем же мне заморачиваться, товарищ лейтенант. Войны не будет, – возразил молодой воин. – Какой дурак сейчас будет воевать с нами? Таких нет.

– К сожалению, такие имеются и дают о себе знать. Война давно идёт, рядовой Смукун, – сказал командир взвода. – Страшная, беспощадная… Она только меняет формы… Одним словом, готовьтесь! Всё то, что сейчас кажется невозможным, завтра станет кромешным адом. У каждого из вас и у меня будет возможность погибнуть за Родину. Но лучше победить и… выжить.

– Честно сказать, я не понимаю вас, товарищ лейтенант, – сказал Смукун. – Какая там ещё война?

– Ладно. Не будем словесно нагнетать обстановку, – Ковалёв непосредственно перешёл к вопросам несения воинской службы. – У нас впереди ещё планируются ночные стрельбы и не с применением приборов ночного видения, а фосфорических насечек. Настраивайтесь вести стрельбу из движущейся боевой машины пехоты по движущимся целям и на всякое – разное. Вы – мотопехота, так что, вам предстоит стрелять и стрелять. Причём, не только из автомата.

Пока очень коротко офицер остановился на стрельбе из пулемётов, гранатометов, а так же на использовании боевых дронов. Этому придётся учиться уже сейчас. Не все, но самые смышленые в короткие сроки освоят эту технику. Без неё уже не обойтись в современном бою.

Лейтенант, между делом, говорил воинам вверенного ему подразделения о прописных истинах. Но ведь очень важно концентрировать внимание, напоминать воинам о том, что их непосредственная задача – умелая и чётко слаженная защита Отечества. Он с шутками и прибаутками, на которые был не таким уж и большим мастером, напоминал молодым людям, что долг каждого мужчины – постоять не только за себя, но и за ближних своих и… дальних, за родной дом, да тот же цветочный луг и берёзовую рощу. Это их священный долг.

Но Ковалёв рассказывал им больше того, что расписано в воинских уставах и самых разных документальных источниках, имеющих правовую силу и значение. Понимая, что ему предстоит нелёгкая и опасная командировка в неизвестность, конечно же, он сожалел о том, что в трудную минуту его не будет с молодыми воинами его взвода. Впрочем, его место займёт другой офицер. Свято место пусто не бывает.

Виктор терпеливо выслушивал даже и тех молодых «нигилистов», которые пытались убедить его, командира Российской Армии в том, что за рубежом к таким вещам относятся гораздо проще. «Но ведь это не так,– возражал Ковалёв.– В большинстве стран, даже для нас с вами очень не понятных, нормальные люди (если они не отщепенцы и не идиоты) мужчины всегда берутся за оружие, когда на их землю нападает враг».

Ковалёв всегда мог обосновать свои слова, доказать, что прав, что иначе и быть не может и… не должно.

– Товарищ лейтенант, – обратился к Виктору воин крепкого телосложения Зерюков. – Разрешите задать вопрос! Только он не по военно-патриотической теме. Он про… жизнь.

– Спрашивай, Зерюков! Пока перекуриваем, можно поговорить и не по теме. Но всегда помните, что основная задача для нас, мужчин – защита родного крова и земли, на которой живём. Разумеется, в случае необходимости, мы обязаны нанести мощный упреждающий удар и на чужой территории. Короче… Слушаю тебя, Зерюков!

– Правда, что у нас, в расположении части, неделю назад капитан из химической роты Рогов видел снежного человека? – спросил Зерюков. – Может быть, кто-то просто прикалывается, театр устраивает?

– Утверждают, что это чистая правда, – лейтенант не умел и не хотел врать. – Но Максиму Филипповичу такое могло и показаться, как и любому из нас. Впрочем, совсем недавно я был свидетелем трагического происшествия, которое… Нет! Не буду об этом. Тут пусть специалисты думают и гадают. Да я вам уже рассказывал о гибели нашего отечественного мультимиллионера, может, и миллиардера, Осиновского. Там похоже…

– Читали мы о страшной гибели миллиардера, не помню, в какой, но в питерской газете, – сказал Зерюков. – Там один учёный пишет, что убил его не медведь, а снежный человек Медведь обязательно бы оставил следы когтей. Да и шерсть обнаружили – совсем не медвежью.

– Не обо всём можно и нужно писать и смаковать в интернете, – пояснил лейтенант. – Лишняя паника среди гражданского населения ни к чему. Но скажу честно и прямо, это был не медведь, а двуногое человекообразное существо невероятной силы и ловкости. Мне это известно.

«О чём они говорят? – подумал лейтенант. – Неужели ещё сомневаются в том, что совсем недавно видели и сами, своими глазами?».

Ведь воины его взвода, как раз, и обнаружили в роще, рядом дачами, оторванные от тел головы студентов Миши и Зины. Понятно, что им не хочется верить в то, что парень и девушка стали жертвами не каких-то двуногих монстров, а медведей. Так проще, так спокойнее. Лейтенант напомнил своим воинам, что они уже не дети, а взрослые люди и должны воспринимать окружающий мир таким, как есть.

– От всего увиденного в той роще, – вспомнил Игнат Меркулов, – мне сделалось плохо. Сознание само отключилось.

– Я тоже запомнил мёртвые головы студентов, их широко раскрытые глаза, синие губы, – сказал Георгий Сатяев. – Постоянно это вспоминаю и… В общем, неприятно.

– Кошмар какой-то! – прошептал Олег Павленко. – Страшные чудеса.

– Страшное зрелище, – согласился с ними командир взвода. – По этой причине у дивизии отменены для сержантского и рядового состава даже короткие увольнительные. Обходы территории, которые находятся рядом с воинской частью. Там вы вооружены и передвигаетесь группами под началом офицеров или прапорщиков.

– Что же обо всём происходящем думают учёные? – задал вопрос Павленко. – Они это, как-то стараются объяснить?

– Я не собираюсь что-либо утверждать, – Ковалёв не хотел брать на себя ответственности даже за малую часть открытий и гипотез отечественных учёных. – Вот когда всё это воочию увижу сам или на собственной шкуре испытаю, тогда я вам доложу. Если, конечно, мне позволено будет подробно об этом говорить.

– А я читал одну книгу, научная фантастика, – в беседу вклинился рядовой Игорь Данилов, – что, вроде бы, все бигфуты – перерожденные люди. Когда они попадают в какую-то зону на Земле, я толком не понял в какую, то перерождаются, обрастают шерстью, дичают и всякое такое.

– Это ты, Толик, дичаешь. Даже на местных женщин смотришь с такой любовью и нежностью, что у тебя слюна с подбородка капает, – отпустил шутку в сторону товарища сержант Пётр Савостин. – Хорошо, что у нас в роте резиновых Зин не выдают. А то бы ты их своими сексуальными пытками замучил.

– Уверяю вас, что и в других российских воинских подразделениях за личным составом не закрепляются такого рода сексуальные агрегаты, механизмы и приспособления, – не без юмора сообщил Ковалёв. – Да и стрелять в молодые годы следует учиться из автомата Калашникова, а не из собственного… пальца.

Лейтенант в который раз заметил, что, к сожалению, не все пока нормально научились «чувствовать» мишени, сплошное «молоко» идёт. Короче говоря, такая стрельба никуда не годится.

Командир взвода старался перевести разговор в нужное русло, но не всегда это у него получалось.

– У нас тут, плохих стрелков, «молочников», начальство не жалует, – заметил Ковалёв. – А что касается секса, то уволитесь в запас – и своё наверстаете. Конечно, в том случае, если, всё-таки, ничего экстремального не произойдёт. А рядового Данилова нечего задевать! Нормальный парень всегда должен уметь отличать женский пол от мужского.

– Конечно, я отличаю мужчину от женщины, – заверил всех ефрейтор Данилов.– Я живу без всяких выдумок.

– Молодец! – сказал Александр Томов. – Ты бы, Толя, сейчас и со Снежной Бабой, со Снегурочкой, перепихнулся бы, факт. На женский пол ты настроен со школьного возраста.

– Отставить непристойные разговорчики! – осадил личный состав лейтенант. – Я думаю, Снегурочки пусть достаются кому-нибудь другому. Да и ефрейтор Данилов – не снеговик, а воин Российской Армии. Так что, когда пойдете рядовой Томов на «гражданку», уволитесь в запас, испробуйте такую радость сами… до полного отморожения вашего, так сказать, корня жизни.

Воины засмеялись, шутка взводного им понравилась. Но Ковалёв сказал серьёзно, что для нормального человека должен существовать не столько сам секс, сколько очень важные семейные ценности.

Офицер Ковалёв, сам лично, категорически выступал против распущенности в сексуальном плане. Ничего в этом хорошего нет, одни неприятности… и долгие думы под старость лет.

– Интересно, товарищ лейтенант, – решил сказать и своё слово, обычно молчаливый и невозмутимый Юрий Егоров, – о чем люди снежные думают. Они же, точняк, разумные существа. Это же ясно.

– Когда стану снежным человеком, рядовой Егоров, или каким-нибудь другим монстром, – отшутился командир взвода, – тогда все вам доложу. Вы лучше Егоров старайтесь прицельней стрелять. Вы можете, я же чувствую и вижу, но не пытаетесь совершенствовать, так сказать, своё мастерство. Завтра очень подробно разберём сегодняшние стрельбы. Сделаем анализ. Вопросы есть? Нет. Тогда слушай мою команду! К машинам!

Воины, разобрав автоматы, торопливо вставали на ноги. Поспешили чётко и быстро выполнять команду офицера.

По проселочной дороге, от стрельбища в сторону расположения части, колонной шли боевые машины пехоты. Именно они снились лейтенанту Виктору Ковалеву. Ни одна БМП, а множество. Плотная, шумная стрельба по каким-то черным теням.

– Стоп! – скомандовал водителю машины Виктор. – А теперь продолжайте стрелять прицельно! Без моей команды!

Лейтенант Ковалёв через люк с автоматом наперевес выскочил из БМП. Его окружали двухметровые гмоны.

Виктор видел, что его воины уже вступили в бой с волосатыми человекообразными существами. Сражались храбро.

– Товарищ лейтенант! – не говорил, а практически кричал, почти приказывал командиру взвода Егоров. – Бейте их! Не жалейте и вы патронов!

– За что же мы их убиваем, Егоров? – тихо сказал Виктор. – За что?

– За то, что они похожи и не похожи на нас! – ответил чей-то голос. – Разве может быть иначе? Всё идёт по плану.

Егоров, стрелял в гмонов длинными очередями. У лейтенанта Ковалева закончился запас патронов. Штык-нож был выбит у него из рук одним из волосатых двуногих чудовищ.

Офицер Ковалёв вступил с ними в рукопашную схватку, используя приёмы кун-фу и тхэквондо, которые он хорошо знал и умел применять на практике.

– Я хочу узнать, о чем они думают! – заверил Виктор рядового Егорова. – Я узнаю! Я тебя всё доложу!

Странный, дикий сон. Благо, что Ковалёв осознавал, что спит и что все эти кошмары – всего лишь, нелепые… грёзы.

Но потом ему приснился ромашковый луг, и он на нём совершенно один. Собирал цветы и раскладывал по бугоркам. При этом говорит: «Спите пока!».

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, – дневальный легонько тряс Виктора за плечо. – Вас по «Каме» вызывают! Начальство!

– Надо же, задремал, – проснувшись, как бы, начал оправдываться перед рядовым, Виктор, вскакивая со стула в каптёрке. – За два часа до подъёма роты пришёл и задремал. Усталость… накатила.

– Так точно, усталость, товарищ лейтенант!

Виктор торопливо прошёл мимо кроватей спящих воинов к рации-телефону «Каме», поправляя на ходу ремень. Воскресный день, а с утра уже заботы у дежурного по роте.

Огромное, более чем двухметровое, двуногое существо, обросшее густой чёрно-бурой шерстью, походило отдаленно и на человека, и на обезьяну. Монстр с мощной мускулатурой, непонятное животное, предмет давних гипотез ученых всего мира, передвигался не на четвереньках, а на двух конечностях, по густому мелколесью, подминая огромными ступнями ног чахлые деревца.

Морда самца гмона была основательно волосата и фантастически ужасна, и, разумеется, не внушала никакого доверия. Ничего, кроме страха. Вот и все эмоции. Мощная челюсть, большие зубы, среди которых четыре острых клыка-резца,, темно-чёрные с красным оттенком глаза…

Жестокий звериный взгляд, а может и не совсем звериный… Человек, который, по возможности, без страха и без паники заглянул бы в них, наверняка увидел бы там проблески, возможно, примитивного, но разума.

Ранним летним утром этот гмон подошел к частному парниковому хозяйству фермера-предпринимателя Бориса Львовича Клокова… Здесь, в основном, в высоких стеклянных парниках произрастала кукуруза.

На каждом стебле до десяти и более мощных початков. Великое чудо природы? Нет. Действие ГМО, необычных семян, дающих скорые и большие урожаи… причём, в парниковых условиях. Выгодно, доходно, а значит – рационально.

Кто же из жителей рядом лежащих деревень посягнет на личное имущество крутого бизнесмена? Хотя, впрочем, как сказать. Дыры-лазы в высоком деревянном заборе, латанном и перелетанном, уже имелись. Не гмон же воровал и пожирал частную кукурузу, огурцы, помидоры и прочее. Но кто его знает.

Возможно, он тоже готов был подключиться к этому процессу, ставшему в последнее время доброй традицией для тех граждан, которых окрестили бичами и бомжами. Их становиться всё больше и больше. Но ведь и урожаи кукурузы увеличиваются. Всем хватит дешёвой сельскохозяйственной продукции на долгие века.

А если мы вдруг обнаружим дефицит российской кукурузы, или ещё чего-нибудь, то «сердобольные» китайцы накормят и напоят. Чудеса творят генные модифицированные семена. Да только ли они дают высокие результаты? Ведь коровы, свиньи, куры тоже растут не по дням, а по часам.

Осторожный гмон на двух ногах, точнее, на задних конечностях, пересёк узкую гравийную дорогу, сел на корточки и с интересом принялся наблюдать через щель в заборе за парочкой людей почти солидного возраста. Весьма потрепанного вида мужчина и женщина сидели на пригорке, и пили из пластмассовых стаканчиков «самопальный» спирт под давно уже укоренившимся названием «шило».

Они смачно закусывали «трофейными» огурцами и помидорами. По серо-зеленым, явно испитым лицам, невозможно было определить их настоящего возраста. Можно было только предположить, что им около сорока или чуть за сорок лет.

Прожевав беззубым ртом, кусок помидора, мужчина сказал:

– А я, Клавка, классный сторож, понимаешь, на парниках. У нас кукурузные початки такой длины, как чапаевские сабли.

– Да я знаю и сама всё вижу, – согласилась с ним собутыльница. – Колдовские семена!

– Так вот, я хозяину Клокову и говорю: «Такие вот дела, Борис Львович, с целью организованной охраны частной собственности надо бы, вместо деревянного ограждения, бетонный забор поставить». Он мне, значит, виновато так и отвечает: «Пантелей Петрович, будет сделано, но пока с деньгами… напряжение».

– Во как! – возмутилась и удивилась Клавка, – с деньгами у него напряг. А на какие вши, Пантюша, твой Клоков со своими тёлками по всяким заграницам разъезжает?

– А бог его знает! Но он у меня вона где! – сказал пьяно Пантюша. – В моей руке, как воробышек. Мы – народ. А вот они… что?

На какой-то момент оба замолчали, и Пантюша, встав на ноги, поднял вверх свою серую, замызганную, дырявую рубаху. Оголил торс. Он пожаловался, что у него на животе, несколько дней назад, появились крупные бардовые волдыри. Может быть от грязи. Кто его знает. Помыться с мылом не всегда имеется возможность. Да и давно уже не хочется. Клавка засмеялась и сообщила, что у неё – то же самое.

Ничего страшного. Просто они едят и пьют всякую дрянь, вот потому и на теле появились разные гнойники и фурункулы. Ничего страшного. Да и какая разница? Ведь на подиуме, по всей вероятности, им уже не выступать. Да и желания особого не имеется принимать участия в конкурсах красоты. Не хочется – и всё тут.

Бомж согласился с ней. Заправил полы рубахи в штаны. Сел. Потом сжал кулак, да так, что пальцы захрустели.

– Слушай дальше, Клавка! – продолжил свои словесные откровения бич. – Я Клокову и говорю: «Ты за людей-то, Борька, переживай, а иначе… смотри, доиграешься». У него помидоры в парниках размеров с человеческую голову. Сам чёрт ему помогает. Клоков меня боится, бляха, и уважает.

По сути, бездомный бродяга Пантелей очень широко раскрыл свои серые мутные глаза, дабы продемонстрировать, какой он крутой и отважный.

Клавдия плеснула себе в стаканчик из бутылки спирту, залпом выпила. Не закусывая.

– Зауважал, как волк ягненка, – она широко улыбнулась, обнажив свои наполовину беззубые дёсны. – Зарплату тебе не платит, а только разрешает жрать помидоры да огурцы и прочий… силос.

– Накось – выкуси! – Пантелей показал ей кукиш. – Не только тут огурцы растут, но еще и укроп, и даже лук. Это не силос, а мощные витамины! Кроме всего, я живу у него в тёплом сарае и зимой, и летом. Как барон или, какой-нибудь там, граф.

– А квартиру твою двухкомнатную в Питере он к рукам так прибрал, что ты и не знаешь, откуда кирпич-то прилетел. Чётко на твою дурную голову опустился.

– Какой кирпич? Кирпичи он в меня не швырял.

– Да я говорю на счёт твоей квартиры, с которой тебя твой благодетель обул… по полной программе. Такой вот заботливый господин Бориска.

– Зря ты так, Клавдия. Может, совсем и не он такое сделал. Да не он меня обул! Я теперь понимаю, Борис такого не мог сделать. Он… простой. Помню, что я документы какие-то подписывал. Было дело. Чего-то обещали, поили и били немного. Но его, Клокова, я в том подвале не видел.

– Какая разница! Видел ты его или нет. Люди поговаривают, что на его счету таких, как ты, не один десяток. А у него брат, говорят, в депутатах. Может, врут. Но, наверное, нет… Скорей всего, даже родич его и на самых верхах хреном груши околачивает. Вот тебе и законы, вот тебе и государство… странноватое.

Пантелей от таких слов пришёл, почти что, в ярость. Он даже встал на ноги.

А потом, находясь в такой же, великой и неуёмной ярости, опять сел на место. У него на глаза набежали слёзы.

– Ты мне государство наше не тронь, не задевай, Клавдия, – предупредил он. – Я патриот первостатейный! Ты знаешь, как я любил в своё время и предыдущих наших самых главных руководителей. Если бы ни они…

– Если бы ни они, – смело возразила ему Клавдия, – то в сто раз меньше было бы бездомных, нищих, обманутых, таких, как мы с тобой. Ты дурак, Пантелей. Знаешь, сколько погубленных душ на том свете ждут встречи с палачами своими. Впрочем, эти твои руководители уже там. Много им, Пантюша, вопросов черти задают. Спрашивают, небось, сколько людей они на тот отправили. Они только сидят в колах с кипящей смолой и глазами моргают. Им нечего сказать. Не думай, что я баба глупая и безграмотная.

– Ты стопроцентная балаболка. Околесицу какую-то несёшь… несуразную.

– Эх, Пантюша, Пантюша, почему ты такой доверчивый? Эти люди… Я уже про наших богатеев рассуждаю. Впрочем, какие там люди. Дрянь! Без холуев, смердов и рабов подохли бы они. Их бы надо… Такое будет по-божески, справедливо. А народ-то причём?

– Глупая баба,– урезонил её Пантелей. – И не я деревянный, а ты. Всех наших руководителей, что были народ пусть и ругает, но очень любит. На их могилах такие мощные памятники стоят, аж… закачаешься.

– А тебе, Пантюха, разве не всё равно, – философски рассудила Клавдия, – где в мёртвом состоянии лежать – под деревянным крестом или в придорожной канаве?

– Мне-то… всё равно. Но ведь то, они!

– Ничего в них особого нет. По сравнению с нами, это разбалованные животные.

Клавдия была настроена критически. Зло, оно, повсюду отражается, даёт о себе знать и на людей простых воздействует. Окружили добрых граждан со всех сторон. Нет им спасения и покоя. Мечется человечишка, как морская свинка в клеточке. А толку никакого. Но есть и те, что и покруче. Для тех клетки большие приготовлены.

В такую обитель, к нему, озверевшему и обиженному до гроба, сунуться-то гады эти бояться. На расстоянии держат. Как бы чего не вышло. Да ведь и ему из неё не выбраться. Он всячески изолирован, прежде всего, от всяких благ и радостей.

– Но ежели так, как ты думаешь, то народа им не одолеть. Хребёт они сломают себе. Однако же я считаю, что народ сам виноватый, – прохрипел Пантелей. – Он ведь позволил, кому попало, над собой изгаляться и обдирать его до нитки. Но, однако же, ты меня не убедила, Клавка. Повторяю, что вздор ты мелешь. Газеты всякие по помойкам собираешь и читаешь. А там – сплошная неправда. Я за наших правителей любого в капусту порву!

К слову, он тут же заметил, что Клавка всё допила. Ничего не осталось от спиртяшки. По этой причине строго рекомендовал ей, чтобы она торпедой неслась к бабке Матрене, за следующей порцией. Бабушка сердобольная, хоть ещё и раннее утро, а не спит. Жаждущих выпить боится пропустить. У неё – бизнес. А Клавдия всегда у неё возьмёт в долг, скажет, что Петрович овощами парниковыми отдаст.

Пусть и май месяц, но овощи здесь волшебные, и уже всё в парниках имеется. Экспроприация экспроприаторов… А то, как же?

– Сгоняю, Пантюша, – она встала на ноги, покачиваясь. – Я слетаю быстрёхонько, как лесной голубь под названием «горлица».

Она, и на самом деле, не заставила себя долго ждать. По силе своих возможностей, довольно быстро исчезла в солидной дыре в заборе.

Но двух-трех метров ни прошла, как ощутила, очень явственно почувствовала, как на нее наваливается чье-то огромное тело.

– На дворе лето, а ты, мужик, в шубе, долбанутый, что ли. Да не дави так! У меня такими делами нет желания заниматься, уже давно… девочка. Черт бы тебя побрал, с… твоим хозяйством, гад небритый! – она входила в бессознательное состояние. – Ты же мне не хорошо… производишь.

Гмон сделал свое дело, теряя всяческий интерес к двуногой самке со странным спиртным и прочими запахами. От монстра ещё сильней воняло. Но это особый, звериный запах, то есть зловоние.

С большим трудом, качаясь из стороны в сторону, Клавдия поднялась на ноги.

– Ну и что, Емелька Пугачев? – с обидой сказала она. – Говорю же тебе, что мне твой секс по барабану. Что было, что – не было… Порвал всё, скот… Лохматый, как электрик наш Габинадов. Но тот намного получше будет. А мне за «шилом» идти надо. Тебе не нальем. Много тут вас шатается, все на халяву выпить норовят. У меня одна дорога – за спиртяшкой, а потом из земного ада отправляться в потусторонний, в другой, который, может быть, получше этого.

Она давно уже твёрдо знала, что в этой жизни путь в светлое завтра не для неё. Если таковой и существует, то Клаву даже на обочину этой особой дороги не пустят. Пусть к своему светлому завтра шагают другие тётки. По сути, они уже давно туда пришли, поймали сволю синекуру. Телевизионные грязнухи. Гламурные твари! Вот те, как раз, не шлюхи и не проститутки, а честные давалочки. Причём, за солидные деньги. Но трудятся – ха-ха-ха – за семерых. Сколько, в основном, в больших городах разного дерьма. Откуда же на свет божий явились эти выползки? Странно и дико.

Погружённая в свои мысли строго критического плана, Клавдия, всё же, добрела до бабки Матрёны.

Постучалась к ней в окно, в избу. Подала ей в открытое окно пустую бутылку из-под пепси-колы и сказала:

– Налей, Пантюхе двести граммов «шила». Он тебе, Матрёна, огурцами отдаст.

– Налью, конечно. Пантелей не обманет, – закряхтела бабка. – Что б я без вас, алкашей, делала. А я ваши овощи сама-то не ем. Они, какие-то… картонные и клопами пахнут, но для продажи годятся. У меня свой огород, слава богу, и парники тоже имеются.

За ответным словцом Клавдия в карман не полезла и чистосердечно призналась, что понятия не имеет, как пахнут клопы. Она их не нюхает, не токсикоманка. Наверное, этим обожают заниматься пожилые тётки, торгующие спиртом.

А гмон в это время отодвинул доску в заборе и с интересом уставился на Пантюху. Явно, наблюдал за человеком без всякого желания его сожрать, а только из-за звериного любопытства. До этого он сожрал одного туриста из Санкт-Петербурга, потому и поубавилось в нём агрессивности.

Пантюха приподнял голову с бугорка и почти в упор посмотрел на страшную рожу гмона. Сторож с ужасом прошептал:

– Едрена – мудрена, допился! Сам сатана померещился. Надо мне уже потреблять «шило» гадское в гораздо меньших объёмах…

Под впечатлением увиденного, а больше от уже принятого вовнутрь алкоголя, он мгновенно вырубился. А честная и во всех отношениях обиженная судьбой, Клава уже брела от бабки Матрены с бутылкой спирта. В изодранной юбке, на лодыжках ног – грязь и кровь. Боевая женщина, которой давно уже по фигу всё.

В расположении своего подразделения, а точнее, командира роты, старшего лейтенанта Фрола Кривулина взял в правую руки старую тяжёлую трубку надёжной и старой «Камы».

– Это майор Ригбоев! Кто у телефона? – поинтересовался голос в трубке. – Дежурный по роте лейтенант Ковалев?

– Так точно, товарищ майор! – отрекомендовался Виктор. – Из офицеров здесь только я. Воскресение. Что-то экстренное?

– Мне приказано поставить в известность всех офицеров дивизии! С сегодняшнего утра в стране объявлено военное положение. Пока точно не знаю, в чём причина. Говорят о каких-то гмонах и генных модифицированных продуктах, которые подлежат немедленному уничтожению, вместе с предпринимателями, производителями такой гадости. По законам военного времени. Всё разворачивается очень круто.

– Так точно! Понял. Когда нужно явиться в штаб дивизии за предписанием и приказом?

– В течение дня. Желательно, до обеда. Сегодня все на месте. Можно всегда на время оставить взвод на кого-нибудь из заместителей.

– Так точно! Можно на старшину роты Ракова или на заместителя командира взвода старшего сержанта Алексея Федюшкина. Серьезный парень.

– Хорошо. У Ракова своих дел хватает. Оставьте на Федюшина. Я знаю его. Стоящий воин. Через два часа включайте телевизор! Организуйте просмотр этой программы для всего личного состава!

– Что-то важное?

– Обращение Президента Российской Федерации к народу. По всем основным каналам. Видно, дело очень серьёзное.

Ковалёв повесил трубку на боковые рычаги корпуса передающего и принимающего аппарата «Кама». Старая, но надёжная и усовершенствованная система связи. Подключиться к ней не сможет ни один шпион или хакер. Бесполезно.

Глянув на циферблат наручных часов, Виктор приказал дневальному срочно поднять роту, собрать весь личный состав в самом большом учебном классе и вызвать в расположение роты её командира старшего лейтенанта Захара Кривулина и всех офицеров взводов. Это распоряжение командира дивизии Ягодина. Такой вот выпал выходной день…

Напарники предпринимателя Клокова срочно нагрянуло специальное воинское подразделение в изолирующих противогазах. С ними и несколько машин скорой помощи. Врач, фельдшер, санитары и водители «Фордов» с красными крестами тоже были в противогазах.

Не принимая во внимание возражения пьяных «в зюзю» Пантелея и Клавдии, медики оголили их животы и, конечно же, обнаружили на их телах покраснения, которые пока не стали треугольниками, состоящими из густой чёрно-бурой шерсти. Военный врач кивнул головой, и санитары потащили бомжей в огромной фуре с красным крестом, где уже находились около сотни людей самых разных возрастов и социального положения.

Им требовалось срочная медицинская помощь. Но только тем, кого ещё возможно вылечить. Российским учёным удалось изобрести вакцину, которая на ранних этапах заражения, ведущего организм человека к полному преобразованию, приносила положительные, ощутимые результаты. До девяноста процентов людей, после на них атаке ВАМа, удавалось вылечить. Рецепт приготовления этого лекарства являлся строжайшей тайной, дабы на этом не могли наживаться, «греть руки» иностранные проходимцы, да и наши, отечественные ублюдки и негодяи. Да ведь пока в России ощущался острый дефицит подобной вакцины.

Неизлечимых больных приходилось уничтожать. Ведь это были уже не люди, а двуногие монстры. Такая конкуренция человечеству не нужна, тем боле, в России.

Пока в фуру санитары запихивали обезумевшего от страха Пантюху, Клавка умудрилась вырваться из рук дюжего санитара в противогазе и бросилась бежать.

За ней тут же солдаты организовали погоню, но Клавдия так умело спряталась в зарослях полыни, что поиски никаких результатов не принесли.

Несколько солдат и прапорщик, на которых былин надеты не только изолирующие противогазы, но и комплекты прорезиненных костюмов химической защиты, прямо к парникам привели под руки заспанного, в трусах и майке предпринимателя Бориса Львовича Клокова. Тот, как бы, для приличия сопротивлялся. Но, всё же, самодовольно улыбался. Безумно верил, что неприкасаем в любой ситуации. Он – авторитет, у него в столице – надёжные друзья и «железная крыша».

Его поставили спиной к парнику с кукурузой и приказали оставаться на месте, не двигаться.

Один из офицеров, сняв противогаз и находясь на солидном расстоянии от олигарха, задал ему вопрос:

– Вы Борис Львович Клоков? Вы занимаетесь выращиванием в парниках запрещенных сельскохозяйственных культур на основе ГМО?

– Прекращайте эту клоунаду! – гневно закричал он. – Да, это я! Занимаюсь и буду заниматься! Я не один такой в России и во всём мире. А за ваши фокусы вы ответите, вооружённые незнакомцы!

– Стоять на месте и не дёргаться! – приказал олигарху офицер. – За измену Родине и принесённый ощутимый вред Отечеству и его народу специальная военно-полевая команда приговаривает вас к расстрелу! Приговор привести к исполнению немедленно!

Пятеро солдат в изолирующих противогазах и в химических комплектах направили стволы автоматов в сторону нечистоплотного бизнесмена и, по сути, крупного вора.

Офицер, только зачитавший приговор, махнул рукой.

– Вы что, спятили?! – завопил Клочков. – Что это за бандитизм?!

Он что-то хотел сказать ещё, но не успел. Несколько коротких очередей поставили точку на судьбе и жизни того, кого совсем недавно легально и не очень поддерживало правительство и не только оно.

Теплицы были облиты бензином и подожжены. За всем этим со стороны наблюдала бичиха Клавдия и, в первый раз в своей жизни, крестилась. Семье олигарха было категорически выходить из их четырёхэтажного особняка и провожать в последний путь своего… благодетеля и добытчика.

Чёрный дым валил на всю округу. Машины скорой помощи и специальный фургон с красным крестом продолжили путь по посёлку. За тем, чтобы огонь не распространился на жилые здание, следили пожарные. Их техника, на всякий случай, была наготове.

Всё, что люди услышали от президента, привело почти всех в полное уныние. Оказывается не только в странах всего мира, но и в России уже велись ожесточённые бои с гмонами, которых становилось всё больше и больше.

Монстарм удалось захватить не только несколько тысяч посёлков, но и четырнадцать городов. На их улицах велись тяжёлые бои. Даже невооружённые гмоны, благодаря своей численности, ловкости и непомерной физической силе, выходили победителями во многих боях. Ведь вся беда и проблема заключалась в том, что в данных сложных ситуациях невозможно было применять авиацию, артиллерию и танки. Желаемых результатов не приносили и многочисленные, применяемые дроны. Только ближний бой.

Дивизия, в которой проходил службу Ковалёв, уже действовала на лесных участках и на болотах. Выслеживание и отстрел гмонов вели мотострелковые взводы. Каждое из таких подразделений имело свой участок обороны, зону влияния и действия.

Здесь тоже не всё и не всегда происходило благополучно, гмоны, как бы, лишённые человеческого разума, не были так глупы, как бы хотелось. Они нападали на военных и гражданских внезапно и расправлялись со своими жертвами стремительно и жестоко. Неплохо владели стрелковым оружием. Такие вот «обезьяны» с гранатами приносили российским воинам массу хлопот.

Буквально через несколько дней в полдень лейтенант Ковалёв должен был явиться лично к командиру дивизии генерал-майору Ягодину. Ясно, что Виктору предстояло отправляться в срочную заграничную командировку. Об этом по «Каме» ему и на сей раз сообщил майор Ригбоев.

Времени у лейтенанта имелось не так много, но, вполне, достаточно, чтобы приготовится к отбытию по месту назначения. Простившись с друзьями офицерами и личным составом роты, Виктор торопливо отправился в свою холостяцкую малосемейку, в четырехэтажный дом очень старой планировки, где проживали молодые семейные и холостые офицеры и прапорщики.

Перед самым подъездом его остановил изрядно подвыпивший прапорщик в годах, форменная неухоженная одежда на нем была замызгана и сидела, как на корове седло.

– Витенька,– прапорщик прикурил от зажжённой спички ещё «жирный» сигаретный бычок, – я в курсе, что ты не пьешь. Но я подыхаю с похмелья. Мне надо поправить своё здоровье. У тебя есть, хотя бы, пять сотен?

– Разлагаете вы армию, Филиппов, – серьёзно сказал Виктор, – изнутри.

– Что-о-о? Да я лучший секретчик во всей дивизии. Я про этих самых гмонов ещё два месяца тому назад знал. Сожрут нас всех! Почему бы по этой причине ни выпить?

– Алкоголик всегда найдёт причину, чтобы нажраться до потери сознания. Я не прав?

– Мне всё равно, что ты там думаешь. По барабану! Но я спокоен. В такой ситуации в нашей армии прапоров не сократят. Да и не больно-то хотелось мне в армии оставаться.

Умные люди из нашей части ушли «на гражданку».

– Кого ты имеешь в виду?

– К примеру, твоего закадычного друга, капитана Ломова, Кирилла Васильевича. Да-да! Не удивляйся, Виктор. Я говорю тебе о суровом и серьёзном служаке, командире роты технического обслуживания.

– Да ты шутишь, Саша. Пусть он человек сравнительно новый в нашей части, но служака до мозга костей.

– Не переживай, товарищ лейтенант. Он ни с кем не простился. Почти десять дней тому назад исчез тихо и незаметно, как привидение. Видимо, не слишком он мечтает служить в нашей дивизии, в окружении гмонов. Сейчас он, сто процентов, на пенсии и безбедно проживает, где-нибудь, на севере нашей необъятной страны. Туда пока ещё эти двуногие твари не добрались.

Если это именно так, то всё выглядит очень странно. Почему внезапно Ломов уволился из рядов Российской Армии? Почему ни зашёл к нему, к Ковалёву, сказать на прощание несколько слов? Да ведь мог же он при последней встрече с ним, сообщить о своём странном решении. Скорей всего, перебрался в другую воинскую часть. Но ведь поставить в известность Виктора он должен был. Впрочем, по большому счёту в этом мире никто и никому ничего не должен.

В особое уныние лейтенант впадать не стал. Наверняка, Филиппов что-то напутал. Может быть, Ломов стал жертвой гмонов, и начальство это скрывает. Очень скверно, если так именно и произошло.

– Значит, и ты тоже, Шура решил стать гражданским человеком? – спросил у прапорщика Ковалёв. – Где-нибудь капитально спрячешься и будешь ждать, когда тебя сожрут прямо на дому, в комфортабельных условиях, монстры или жизненные обстоятельства?

– Мой дом – вся Россия, – сказал Филиппов. – Ей нет конца и края. Я не из тех, кто подсел на забугорные зелёные бумажки. Не подражаю нашим чинушам и нуворишам. Для меня их доллары – фантики из-под конфет. Понял, товарищ лейтенант? В связи с серьёзной международной обстановкой скоро так всё и будет.

– Согласен с тобой. Но кто услышит твои мудрые речи, Александр? – с укоризной заметил Виктор. – Но ты самого себя потеряешь. Я понимаю, что из-под горы опорожнённых бутылок никто не заметит голоса вопиющего в пустыне. В данном случае, выпивающего впустую. Мне кажется, меньше болтать надо, а стараться служить Родине.

– Это точно. Но я – не выпивающий впустую. На душе темно. Хочу, чтобы светлее делалось. А на счёт Родины, хорошо, здорово ты сказал. Рекламно и плакатно. Но обласкала-то ныне земля родная не детей своих, а чёрт знает кого. А теперь ещё, кроме олигархов, террористов, ещё и эти… гмоны. Подарочек… на долгие годы. Страшная жизнь!

– А то плохо ты живёшь, Александр Степанович. При амуниции, пайке, нормальной дотации, одним словом, сыт, одет, обут и нос в табаке, а частенько и в коньяке. Или я пургу гоню? Если не по уставу выражаться.

– К чёрту, Виктор Петрович, все уставы! Я увольняюсь из армии. Решил окончательно и бесповоротно. Это факт.

– Если честно, Саша, то тебе давно пора так поступить.

– Да. Пора. Пришло время пойти, но не в бичи или бомжи. Найду себе какую-нибудь работу. Без дела не останусь, Витя.

– Я в курсе, Саша, что ты электрик, плотник и даже столяр.

– Все верно. А если надо будет, то любую специальность освою. Я ведь не старик.

– Если со стихийным употреблением спиртного завяжешь, то всё у тебя получится. Я не сомневаюсь.

– Таких, как я, много. Пойду я на «гражданке», имеющий за плечами высшее филологическое образование, в худшем случае, грузчиком на овощную базу к какому-нибудь предпринимателю-джигиту. Конечно, не планирую пахать за миску борща. В общем, как получится. У меня нет нигде «мохнатых лап» и богатых родственников. Я вышел из народа. Ты должен понять меня, Витёк.

– Тогда что говорить обо мне. Я детдомовский. Поэтому у меня нет никакого морального права плохо отзываться о государстве, которое подняло меня на ноги.

– Ни у кого, у таких, как мы с тобой, нет никакого права… И уже в мой век, вряд ли, появятся такие вот… права. Понимаешь… Впрочем, ни черта ты не понимаешь, лейтенант. Ты-то точно станешь генералом. Дай бог, чтобы, паркетным. На кой чёрт тебе пули над головой. А я давно уже чувствую себя, как волк, обложенный красными флажками.

Дальше прапорщик Филиппов начал повторятся, утверждать, что таких, как он в России многие десятки миллионов. Загадочная страна, да и весь мир, состоящий, то ли из малых и больших зон, то ли, из каких-то, мудрёных – обсерваций. Их всё больше и больше, и каждая – расширяется. Особенно, он это чувствовал, когда бывал в Москве.

Народу в столице море, но ощущается полное одиночество. И при всём этом видишь, что ты окружён со всем сторон. Столичная глухомань. Кричи – не докричишься. В чём-то Филиппов, конечно же, был прав.

– Поэтому ты, Шура, и квасишь? – спросил его Ковалёв. – Поэтому?

– Будешь смеяться Витёк, но в основном, по данной причине. Да ещё гложет непомерная тоска по «железному занавесу», которого, Витенька, не было, – он с досадой швырнул окурок себе под ноги. – Эту басню про наше страшное прошлое придумала узаконенная мафия и, как бы, её оппозиция. Но вижу, что ты торопишься. Поэтому мой вопрос стоит ребром. Ну, так, что? Дашь ты мне, несчастному, хоть что-то? Послезавтра денежная дотация в дивизии. А я долги всегда возвращаю. Почти всегда.

Виктор машинально посмотрел на часы.

Он достал из внешнего кармана гимнастёрки тысячерублёвую бумажку и протянул её прапорщику. Тот взял и жеманно раскланялся:

– Весьма признателен за материальную поддержку, ваше офицерское благородие! Как говорится, помощь пришла внезапно и неотвратимо. За твоё здоровье, Витюша, я сегодня точно и выпью.

Виктор махнул рукой и, открыв подъездную дверь, стремительно вбежал на второй этаж. Он решил сначала пройти к квартире Ломова. Неужели он, на самом деле, куда-то исчез? Не очень хорошо поступил. Но ведь и он, Виктор, за эти дни ни разу не удосужился зайти в гости к другу. Никто из офицеров ему ничего не говорил. Возможно, многие считали, что Ковалёв в курсе событий или тоже не ведали о том, что Ломов покинул расположение части. Своих забот хватает.

Дверь квартиры Ломова была заперта. Виктор постучал в неё несколько раз. Бесполезно. Ясно, что оставленное жильё ожидало своего хозяина.

Чтобы окончательно прояснить обстановку, Ковалёв поднялся этажом выше, где проживали семейные офицеры. Через несколько минут он уже стоял перед дверью двухкомнатной квартиры военного инженера, старшего лейтенанта Василия Хромова. Виктор понимал, что в такие ранние часы этот офицер вряд ли будет находиться дома. Явно, он в части.

Это подтвердила и молодая, симпатичная жена Хромова, вышедшая из квартиры к Ковалёву в светло оранжевом халате. Муж на службе.

– Чего здесь стоять, Виктор? – сказала она. – Проходи в квартиру. Никого нет. Мои ребята-двойняшки в детском садике. А я пока безработная. Времени уйма. Обещали со временем место учителя младших классов в средней школе, в соседнем селе.

– Я, Элеонора Петровна, пришёл только спросить, – пояснил лейтенант. – Мне интересно узнать, где сейчас капитан Ломов. Уехал?

– Да. Причём очень неожиданно. Не стал устраивать прощальных застолий. По-моему, ушёл на «гражданку».

– Понимаю. А вместо него…

– Мой Вася теперь командир роты технического обслуживания.

– Спасибо. Только это я и хотел и узнать. Передавай, Элеонора, привет Василию и мои поздравления.

Получалось, что прапорщик Филиппов его не обманул. Да ведь он секретчик. Многое знает, но, конечно же, далеко не всё.

Спустившись на второй этаж, Ковалёв прошёл до середины узкого коридора, открыл ключом дверь. Буквально влетев в комнату, он споткнулся о чью-то выставленную ногу. Падая на пол, он успел прижать руки к груди и перевернуться на спину.

Перед ним стояли трое, физически довольно крепких парней, понятно, что из соседнего села. Один из них играл ножом.

– Мы тебя порешим, лейтенант, гадом буду, – предупредил он. – Ты, козел вонючий, к моей молодухе ходишь.

– Кто тебе сказал, что Лида твоя девушка? – Ковалёв искал выход из создавшегося положения. – Увидел её несколько раз издалека и всё сразу решил за себя и за неё.

– Точняк! Я так и решил, тля! Лучше я снова отправлюсь на зону, но тебя порешу. Не шевелись, гнида!

– Подожди! – Виктор старался уладить всё по-мирному, – давай все обсудим! У нас с Лидой серьезно. Я на ней женюсь. И ничего у нас с ней такого, вообще, не было.

– Вот я взял и тебе сходу поверил! – бандит кивнул головой своим подельникам. – Да мне и без разницы. Я её прощаю, а тебя нет.

– Всё верно. Лида мне сказала, что ты, Жора, маньяк и отпетый негодяй. Ты ей, Жора, до звезды! Твоя рожа ей категорически не нравится и твои ужимки тоже. Много ты о себе возомнил. Переборщил.

– Сука! – заорал Жора. – Заткнись! Я тебе не разрешал кукарекать!

Над головой Виктора сельский бандит занес нож. Лейтенант, вскакивая на ноги, не только увернулся от него, но и произвел мощный удар по горлу противнику правой рукой, оттолкнувшись от пола левой. Его ответ был стремителен и мощен. Блатной Жора мгновенно потерял сознание… вырубился.

Второго Виктор срезал чайником, стоящим на электроплитке. Увернувшись от третьего, нанес ему удар ногой в пах, потом – коленом в зубы. Все трое «отдыхали» на полу.

Не обращая на непрошеных гостей особого внимания, Виктор переодевался в парадную форму. Он смотрелся в небольшое зеркало, висящее на стене.

Приходящие в себя незваные гости со вздохами и стонами поднимались на ноги. Виктор стоял к ним спиной, как бы, увлеченный своей внешностью. Один из налетчиков, скорчив свирепую рожу, схватил стул и осторожно поднял его над головой Виктора.

– Поставь на место мебель, – Виктор даже не повернул головы в его сторону.  – Все слушайте мою команду! Заниматься мне вами некогда! Пошли отсюда вон! У вас одна дорога – к чёртовой матери!

– Все, начальник, ушли, ушли, – пролепетал один из них и направился к двери. – Совсем ушли. Мы ведь только тебя попугать хотели.

– Ну, вот. Попугали, – сказал Ковалёв, – и шагайте отсюда, актёры долбанные.

Хулиганы не заставили себя долго ждать. Удалились.

Налив себе в небольшую чашку кофе, Виктор присел в старое кресло перед журнальным столиком. Сделав глоток горячего напитка, он машинально открыл толстую книгу, из которой выпала на столешницу фотография давних лет, впрочем, не таких уж и давних. На снимке он, питомец одного из питерских детских домов в окружении сверстников. Мальчик с синими глазами и светлыми, мягкими и прямыми волосами на голове. На коллективной фотографии все улыбались.

Ковалёв вспомнил, как их после уроков, прямо в классе снимал на плёнку фотограф-любитель, учитель физики и математики Альберт Иванович Эпов. Он сам лично завесил классную доску большим куском бело-серого полотна, который служил экраном для просмотра учебных кино- и диафильмов.

Правда, тогда уже существовали и видеомагнитофоны, и другая техника…. Но дирекция детского дома, считала, что большой экран даст возможность получить их питомцам самые глубокие знания.

Тогда Альберт Иванович расставил всех, как надо, потом подошёл к довольно современной японской фотокамере, установленной на допотопной треноге. Эпов посмотрел в глазок «Никона». Его не устраивало то, что у всех мальчишек и девчонок был очень серьёзный, у некоторых даже, определённо, пасмурный и суровый вид. Вероятно, на снимке каждый хотел казаться очень взрослым.

– Нет, так не пойдёт, господа дети, – Эпов на шаг отошёл от штатива фотокамеры. – Почему у вас у всех такой надутый вид, как будто вы не ходили в туалет месяца полтора? Не надо считать, что я делаю этот снимок не на добрую память каждому из вас, а по заявке органов МВД. Из серии «Их разыскивает милиция».

Весь класс дружно засмеялся. Но опытный фотограф не стал нажимать на кнопку своего фотоаппарата, ибо все получились бы на фото с открытыми ртами. Тоже не хорошо. Но он сказал:

– У вас правильная и здоровая реакция на моё замечание, причём, по-существу. Всё верно. Милиция, то есть, я хотел сказать, полиция такими огромными компаниями никого не разыскивает. Отдельно к каждому человеку она имеет особый подход.

Лица ребят опять погрустнели. Эпов понял, что перегнул палку, подрывая своими словами веру в светлое настоящее и будущее у подрастающего поколения.

– А я знаю анекдот о том,  – сообщил один из учеников, – как полицейские поймали в лесу пьяного ёжика и заставили его признаться в том, что он пытался перегрызть зубами… телеграфный столб!

Незамысловатый детский юмор дал свои результаты. Послышался громкий дружный смех. Но Эпов был начеку.

Поэтому, на сей раз, успел заснять улыбающихся мальчишек и девчонок.

– Вот именно, – удовлетворённо сказал он. – Всё верно, как то, что я – учитель физики и математики Альберт Иванович Эпов. В наш век высоких технологий и, в целом, развивающегося прогресса возможно всё. Снимок будет классным. Всякий посмотрит и скажет: «Вот настоящая российская молодёжь, а не какая-то сходка юных… революционеров. Съёмка закончена!

– И вы каждому из нас подарите фотографию? – спросил Ковалёв. – Или не каждому?

– Каждому! – заверил детей Эпов. – Спасибо всем и валите отсюда отдыхать и готовиться к завтрашним занятиям. А ночью пусть вам сниться Пифагор в своих широких штанах. Как я люблю вас, гадов! И Родину нашу любите! Тяжело ей сейчас…

На глаза учителя физики и математики наплыли слёзы, но никто этого не заметил. Он, действительно, их любил, мальчишек и девчонок, разных по характерам, а, вместе с тем, и очень похожих манерами поведения и судьбами друг на друга. Он души в них не чаял, большей частью потому, что и сам когда был детдомовским. Но, прежде всего, был и остался Человеком.

Дети, как воробьи, упорхнули в соседний сквер. Просто пока передохнуть, а уж потом отправляться в жилой корпус.

Потом Виктор вспомнил себя там, на скамейке, среди больших деревьев с Толькой Рюпиным. Дружок его был значительно крупней и физически сильней, чем Витя. Они сидели с ним в сквере и вели житейские беседы. Толька предложил ему сигарету.

– Не надо! Не хочу! – отказался Витя. – Мне не нравится даже запах табака.

– Ты, Витек, никогда не станешь мужиком, – закурил Рюпин. – Ты хоть и друг мой по нашему, детскому дому, а слизняк. Надо быть сильным, смелым и жестоким.

– Я занимаюсь спортом. Например, в футбол играю. Но жестоким быть не хочу.

– Вот и зря. Нам, будущим бандитам, детдомовским крысам, одна дорога – к ворам. Там наша жизнь.

– Нет, Толя, ты ошибаешься. Я сильный! Я стану офицером. Мне уже наперёд про себя всё известно. Вырасту и потом поступлю в военный институт или университет…

– Ты рисуешься, выкаблучиваешься передо мной! Ни одному человеку неизвестно того, что с ним произойдёт не только завтра, но и через десять минут.

– Может быть. Но я пытаюсь сделать так, как мне надо, как надо обществу.

– Какому ещё обществу? Насмешил! Мечтатель! Курочка в гнезде, а яичко… ну, ты понял, где. Ты не думай, что я такой дурак. Я прочитал много всяких книг. Зуб даю, гораздо больше, чем ты.

– Я и не спорю, Толя. Все знают, что ты не только подраться любишь, но и в библиотеку часто бегаешь.

– Чем больше я живу и читаю, Витя, тем сильнее ненавижу весь мир. Я понимаю, что когда мы станем взрослыми, то, понятное дело, вырвемся из детдомовского круга, но ведь попадём в новый… беспредел. А там всё за нас уже давным-давно просчитано и решено. Мы находимся в обсервации. Не только ты и я. Все! Даже американский президент. Он не свободен, он повязан…

– Что такое обсервация?

– Если проще сказать, то особая зона, изолированная от внешнего мира. Это, в натуре, так. Резервация, гетто, да и прочие там названия, почти одного поля ягодка. Я ненавижу наш мир и ненавижу его втройне, больше, чем другие.

– Почему?

– Потому, что я детдомовский. Потому, что меня предали сразу же, в тот момент, когда я появился на вшивый белый свет, мои же родители. У нашего слащавого придурка, физика и математика с фотоаппаратом, Альберта Ивановича Эпова, я бы откусил руку по локоть, если бы он посмел меня погладить по голове или пожалеть… сиротинушку. Он такая же скотина, как и все, как многие.

– Не очень здорово – за добро платить злом и чёрной неблагодарностью. Да Альберт Иванович, Толян, тоже ведь детдомовский. Он всех нас любит, уважает и понимает, мне кажется. По-настоящему.

– Своё брюхо он любит и молодых учительниц… Эпов тысячу раз прогнулся перед влиятельными господами, чтобы стать здесь, у нас, в детском доме завучем. Он продался…

– Да никому он не продался. Просто жил, как мог, как хотел, как получалось. Почему ты такой злой, Толя?

– А ты прикинь, Витёк, почему. Да потому, что я одинок… в дикой и злой толпе. А счастье одинокого… в озлоблении. Я точно знаю, в одной интересной и умной книжке прочитал. Ну, вот ты, Витёк, дурак. Много не понимаешь. Правильно говорят, что яблоко от яблони не далеко падает.

– Такое мне не понятно. И причем здесь яблоко и яблоня?

Его закадычный друг Анатолий с недоумением посмотрел на Виктора. Он даже покрутил пальцам у виска.

Этот жест немного обиде Ковалёва, но он не подал вида. Наверное, Рюпин не хотел его обидеть. Просто у него такая необычная манера поведения. Он почти так вёл себя и с воспитателями, и с учителями, и они эти выходки терпели. Не возмущались потому, что педагоги.

– Все очень просто, Витек, – Толик потушил подошвой ботинка сигарету. – Проще-то некуда. Мои родители, хоть и подохли алкашами, но люди, хотя, факт, отравились левым спиртом. А у тебя-то, по правде, неизвестно, кто… мать и отец. Сын полка. Только без обиды. Мне про то рассказала грузчица из продуктового магазина, старуха Агапкина. Тебя какая-то сучастая девка на свет произвела и в родильном доме оставила. Потом ты оказался в Доме малютки…

– Повтори, что ты сказал! – возмутился Виктор. – Повтори!

Он привстал с места и сжал кулаки.

Толик тоже поднялся на ноги и угрожающе прошипел:

– И повторю! Тебя какая-то уличная девка родила… И нечего обижаться. Ты же в этом нисколько не виноват.

Виктор бросился с кулаками на обидчика. Но Толик оказался сильней и проворней. Перевес был, явно, на его стороне. Он довольно быстро уложил кулаками Ковалева на землю. Одним словом, от Толика ему крепко досталось: нос был разбит, как говорят детдомовские, вкровянку.

Напоследок Толик пнул лежащего на траве Витьку ногой и, уходя, сказал:

– Надо же! Еще за правду обиделся. Друг называется.

Совсем всё странно и дико получилось. Ведь после этой драки на него обиделся его, считай уже, бывший дружок Анатолий.

Дальше тоже потянулись… воспоминания. Продолжение о том, как он оказался после драки далеко от детдома, у речки или, может быть, небольшого озерца. Там довольно моложавый бомж мыл в воде пустые бутылки из-под пива, сдирая с них ногтями этикетки, и складывал тару в большую холщовую сумку.

Закончив свое дело, хоть и довольно молодой, но уже с лохматыми сединами на голове, почти побритый, бесприютный человек участливо спросил:

– Кто тебя так уделал, братец кролик? Сразу два фингала под глазами.

– Упал.

– Не горюй. Не один ты упал. Вся Россия упала. Впрочем, братец кролик, весь мир упал. Ничего святого не осталось. Даже те, кто, вроде как, в Бога веруют, в зависти живут и в подлости. Не все, конечно. Но святых мало. Раз, два – и обчёлся.

– Не понимаю, о чём вы говорите.

– Говорю тебе о том, братец кролик, что Россию, конечно, любить надо. Но не всё в ней правильно и благополучно. Вижу, что тебя кто-то крепко побил.

– Упал я! Я же говорю!

– Охотно бы поверил тебе, юный друг, да не имею такой возможности. Даже если бы очень хотел, то у меня такой номер не прошёл бы. Ты лгун! Изрядно побитый юный бродяга.

– Я не бродяга! А вот вы, – с досадой заметил Витя, – если честно, то бич и даже бомж…

– Обидеть хочешь? Но я не обижаюсь. Я – всё вместе. Я бич, бомж и, к тому же, бродяга. Нас таких, как я, не так уж и мало в стране. Но ты ведь, отрок, не меня, а себя обидеть хочешь,– сказал, подсев к нему, бесприютный человек. – Не злись на себя. Ты ведь еще мал, и многое тебя ждёт, такое, что лучше бы ты и не рождался… братец кролик.

Дальше бич и бродяга сделал не очень приятное предположение. Он сказал, что, может быть, дорога жизни его, Виктора, ужасна, жалка и убога. Но, вполне, вероятно и другое. Ковалёва ожидает прекрасное, спокойное и безбедное существование. Довольно странное предсказание. Такое запросто может сбыться. По словам бродяги всё может произойти.

Никто и ничего толком не знает ни о своём, ни о чужом будущем. А провидцы, всего лишь, прикидываются мудрыми и проницательными. Но тут же бродяга предположил, что, вполне, возможно и вероятно совсем другое.

– Не удивляйся моим словам, братец кролик. Конечно же, я допускаю, что путь твой, отрок, по жизни будет усыпан розами или, в крайнем случае, полевыми ромашками, – сказал бич. – Кто знает? Один, Господь Бог. Не пей только водку, и всё образуется. Есть на такую тему очень интересная притча на, так сказать, древнеримской основе. Хочешь, расскажу?

– Мне всё равно.

– Тогда не буду. Лучше поделюсь с тобой своей радостью. Приятно, что в Питере пока ещё кое-где принимают стеклотару. Но скоро она никому не будет нужна.

– Почему?

– Потому, что никому и ничего не нужно. Всех и всё устраивает.

– Лучше тогда расскажите мне притчу о водке.

– Не о водке она, а прямо сказать, о нашей жизни. Слушай! Но не просто слушай, а мне помогай. Порожних бутылок я много раздобыл. Надо их хорошо промыть, чтобы внутри их чисто было. Приёмщица придирается. Да и всякие и разные этикетки следует отодрать. В общем, действуй и слушай. Ничего дурного от меня не услышишь.

Оба они спустились к воде и груде пустых бутылок. Сели на корточки.

Виктор принялся их мыть, приводить в порядок. Ведь даже стеклотара, порожняя, использованная посуда, по мнению бродяги, должна, просто обязана иметь нормальный товарный вид и, по-возможности, выглядеть со стороны привлекательно и… моложаво. Но Ковалёв делал это медленно, правда, тщательно и старательно. Да и бомж особо никуда не торопился. «Самое главное – качество и высокий результат труда».

– Двум молодым римлянам Цилию и Октавию от умерших родителей-вельмож остались не только большие богатства, но и по две сотни рабов, включая мужчин, женщин и детей, – начал бомж своё повествование. – В моей притче много полезной морали, юноша. Слушай – и мотай на ус. Возможно, на одном из жизненных путей она поможет тебе взять себя в руки.

«Я разрешил своим рабам пить много вина, вести разгульный образ жизни, – сказал однажды Цилий Октавию». «Но зачем? – удивился Октавий». «Пьяным и распутным человеком легче управлять, – ответил Цилий. – Пусть самый последний раб находится в неведении и считает себя почти свободным человеком. Но он будет трижды рабом, его жена и дети. Потому, что пьяный и распутный всегда чувствует себя виноватым и неуверенным в себе. Такой раб будет мало принимать пищи и много работать. Ему не потребуется и лишняя одежда».

«У меня всё идёт так, как заведено моими предками, родителями моих родителей, – выразил своё мнение на этот счёт Октавий. – Раб останется рабом и в течение дня выпьет столько вина, сколько ему положено. Не больше и не меньше. И знать он будет только свою жену и детей. Если они будут много пить вина, то станут неуправлемыми».

«Я за несколько лет стану втрое богаче тебя, Октавий, – самодовольно улыбнулся Цилий. – Потому что я уверен, что даже иллюзия свободы и раскрепощения способна самого слабого человека сделать сильным и заставит его работать, не покладая рук только за доброе слово».

«Давай же заключим пари, Цилий, – предложил Октавий. – Если у тебя через двадцать лет останется меньше рабов, чем у меня, то ты отдашь все свои богатства мне. Но если такое случится со мной, тогда обогатишься ты. А я стану обычным странником-жидом, имеющим только старую котомку, поношенную одежду и кривой посох».

Они ударили по рукам.

На мгновение бомж замолчал, как бы, что-то обдумывая. Потом сказал:

– Как зовут тебя, отрок? А то ведь не очень прилично вести беседу с человеком, которого не знаешь.

– Меня Виктором звать. Но что там дальше в вашей истории? Кто выиграл спор, это пари, Октавий или Цилий?

– Теперь я окончательно убедился в том, что ты детдомовский. Тебе важно, чтобы кто-то исполнил твоё желание потому, что ты считаешь себя обиженным с самого рождения, братец кролик. Ты, как бы, уверен, что тебе все должны. Но получатся не совсем так. Точнее, совсем не так. Никто! Никто тебе и ничего не должен, даже Всемирное Торговое Общество, которое заботится о чём угодно, но только не о благе и процветании народов самых разных стран. А Россия для них – дармовой… пирожок.

Бомж-бродяга тут же заметил, что сплочённые коллективы магнатов и политиков мирового уровня заботиться только о себе и об олигархах, которые строят и уже построили себе рай на костях не миллионов, а миллиардов несчастных людей. Политики, чиновники и магнаты – одна шайка-лейка, неизвестно откуда взявшаяся. Одним словом, получается, что сам Дьявол превращает плевелы в зёрна.

Мысль бомжа Виктору была понятна. Бродяга, вполне, резонно утверждал и доказывал, что рай магнатам только мерещится. Их представление о нём – абсолютная иллюзия. Организованный Тёмными Силами мираж. Потому, что плевелы останутся мусором и шелухой навсегда, причём, везде и всюду – в Африке, на Луне; какой-нибудь потусторонней стране, дублирующей Россию, в легендах и мифах народов мира, в конце концов. Так было всегда.

Они-то, мнимые зёрна, дутый урожай, переходящий во всеобщее изобилие, благосостояние, равенство, братство и свободу, и предназначены широким массам населения Земного Шара, тем, кто работает, гнёт на эксплуататоров спину.

– Или я не прав, братец кролик? На кого обычные люди всех стран… горбатятся? – бич с некоторым лукавством посмотрел в глаза Виктору. – Правильно. На уродов они пашут, посмевших, не побоявшихся гнева Господа, объявить себя Богатыми, Власть Имущими и Мудрыми. А такое вот их скотское состояние ещё более призрачно, чем плевела, названные зёрнами.

Виктор встал с корточек и собрался уходить.

Он сказал просто:

– Извините, мне надо возвращаться в детский дом.

– Дорогой мой друг, ты говоришь абсолютную неправду, потому что сейчас у тебя имеется полтора-два часа свободного времени. Самые страшные грехи человеческие – ложь и зависть, ибо они порождают и желание убить, ограбить, возвысить себя над другими. Тебя никто не ждёт.

Переминаясь с ноги на ногу, Ковалёв признался:

– Простите, я сказал неправду. У меня есть свободное время, и я не хочу пока идти в жилой корпус, в свою комнату. Но я не завидую вам!

– И опять обман, с твоей стороны, молодой человек, кромешная ложь! Ты завидуешь, Витя, мне. Только потому, что я внутренне свободен. Да-да! Не спорь со мной. Ведь ты пока не знаешь, что один человек может быть свободен, находясь в многолетнем заточении, в одиночной камере. А другой и на открытом пространстве, в собственном шикарном дворце, не ощущает себя таковым. Почему? Потому, что он раб, у которого нет и не будет ощущения свободы духа. Никогда! Ему не дано быть… Человеком.

– Мне не понятно.

– Не перебивай старших! Твоя невоспитанность, граничащая с неприкрытыми и ничем не обоснованными амбициями, просто меня поражает. Ты ведь даже не поинтересовался, как меня звать-величать. Ты собрался уходить, не помыв стеклотару… Но не переживай. Ты не один такой.

Болтливый, философствующий бродяга заметил, что подобных Виктору на Земле многие миллионы, зомбированных и верящих, абсолютно, ни во что. Через продажные средства массовой информации их превратили в послушных и абсолютно не мыслящих животных те, кому выгоден такой расклад.

Ведь, к примеру, совсем не так давно, считалось, что пить водку – не так и плохо, а теперь всё наоборот. Начинается, как бы, борьба с пьянством.

– И подобная чехарда будет вечной, – убеждённо сказал бич. – Ты, Виктор, проживёшь много лет и многое увидишь собственными глазами. Всё просто. Определённая часть чиновничьего клана на продаже спиртного и от налогов на неё делала заметные… доходы. Проще сказать, наваривалась стократно.

– Что же изменилось?

– В лучшую сторону абсолютно ничего. Но теперь, когда нарастает, как могучая волна, колоссальная смертность в России, им стало страшновато. Ведь рабов становится всё меньше и меньше. Очень скоро труд заграничных рабочих станет не таким уж и дешёвым.

– Извините, а как вас зовут?

– Понимаю, Витя. Тебе надоело слушать мой бред. Ты из тех, кто не воспринимает реального мира. Я уверен, что ты смеёшься, во время просмотра какой-нибудь многосерийной отечественной киношной белиберды, потому что там постоянно слышится наглый и навязчивый смех… за кадром. Так тебе приказали – смеяться. А ты ведь посчитал, что тебе самому захотелось громко хохотать. Нет! Тысячу раз – нет!

Бродяга продолжал философствовать дальше. Он рассуждал о сомнительных явлениях и событиях, наверное, даже и не существующих, но, почему-то, Витя ему верил. Вероятно потому, то бродяга обладал если не талантом, то способностью убеждать. Мальчику казалось, что этот ещё довольно молодой оборванец если не во всём, то во многом прав.

Ещё бродяга убеждённо говорил, что всё очень скоро в мире изменится. По сути, уже началось неуёмное перерождение всего существующего. Вряд ли кто-нибудь сможет помешать этому, в общем-то, позитивному процессу.

Если завтра авторитетные люди с телеэкрана, причём, ни один раз, заявят, что телефонная книга Москвы – великолепный художественный роман Двадцать Первого века, то большая часть слушателей этой белиберды, будут читать его с упоением и восторгом. А если кто-то из могучей кучки присудил автору «великих» телефонных записок ещё и Нобелевскую премию, то нелепые восторги передадутся и следующим поколениям – внукам, правнукам и т. д.

Люди уже не замечают, что за них мыслят и принимают решения посторонние господа. Причём, делается это умело, порой, вроде бы, и ненавязчиво. Получается, что человек, как бы, даёт самостоятельные оценки происходящему. Но это не так, это заблуждение.

– Но тут – долгий разговор, – сказал бич. – А я должен представиться. Прошу любить и жаловать – Пётр Терентьевич Измайлов. Кстати, бывший кандидат технических наук, преподаватель вуза. Технология сварочных аппаратов – мой конёк. В молодые годы в институте имени самого Патона стажировался.

– Ничего себе! – откровенно удивился Виктор. – Разве так бывает? Ведь вы же должны… находится в другом месте.

– Должен, но не обязан. Но так бывает. Сам видишь, что моя жизнь, получается, не совсем сложилась. Ни семьи не осталось, ничего, и ты прав, приткнуться мне некуда… да и не хочу уже. Почти не пью, не курю. Ещё довольно не стар. Но я внутренне… свободен. А это, братец кролик, очень немало значит.

– Я не хотел оскорбить вас, когда назвал бомжем. Просто…

– Не все так просто. Нет, если быть точным, то я не бомж – человек без определённого места жительства. Я – бич божий! Есть у меня жилье – планета Земля. И как же она страдает от скопища грешных душ, симбиоза подлецов, лгунов, убийц, завистников, наркоманов, проституток, толстосумов!.. О, я, Виктор, я мог бы долго перечислять названия носителей человеческих пороков. Ты бы просто устал слушать уличного мудреца.

– И так было всегда на Земле, Пётр Терентьевич?

– Так было всегда. Сюда, на нашу планету, сосланы души самых отъявленных негодяев Мироздания. Всегда так происходило, во все века. Но с каждым годом и часом все становится хуже и хуже. В такой ситуации любые минувшие и грядущие события можно считать положительными.

– Почему?

– Прошлое буквально всех народов Земли далеко не идеально. Войны, голод, нищета… Можно долго перечислять то, по чему так страдают некоторые господа и дамы.

– А почему будущее кажется многим прекрасным?

– Это психология круто зомбированных людей. Почти каждый надеется на то, что совсем скоро выиграет не меньше десяти миллионов долларов. Заметь, братец кролик, особенно рассчитывают на личное мощное обогащение, кто за свою жизнь не приобрёл не единого лотерейного билета.

– Но я слышал, люди говорят, что должны наступить перемены.

– Это верно. Они не за горами. Уже идет божественный катарсис-очищение. Идиоты называют его концом света, который… давным-давно начался. А нас – и святых, и грешных – Господь удостоит иных миров: для одних – добрых, для других – и злых. Очищение необходимо… беспощадным божественным огнем. Но, в основном, ничего доброго жителей планеты не ждёт. Я не беру в учёт всякого рода барыг, бандитов и проходимцев.

– Я в этом ничего не понимаю.

– Тогда ты мне вот что скажи, Витя. По какой цене сейчас принимают бутылки из-под шампанского?

– Не знаю,– откровенно признался Виктор и продолжил начатую Измайловым тему. – Я никогда этим не интересовался.

– Такой молодой и совсем не любознательный. Плохо это, братец кролик.

– Но зато я вот слышал, что на Земле многие люди на земле пропадают бесследно. Их, вроде бы, воруют инопланетяне с летающих тарелок.

– Возможно, братец кролик. Почему бы нет. Но, вполне вероятно, что кого-то… убивают просто не совсем хорошие люди. Но допускаю, что подавляющее число из тех, кого считают мертвыми, живут… самым натуральным образом. Они не убиты и даже никем не украдены. Они остались здесь, на Земле! Но сделались совсем другими, их ни за какие пирожки не узнают даже родственники и близкие друзья.

Нуда, Измайлов считал, что ими, исчезнувшими людьми, приобретена другая форма материального организма, проще сказать, тела… оболочки. На Земле появляется новая раса гуманоидов. Возможно, они будут гораздо лучше и проще, чем люди.

Ведь чаще всего даже звери приветливей и мудрее человека, даже самого, так сказать, уважаемого и добродушного, к примеру, члена Государственной Думы.

– Да простит мне Господь мои грешные, но справедливые слова! – Измайлов поднял руки к небу, отвлёкшись от своих бутылок. – Вот и они, новые, скажем так, люди, видятся мне огромными, волосатыми, осторожными, хищными, но, во многом, по-настоящему справедливыми. Хорошо, если я просто сошел с ума…

– Нет, Пётр Терентьевич, вы совсем не похожи на идиота.

– Спасибо, Витёк, утешил. Но, заметь, братец кролик, как всё запущенно, Нагло и быстро пошёл разрушительный и жестокий процесс в государстве, в котором иные демократические порядки покруче монархических устоев… Я почти что уверен, что даже у каменных и чугунных мужиков, по причине происходящего в стране, под кепками чешутся их лысины. На нервной почве.

Витя от души начал смеяться, он представил, как каменная статуя достаёт из кармана, тоже, каменный носовой платок и вытирает им вспотевший лоб.

Но Измайлов даже не улыбнулся.

– Чего тут смешного? – сказал он. – Люди говорят, что по ночам каменные, бронзовые, чугунные фигуры, в основном, изображающие одного и того же человека, нападают на прохожих и безжалостно ломают им кости своими тяжёлыми ручищами. Но они мочат только сторонников явной политической мимикрии, бывших членов КПСС, а ныне совершенно других… по партиям, взглядам и убеждениям. Впрочем, никаких у них убеждений, у нынешних двуногих флюгеров, нет. Не люди, а бездонные желудки. Ходячие… паровые котлы.

– Мимикрия – способность живого организма менять цвет своей оболочки, я хотел сказать, кожи, – заметил Виктор. – Я об этом где-то читал, и вот… запомнил.

– Вот именно. Был хамелеон, к примеру, красным, а потом вдруг стал пятицветным. А кто-то и опять из пятицветного сделался красным или зелёным. Говорят, что за умелое и выгодное приспособленчество заинтересованные люди платят большие «бабки».

– Вы, Пётр Терентьевич, правда, любите Россию?

– Кого ж мне ещё любить, Виктор? Кроме неё, у меня никого и ничего нет. А ты сомневаешься или мне показалось?

– Но вы радуетесь всему происходящему, то… совсем наоборот.

– Что бы я тут ни кукарекал, мне, земному червю, моему жалкому разуму, как и всем другим, подобным, святым и грешным, до конца не дано постичь тайны даже моих предстоящих дорог по Мирозданию. Процесс мимикрии мне не постичь. Никогда! Да я и не собираюсь… ничего понимать. У меня впереди ещё много дорог.

Виктору уже было не интересно слушать пусть умный, но, всё же, бред бомжа, лишнего человека… общества.

Ковалёв продолжал терпеливо мыть бутылки. В это время смотрел в сторону, можно сказать, терпел гнусный голос бывшего кандидата наук из-за уважения к его возрасту. Хотя тот не был ещё стариком.

– Если дорог-путей, братец кролик, много, – невозмутимо продолжал Измайлов, – то, получается, и событий… предостаточно. Запомни, раз и навсегда, что человека нет без дороги. Тот, кто, только наблюдает из окна собственного «Линкольна» за меняющимися картинами стези, широкой и тайной, возможно, лишь в следующей своей жизни станет Человеком. Ногами надо щупать путь, даже если он крайне опасен. Лишь в трудных хождениях открывается Истина.

– А мне нравятся большие и красивые автомобили…

– Внешне очень многое выглядит пристойно. Но это обман зрения, у который можно назвать галлюцинацией. Главное, не завидуй кровопийцам. Им нельзя умирать, потому что в ином мире их не ждёт ничего хорошего. За каждого ими убиенного, ограбленного, доведённого до нищеты и сумасшествия, придётся дорого заплатить. Очень дорого.

Наконец-то, Измайлов и Виктор домыли пустые бутылки и упаковали их все в большую холщовую старую сумку.

Пётр Терентьевич хитровато подмигнул Ковалёву и сказал:

– Спасибо, отрок! Ты мне здорово помог. Когда-нибудь свидимся. Можешь идти!

– Но я так и не узнал, – сказал Витя, – кто выиграл пари из двоих римлян. Кто? Тот, кто спаивал своих рабов или тот, который заставлял их просто работать. Кто оказался прав, Октавий или Цилий?

– Если ты об этом… поинтересовался, то значит, ты не потерян для Бога и Мироздания. Так знай же, что они оба плохо кончили свой земной путь. У Цилия рабы спились и поумирали. Что касается Октавия, то его рабы взбунтовались и убили своего хозяина, а сами ушли в… партизанский отряд, в общем, что-то наподобие такого воинскоого соединения. Вольное и стихийное вооружённое объединение или сообщество. Цилий стал нищим странником, жидом.

– Каким жидом?

– Возможно, именно, тем бродягой, который за компанию и удавился. Но было всё совсем не так, как ты думаешь и как я позволил тебе сейчас сообщить.

Измайлов утвердительно заявил Виктору, что Цилий не являлся приверженцем какой-либо секты, у которых считается доброй традицией отходить в муках в иной мир, причём, коллективно. Пояснил доходчиво, что религиозные извращенцы, фанатики, преступники и спекулянты – подонки.

Он попытался доказать мальчику всё это на конкретных примерах из собственной жизни. Правда, многое из того, что он сказал, прозвучало сумбурно и, местами, неубедительно. Но Витя не стал спорить с интересным, довольно грамотным бичом.

– Все те, Витя, кто публично или даже втихаря сжигает не только себя и собственных детей заживо в огне, пытается уничтожить и самую настоящую, истинную веру в Бога, – пояснил Пётр Терентьевич, – это нехорошие люди. Мерзавцы заставляют окружающих молиться не истинному Господу, а собственной прихоти и невежеству.

Сколько их, нечистых на руку, прячется и под поповскими рясами. Ты можешь сказать, Виктор, что в семье не без урода.

Но если, простите, так сказать, в семье одни только уроды и флюгеры, держащие нос по курсу политического ветра, тогда чего стоим именно мы, пусть бомжи и рабы, но люди? Чем же мы отличаемся от негодяев и мракобесов?

– Так что же Цилий? – поинтересовался мальчик. – Что с ним произошло?

– Какой Цилий? – сказал Измайлов. – А-а! Нуда! Привели его ноги в одну из пока ещё процветающих римских провинций, где ему подали огромную чашу с вином, которая называется кумпани.

Всё содержимое чаши надо было выпить. Не потому, что ему так приказали. Просто, если бы Цилий осушил чашу целиком, то смог бы взять дорогой перстень с алмазом, лежащий на его дне.

Таким образом, он бы какое-то время смог бы просуществовать безбедно. Но не получилось. Удавился, то есть захлебнулся вином. Оттуда и пошла поговорка: «За кумпани и жид удавился». Но не за компанию. Категорически, нет!

– Но народ, ты уж его прости его, перевирает пословицы и поговорки, не только из русского фольклора, но и забугорные, – заметил Измайлов. – Может быть, такое тоже происходит под чьим-то чутким руководством. А, в целом, рабовладельческий строй сгубил Римскую империю. Она пришла в упадок.

Таков печальный удел и липовую элиту нынешних сверхдержав, если она, стоящая во главе преступных кланов, не она, её подопечные и лакеи не поумерят свой аппетит. Но они не… поумерят. Поэтому на представителей, крупных олигархов, какой-нибудь «рыночной экономики» найдутся свои антиглобалисты. Только их, голодных и нищих, ведь тоже, уже новейшие кланы объявят экстремистами или… даже террористами.

Впрочем, всё произойдёт гораздо быстрее, неуёмные перевоплощения и перемены всё расставят по своим местам.

– Мне, Пётр Терентьевич, больше половины из того, что вы сказали, не понятно.

– Не унывай, Витя! Значит, из тебя, со временем, получится хороший полицейский или депутат. Да мало ли… Я шучу, конечно. Скоро все и всё поймут. А ты, мне кажется, в самую первую очередь. У тебя глаза обречённого знать и видеть часть Истины.

– Чему же учит притча об Октавии и Цилии?

– Абсолютно ничему. Но, точнее, тому, что уж на раскалённой сковородке почти никогда не сможет уйти от своей судьбы. Правда, некоторым, всё-таки, везёт.

…Мысли и воспоминания оборвались. Ковалёв глянул на часы. Время летело быстро и неукротимо. Ничего он не успел. Но он не сомневался, что ему дадут сегодня возможность встретиться и проститься с Лидой. Внизу его уже ожидал автомобиль, шофёр время от времени подавал сигналы.

Виктору было приказано ничего не брать с собой. В дальнюю дорогу ему уже всё необходимое приготовили. Протяжно вздохнув, он поднялся со стула и вышел за дверь своей квартиры. Запер её и ключ, как водится, положил под половичок перед входными дверями.

Водитель новенького «уазика», в форме связиста и с ефрейторскими лычками на погонах стоял по стойке «смирно» рядом со своим автомобилем. Он увидел лейтенанта Ковалёва ещё издалека.

– Разрешите обратиться, товарищ лейтенант, и задать вопрос? – сказал водитель. – Ваша фамилия Ковалев? Виктор Петрович?

– Так точно! – ответил лейтенант Ковалёв. – Перед вами именно я. Поехали?

– Поехали, товарищ лейтенант, – ефрейтор в улыбке обнажил свои ярко-белые большие зубы. – Если раньше приедем, нам еще спасибо скажут.

Они сели в автомобиль, и «уазик» почти сразу же тронулся с места.

Автомашина в сторону контрольно-пропускного пункта (КПП) ехала медленно. Ефрейтор вел её осторожно, потому что по большаку военного городка навстречу им бежали воины, как говорится, с голым торсом. Видимо, внеплановые занятия физкультурой. Ведь время уже шло к обеду. Всемогущее «Рота, подъём!» отзвучало несколько часов тому назад. Или всё, как говорится, становилось с ног на голову?

– Послушай, ефрейтор, у нас есть свободное время? – издалека начал Виктор. – Мне, на всякий случай, надо бы заехать на несколько минут в соседнее село. Оно не так далеко отсюда, в нескольких километрах. Получается, не совсем по дороге. Заедем?

– Так точно! Я распоряжение получил лично от командира дивизии. Знаю. улица Некрасова, дом номер девять, Раскова Лидия. Село тут поблизости одно и несколько дачных посёлков. Время для этого есть. Так сказал Геннадий Михайлович.

Трудно было Ковалёву скрыть своё удивление. Оказывается, его личная жизнь – не такая уж и личная.

Ефрейтор, выезжая на трассу, добродушно улыбнулся.

– А я-то думал, уж о моих-то личных делах ни командование, ни особый отдел не знает, – с некоторой грустью сказал Виктор. – Что я военный преступник или со мной можно так вот… бесцеремонно?

– Никак нет! Я, вообще-то, не в курсе. Не было времени вас раньше предупредить. Генерал Ягодин нервничал. Просил меня за него извиниться перед вами, товарищ лейтенант, если вы что-нибудь не так истолкуете, неправильно поймете.

– Нормально. Я почти его понимаю.

– Геннадий Михайлович сказал, если вы не вспомните о своей девушке, так чтобы я вам вежливо напомнил, что ли. Возможно, вы возвратитесь в часть не очень скоро. Больше я ничего не знаю. Мне не положено. Если не желаете заезжать в соседнее сенло, то поехали сразу же в штаб дивизии.

– Нет уж. Давай, жми в посёлок! Я знаю, дело серьезное назревает. Лидия сейчас должна быть дома. Она, понимаешь, студентка медицинского университета. У нее сейчас экзамены, а потом небольшая практика и каникулы. Она дома.

Шофёр, ничего не сказав, свернул на другую дорогу. В принципе, всё здесь рядом. Петухово не так далеко от военного городка.

По кабинету тем временем, заложив руки за спину, ходил немного взволнованный командир дивизии, генерал-майор Ягодин. Он поглядывал на телефон специального назначения, явно ожидая звонка. И телефон зазвонил.

Сняв трубку, Ягодин сказал:

– Генерал-майор Ягодин слушает!

– Это Кураков звонит, Гена, – послышалось в трубке. – Или ты уже совсем забыл голос командующего округом?

– Никак нет, товарищ генерал-полковник!

– Давай проще, Геннадий. Лейтенант Ковалев уже у тебя? Он согласен?

– Еще нет, но скоро прибудет. В нем я уверен. Экипировка для него готова.

– Положение очень серьёзное. В России идут, по сути, локальные войны с этими гмонами. На территории всего нашего округа тоже. Но не так, как на Дальнем Востоке. Там катастрофическое положение. Из Китая монстры прут, да и уже и своих уже предостаточно. Такие скверные дела.

– Я тоже озабочен.

– Не забудь сообщить своему лейтенанту, что он должен будет выполнить одно очень важное, разовое задание.

– Я всё помню, Сергей Семёнович.

– Вот и славно. У вас гмоны не сильно шалят?

– Кое-где хулиганят. Мы здесь кое-где их… подчищаем.

– Похвально, Гена. Действуй! А за границей, особенно, в США дела плачевные. Доигрались они со своим ГМО с дешёвыми санкциями. Натовцы сраные! Постоянно наши, прямо скажем, недруги творят гадости, практически ведут против нас войну, а расхлёбывать эту мерзкую кашу приходится России.

– Моя бы воля была, Сергей, то я послал их куда-нибудь подальше. Этот вечный второй фронт… Провокаторы, загребающие жар чужими руками.

– У меня тоже к ним такие же, не особо светлые чувства. Но там, на их территории, мы будем воевать за нашу Родину, набираться на отдельных участках особого опыта. Да и к тому же….Нам не хватало ещё и заокеанских гмонов. У них уже восемь Штатов практически заселены монстрами, и на границах – чёрти что творится.

– Беда в том, что почти во всех странах мира против нормальных людей идут с оружием в руках не только гмоны, но и те, кто скоро станет такими, как они, заражённые, получившие вирус ВАМ. Они дерутся храбро. Не только зрелые мужчины и парни, но и женщины, дети, старики. Спокойно убивают себе подобных, бесстрашны. А что касается лейтенанта Ковалёва, Сергей, то он – достойный воин и может многое.

– Я не сомневаюсь. Подожди. Как дела дома? Как Любовь Матвеевна, жёнушка твоя, дети, внуки?

– Да у детей и внуков, Серега, все в порядке. А Люба приболела немного, гастрит…

– Привет ей передавай. Пусть выздоравливает. Это приказ! Как-нибудь заеду к вам в гости. Да и по службе надо…

– Спасибо, Привет и всем твоим, Сергей. Давай!

Трубка мягко опустилась на рычаги.

Придорожное село голосило петухами на всю округу. Оно почти ничем не отличалось от подобных себе. Разномастные дома, ухоженные и не очень, грязь на дороге, босоногие ребятишки и все почти так, как было еще семьдесят лет тому назад.

Лида сама вышла к остановившемуся у калитки «уазику», будто чувствовала, что вот-вот должен приехать Виктор. Он протянул обе руки в сторону девушки и сказал:

– Привет, Лида, приехал навестить тебя. В дом заходить не буду. Некогда.

– Может быть, в дом зайдёшь? – тихо произнесла она. – Зачем на улице-то стоять?

– Сейчас уже нет времени.

– У тебя его никогда нет. Тогда чего же ты хотел-то, Витя?

– Понимаешь, Лида. Скажу прямо. У меня, кроме тебя, никого нет – ни родных, ни друзей. Я приехал повидаться с тобой и проститься. Наверное, надолго. Я чувствую, что мы с тобой не очень скоро увидимся. Может быть, и год пройдет до нашей следующей встречи. Это связано с последними событиями.

– Чёртовы гмоны! А мне прикажешь тебя ждать? Так я понимаю?

– Это зависит от тебя. Если пожелаешь, тор будешь ждать. Не забывай, что я офицер, и моя обязанность верой и правдой служить своей Родине и её народу.

– Очень громкие слова! Примерно такие произносят люди, часто стоящие за трибуной или с телеэкрана.

– Как есть, так и говорю.

– Конечно, я всё понимаю. Многое хочу сказать, но не знаю, как это сделать. Будь, пожалуйста, осторожней, Виктор. Жаль, что всё так у нас не совсем складно получается.

– Всё у нас с тобой будет хорошо. Я ведь вернусь…

– Время такое наступило, что никто не знает, что будет завтра.

– Верю, что наступят добрые перемены. Я в этом не сомневаюсь.

Дверь дома приоткрылась, и оттуда высунулась кучерявая голова молодого интеллигента, скорей всего, студента.

– Лидочка, – прокричала голова, – мне скучно! Покажи мне, наконец, книги по фармакологии и терапии, которые ты недавно приобрела!

– Что тут еще что за пьяная рожа? – немного вызывающе поинтересовался Виктор. – Что ему здесь надо?

– Витя, это Ефим, он мой однокурсник. У меня с ним только дружеские отношения. Просто товарищ. Ты напрасно о нем так, он не пьёт водку и не курит, он спортсмен. Зачем ты говоришь то, о чем не знаешь?

– Виноват! Понятно, – гневно сказал Виктор. – Покажи ему эти… самые книги и ещё что-нибудь другое! У вас все впереди. Прощай!

– Подожди, Витя! Не уходи. Ты ничего не понял! – уже вслед машине закричала Лида. – Ну, и черт с тобой, лейтенант! Солдафон ревнивый!

«Уазик» тронулся сразу же, как в него сел Ковалёв. Не было никаких пауз. Их встреча оказалась слишком уж короткой, да и не совсем здорово прошла. Не на высшем уровне. Так уж случилось.

Двухметровый молодой гмон, стихийно совокупившейся с хронической алкоголичкой Клавдией и немного напугавший сторожа частных теплиц, Пантелея, сидел на мощном, поваленном ветром стволе ильма и, урча, пожирал сырое мясо дикого кабана. Не так давно он догнал, в несколько прыжков, годовалого поросенка, отбившегося от стада диких свиней, и разорвал его надвое.

Пришлось ему сразиться и с вожаком, крупным старым секачом, который погиб в неравной битве с сильным двуногим существом. Не помогли ему острые клыки и кабанья ярость и ловкость.

С остальными гмон предпочел не разбираться, понимая, что даже он может погибнуть в такой жестокой битве. Попросту сбежал с места сражения. Поступил рационально и довольно разумно.

Сейчас он, съев половину кабаньей туши, тоскливо смотрел он в чистую воду большого лесного родника. Ронял в него тяжелые звериные слезы.

Было от чего печалиться. И напрасно считает большинство представителей людского рода, что животные не могут переживать боль и беды так же, как люди, не видят снов и не имеют памяти… Они зачастую знают и понимают больше, чем многие из нас. Может быть, гмоны – совсем не истребители разума, а создатели нового, не совсем обычного. Но люди считают, что двуногие монстры не должны заменить их на Земле. Человечество не позволит истребить и преобразовать себя. Впрочем, кто знает.

Монстр вспомнил, всего лишь, небольшой фрагмент из своей не такой уж и давней жизни, и этого было достаточно для того, чтобы завыть и зарычать, в горе упасть на землю, в ярости вырывая из мшистой почвы молодые деревца и кустарники с корнями.

Ярко, зримо предстала перед ним картина прошлого. А вспомнилось вот что.

…Молодой красивый армянин ехал в поезде на самый Дальний Восток, на заработки. Почему он решил так поступить, не совсем понятно. Обычно на заработки в Россию едут узбеки, азербайджанцы и представители других национальностей. Но армян среди них мало – единицы. А фрагменты памяти у гмона сохранились.

Он сидел в купе, в прекрасной компании и угощал ее самым настоящим армянским коньяком. Ему в глаза лукаво и проницательно смотрел щуплый чернявый собеседник со шрамом под левым глазом, приблизительно, лет сорока.

– Понятное дело, ты пробираешься на золотые прииски, – с проникновением и сочувствием говорил ему чернявый человечек, – но, прикинь, чтобы добраться в твой поселок Многовершинный, нужны деньги.

– Деньги есть, – сообщил молодой армянин Карлос Башоян. – Не так много, но хватит.

– До Многовершинного еще и вертолетом наверняка долетать надо, – продолжал чернявый. – Далековато. Считай, север Хабаровского края, самое почти побережье Охотского моря. Так я понимаю?

Угодливо кивнул головой второй, рыжий и здоровый.

– Точно, Толя, – сказал он, – тут товарищу нормальные «бабки» нужны, хоть он и бульдозерист мировой. Мы поняли. Мы въехали в тему!

– О, дорогой, ори-ори, ха! – засмеялся, словно малый ребёнок, Карлос. – Говорю же, что деньги имеются. Они на мне, под рубашкой зашиты. Понял, да? Мама и папа дали. Я же хитрый. Приеду назад – жениться стану. Денег много заработать… буду.

Третьим собеседником искателя приключений из Армении был плюгавый старичок, с синими руками от наколок.

Он особо в разговор молодых и крепких не вмешивался, а только изредка хихикал. Но и он сказал:

– Хорошее дело. Далеко еще ехать тебе, парень славный. Мы ещё даже и к Уралу не подбираемся. Ночь. Тоска. На перегонах торчим. Опять тормозим, сволочное дело. Пошли хоть в тамбур, покурим. Вдвоём.

– Пошли, – согласился армянин, – постою с тобой, отец, хоть и сам совсем не курю.

Конечно же, он, на всякий случай, прикинул, сможет ли маленький старичок обидеть его, большого и сильного, и подумал: «Смешно. Конечно, дедушка меня не обидит, даже плохим словом не назовёт. Зачем про людей нехорошо думать? Нельзя».

Дедушка, незаметно подмигнув соседям по купе, пошёл следом за армянином.

Старик не стал откладывать дело в долгий ящик, сразу же полез в боковой карман куртки. Бандит тихо и скромно сказал:

– Тут, браток, прикинь, такое, не шибко кучерявое, дело. Без него никак не обойтись.

– Отец, скажи, если кто тебе обиду сделал, так я – вот он, я здесь.

Разбойный старичок резко и стремительно ударил молодого армянина чем-то не очень заметным, но тяжёлым в висок.

Молодой и доверчивый Карлос Башоян тут же завалился на бок, от удивления широко раскрыв глаза.

– Работа у нас такая, паренёк. Вырубаю вас, дуралеев, а сам плачу. Слёзы на глаза наплывают. Сгубит меня доброта, – тихо произнёс дедушка. – Старый я стал, потому и жалостливый. Но время никак не остановить, и я уже другим не стану.

Опытный бандит очень быстро, со знанием дела обыскал армянина с ног до головы, не забыл снять с него и туфли. Вдруг что-то было припрятано и там. Ведь надо было глянуть и в… носках. С правой руки армянина снял перстень, часы, с шеи – тяжёлую цепь, сделанную из жёлтого металла. Деньги, разумеется, дедушка обнаружил тоже. Спрятал всё добытое во внутренний карман широкой вельветовой куртки.

Грабитель легко открыл дверь вагона отмычкой, дотащил тело парня до открытого выхода из вагона и вытолкнул его наружу. Так получилось, что старый уркаган сбросил армянина с поезда не на полной скорости, а когда состав притормозил на перегоне.

А поезд продолжал мерно и спокойно отмеривать километры. Поездные налётчики, они же и, как говориться железнодорожно-транспортные воры, спокойно вышли из вагона на первом же перегоне, прихватив с собой и два больших чемодана весёлого и уверенного в себе парня из солнечной Армении.

Дедушка, их подельник, тоже оставил пассажирский поезд, но только выпрыгнул на твёрдый грунт из соседнего вагона. Все трое, безмолвно и не спеша, скрылись в чаще леса и направились знакомой тропой к ближайшему посёлку. Лишние слова и восторги бандитам надоели. Чего радоваться? Обычная работа. Сволочи хорошо знали своё дело.

Молодой армянин пришел в сознание довольно быстро и пошёл, как предполагал, в сторону автострады, туда, где светились огни, скорей всего, не окон домов, а фонарей. Ему пришлось долго идти по густому лесу, ибо близость манящего света оказалась обманчива, иллюзорна. Они находились от Башояна на солидном расстоянии.

Карлос пробирался по незнакомой таёжной местности к собственному спасению в носках. Ещё и радовался, как дитя, что, каким-то, непонятным образом при нём остались его личные документы.

Не теряя бодрости духа и надежды на то, что справедливость восторжествует, он решил передохнуть у небольшого бугра. Но привал чуть не стоил ему жизни.

Из чащи внезапно вышла к нему навстречу огромная, покрытая густой, темно-чёрной шерстью, женщина, сверкая маленькими звериными глазками. Сначала она хотела его явно сожрать, но её намерения вдруг изменились. И он понял, чего она желает.

– Не надо, девушка-джан. У мена беда. Мне сейчас, ори-ори, совсем не до любви. Да ты… есть такой, не очень… красивый. Ори-ори! Не человек!

Но она, оскалив зубы, взяла его под мышку, словно небольшой и тонкий ствол дерева и понесла в сторону густого леса.

Несколько дней самка-гмон забавлялась им, как игрушкой, кормила сырым мясом. Великанша уносила его на своем мощном плече все дальше и дальше от дорог и людей. Потом бросила его в непроходимой чаще, усталого, больного, потерявшего надежду на все. Кроме этого, он почти перестал что-то помнить.

Его перерождение в гмона, в чудовище, проходило очень тяжело. Чем же он таким жутким и страшным заразился половым путём от женщины-зверя? Не понятно… Но случилось именно так. Карлос перерождался. Он бродил по лесам России, направляясь, то на запад, то на восток.

Он абсолютно не понимал, кто он и где находиться. К сожалению, ныне довольно распространённое явление – амнезия… Но тут не просто произошла временная потеря памяти, случилось нечто более страшное и не объяснимое.

Через несколько дней после своего перевоплощения он начал вспоминать своё недавнее прошлое. Но от этого Карлосу легче не стало. Щемящая тоска и отчаяние…

Бывший молодой армянин еще раз посмотрел на свое отражение в воде и почему-то не по-армянски, а на русском языке сказал:

– Я, папа с мамой, и был тот самый… Карлос Башоян. Теперь ваш мальчик – зверь. Скоро совсем забуду, как мне говорить и думать. Светлый язык армянский совсем забыл. Зверинность – очень заразная… болезнь. Эта зараза через большую обезьяну перешла на меня, на Башояна. Произошло такое способом… на полу, половым методом. И таблеток с собой нет. Ах-вах! Теперь Карлос не травку будет кушать, а сырое совсем мясо.

Он встал на ноги и начал яростно срывать с себя жалкие остатки былой одежды, иначе их нельзя было назвать. Из кармана куртки, которая теперь походила на тряпку, гмон достал собственный паспорт, раскрыл его. Внимательно стал разглядывать на фотографии лицо молодого и красивого человека, которым совсем недавно был он сам. В гневе зашвырнул документ в высокую траву.

Непроходимый лес наполнился жутким истошным рёвом.

Ефрейтор и лейтенант ехали по летнему утреннему военному городку, наполненному звуками людской толпы, шумом машин. На клумбах вызывающе пестрели цветы. Виктор находился в отвратительном настроении.

– Не берите в голову, товарищ лейтенант, – посоветовал Ковалёву ефрейтор, – если девушка любит вас, то будет только вашей. А если не любит, то и жалеть не стоит.

– Правильно говоришь. Но я-то ее люблю. Чего тут скрывать. Такое дело. Кроме неё у меня – никого. Никого – только армия и родная страна.

– Как же много у вас родни, товарищ лейтенант.

– Мне не понятен твой юмор. Я говорю так, как есть. Для меня Родина – очень многое значит. Она мне мать и отец… в самом прямом смысле слова.

– Я не хотел сказать что-то обидное. Просто случайно сорвалось с губ. Но мне не понятно, как можно любить просто землю и не знакомых совсем людей, живущих на ней.

– Россия – не просто огромные пространства. Величие её даже не в том, что она такая… большая. Она, понимаешь, ефрейтор, особенная. Но чувствую и понимаю её всем сердцем. Когда-нибудь и ты, может быть, испытаешь то же самоё, что я.

– Я хотел бы… Но, наверное, не смогу. Я такого не понимаю. Но мне кажется, о своей любви к Родине первому встречному говорить не очень здорово. Может быть, я не прав?

– Да, ты не прав, ефрейтор. Потому что ты для меня – не первый встречный. Ты – мой брат по оружию и россиянин. А это много значит, для меня, по крайней мере. Тем более, сейчас, когда идёт странная, но жестокая мировая война.

– Совсем непонятно устроен мир. Вот ещё эти гмоны людям житья не дают.

– Разве только они? Вооружаются и те люди, которые заразились вирусом ВАМ. Они с оружием в руках идут на своих бывших братьев, сестёр, матерей, отцов, детей… Сам Дьявол внушил им, что они поступают правильно.

Водитель «уазика» ничего не ответил. Да и что следует сказать в данном случае, он и не знал. Почему мы порой откровенничаем на людях, говорим о чувствах к матери, любимой женщине, к собственным детям, а вот о Родине стесняемся, стыдимся сказать несколько добрых слов?. Не принято, не красиво или ещё что? Кто же такой хитро-мудрый дал такую установку и почему? Впрочем, тут почти всё понятно. Это, как раз, те господа и дамы, для которых родина – это деньги, непомерно много денег, самыми разными способами отнятых у нищих.

Стоит задуматься над таким «щекотливым» вопросом. Не зомбирование ли здесь… по уже новой, изысканной и продуманной программе? Давно уже пора каждому человеку самостоятельно решать, о чём ему думать и говорить.

– А я вот родился на окраине Санкт-Петербурга, правда, не знаю, где мои родители, кто они, живы ли. Я, как раз, из тех людей, которых воспитало общество, – просто сказал лейтенант, – и значит, не мне судить, какое оно – хорошее или очень хорошее. Ты меня понимаешь? А если и не понимаешь, ефрейтор, то и не надо. Каким я получился, тоже не мне судить, но люди говорят, что не таким уж и плохим.

– Это правда, – подтвердил ефрейтор. – Вас, Виктор Петрович, уважают почти все в полку, да и в дивизии… из тех, кто вас знает.

– Моя биография проста, как гантель: дом малютки, детский дом, потом высшее командное мотострелковое училище, которое теперь университетом называется…. и вот теперь – полк, расположенный между Питером и Москвой. Ничего необычного…

– Все люди живут, у каждого своя судьба, – философски заметил водитель»уазика». – Все мы, и военные, и гражданские, делаем то, что нам прикажут. Я начинаю понимать, что всюду только так, а не иначе. Товарищ лейтенант, если вам, к примеру, завтра прикажут убивать людей, вы будете это делать? Да?

– Буду. Даже безоружных врагов щадить не стану. Пойми правильно, я никакой не злодей. Государство кормило, поило меня, поставило на ноги, вывело в люди, и я всегда готовился служить ему верой и правдой, не обсуждая с вышестоящим начальством приказов и распоряжений.

Лейтенант чистосердечно признался, что, если бы ему сейчас в штабе дивизии сказали, что надо умереть за государство и за российский народ, то он бы ответил, откровенно ответил: «Жить, конечно, хочется, но я готов». Вот таким был Ковалёв. Ефрейтор и понимал его и, одновременно, не совсем.

Получалось, что этот офицер – живая военная машина, робот. Но, может быть, не совсем робот, а патриот Родины самого высокого уровня. Не из тех, к примеру, которые имея недвижимость в натовской стране, в Италии, имеют наглость называть себя патриотами. Здесь всё предельно просто и… дико.

Но, наверняка, и ефрейтор, наверняка бы, в тяжёлую минуту не сдрейфил, не отступил бы перед врагом, даже самым страшным и опасным. Он не сомневался, что все главные испытания ещё впереди. Не только у него, но и подавляющего большинства людей всего мира. Нормальных, честных и порядочных людей в нём гораздо больше, чем негодяев.

– Хорош я или плох, не мне судить. Если все будет нормально, женюсь, поступлю в академию, – чистосердечно признался лейтенант. – Жаль, что вероятней всего, не на Лиде женюсь. Пойми дружище, что, я обязан моему народу, больше, чем другие, больше, чем ты. И мне повезло потому, что я это понял смолоду.

– Извините, товарищ лейтенант, – откровенно сказал ефрейтор. – Вы – опасный человек, хотя, наверное, добрый и веселый. Вы всегда готовы подчиняться и подчинять.

– Как же по-другому? А-а? Да все и всюду подчиняют и подчиняются, и у нас, и за рубежом. Рабство в крови человеческой даже у… императоров. А кто прав, кто виноват, не мое дело. Я всего лишь – Ванька взводный. Скажи, звать-то тебя как. Откуда родом?

– Василий, товарищ лейтенант. Сам я из-под Казани.

– А я дальше своего носа ничего не видел, нигде не бывал. Понятно, что Москву и Санкт-Петербург в учёт не беру.

– Побываете, – заверил ефрейтор. – О вашей предстоящей поездке в штабе дивизии начальство только и говорит.

– Я уже знаю, где побываю и под чьими пулями, Вася, – просто сказал Ковалёв. – Вам тут тоже придётся не слишком сладко. Не сомневайся.

– Да это теперь любому ежу понятно. Мне приходится знать то, чего я не хотел бы.

– Предупреждён, значит, вооружён. Тебе же, Вася, многое известно. Ты же генерала возишь на своём «Уазике». Я знаю, что Геннадий Михайлович других марок автомашин не признаёт. Только такую… привычную и надёжную.

– Уже все и всё знают, – вздохнул Василий. – Президент по телевизору перед народом высказался откровённо и чётко. Он пояснил, кто такие гмоны и откуда они берутся. Дал понять, что воевать придётся и с людьми, которые вот-вот превратятся в монстров. Жуткая история, ничего не скажешь.

Примерно представляя, что его ожидает в самые ближайшие дни, Виктор на короткое время задумался. Может быть, буквально через десять-пятнадцать минут появятся новые подробности. Скорей всего, так и будет.

Они довольно быстро доехали до места. Василий остановил машину у края небольшой площади, где в центре стояла скульптура былых времён, изображающая солдата с автоматом в руках. Штаб дивизии располагался в двухэтажном каменном здании.

– Я примерно знаю, Василий, что меня пошлют очень далеко, – пошутил, выходя из машины, Ковалёв. – Но возможно и гораздо дальше, чем я себе представляю.

– Нас всех последние десять-пятнадцать лет всё посылают и посылают, – полусерьёзно ответил шофёр. – А всё идём и идём, и поротно, и повзводно, и обычными толпами. Вас проводить, товарищ лейтенант, или вы сами?

– Дорогу знаю, не заблужусь.

Махнув рукой на прощание ефрейтору, Ковалёв направился в сторону невысоких мраморных ступенек. Без провожатого не обошлось.

У двери, у самого входа, Виктора поджидал пожилой прапорщик, грузный и задумчивый. Он, не проронив ни слова, распахнул перед лейтенантом дверь, пошёл вслед за ним. Проводил Виктора до самого кабинета командира дивизии, генерал-майор Ягодина. Сказал по-простому молодому офицеру:

– Можете войти, товарищ лейтенант! Геннадий Михайлович вас уже ждет.

Виктором на мгновение овладела какая-то, непонятная робость. Набрав в легкие побольше воздуха, он рывком открыл дверь и строевым шагом направился по ковровой дорожке к столу, за которым сидел моложавый генерал.

За какие-то секунды Виктор успел разглядеть его в который раз – впалые серые глаза, средних размеров лоб, каштановый волос наполовину с сединой, мощный подбородок и довольно солидный нос на улыбающемся лице. Почти не меняется внешность командира, но, всё же, заметно, что стареет.

– Вольно, вольно, – сказал, почти смеясь, Ягодин, – подсаживайтесь ко мне поближе.

Виктор и сел на кресло, не отрывая взгляда от лица старшего по званию.

– Благодарю, товарищ генерал-майор!

– Любовался вашим внешним видом, пока вы ко мне маршировали, да и раньше обращал внимание, – Ягодин облокотился на стол, – синеглазый, густоволосый. Одним словом, красавец. Девушки, видать, по вас сохнут на корню. Рост у вас, где-то, один метр восемьдесят сантиметров.

– Никак нет, – сообщил Виктор, привставая. – Один метр восемьдесят три сантиметра, товарищ генерал-майор.

– Вот видите, Виктор Петрович, – по-простецки сказал Ягодин, – я, по сравнению с вами, карапуз, но заметьте, толще вас в полтора раза.

Конечно же, Ягодин смутил своими словами и сравнениями Виктора. Лейтенант не знал, как реагировать на подобные шутки.

Генерал расшнуровал, лежащую перед ним красную объёмистую папку.

– Это ваше личное Дело, – пояснил Ягодин, – по стрельбе у вас сплошные «пятерки» – ночные стрельбы… и так далее.

– Так точно!

– Кандидат в Мастера спорта по вольной борьбе?

– Уже Мастер. Иногда в Питер на соревнование выезжаю. В Москве бывал трижды.

– Я в курсе.

– Кроме этого, владею личным, индивидуальным видом рукопашной борьбы, что-то между кун-фу и ушу, но не совсем то.

– Похвально. С миру по нитке – голому рубаха или… веревка. По-разному складывается. Жизнь вариативна. Знаете английский язык. Общаться и писать на нем умеете?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Закончил спецкурс в военном училище, теперь уже, университете, посещал специальные курсы и самостоятельно занимался. Но, конечно, в этом плане мне до майора Сомова далеко. Жаль, что он ушел в запас.

– Но, тут я ничего не мог поделать. Каждый человек имеет право выбора. Не держать же его силком. Понятно, жаль. Настоящий офицер и технарь, инженер классный.

– Разделяю ваше мнение, товарищ генерал-майор.

– Ну, довольно о нём. Поговорим о тебе. Биография у тебя, Ковалёв, чистая, как у младенца. Ангел, а не человек.

Виктор опять смутился.

Ягодин же сделал вид, что не заметил его душевного смятения. Продолжал беседу, переходя то на «ты», то на «вы».

– Я знаю, что вы, товарищ лейтенант, практически в курсе, куда вас отправляют и зачем. Помню, ставил тебя в известность. Но тут, понимаешь, такое дело, – Ягодин плотно сжал губы, – приказать я тебе не могу, тут необходимо только твоё личное желание. Все заграничные командировки пока на добровольной основе.

Виктор резко приподнялся с места, сказал:

– Я готов! Мы ведь уже встречались, и я дал согласие.

– Век бы нам по этому поводу не встречаться, Виктор Петрович, а только за чашкой чая или чего… покрепче. Вот, что я хочу тебе сказать. Начальство из специальных служб со мной связались и предупредили, что на тебя там, за границей, выйдет наш человек. Тебе придётся выполнить одно или два поручения. Никакие подробности мне не известны. Самостоятельно сориентируешься на месте.

– Так точно! Постараюсь справиться с заданием и оправдать доверие!

– Другого выхода у тебя нет. Ты дал согласие отправляться в опасную командировку. Но ничего не поделаешь. Положение аховое. Сейчас, возможно, я повторюсь, но дам вам, Виктор Петрович, кое-какую вводную.

Ягодин задумался, видимо, еще и еще раз оценивая кандидатуру Виктора, на которой, именно, он и остановил свой выбор. Лицо генерала стало очень серьезным.

Он начал с того служить и, без всяких преувеличений, воевать Ковалёву придётся с гмонами и вооружёнными до зубов… перерожденцами, с будущими чудовищами. Очень не просто. А кто говорил, что будет по-иному? В России сейчас тоже – не сахар и не мёд.

Произошли некоторые изменения. Ковалёва решили отправить не в Калифорнию, а во Флориду. Чисто международная армия, но под командованием одного из американских генералов, базируется и ведёт бои на пространстве между Таллахассии и Майями. Война там вырисовывается ожесточённая, причём с переменным успехом.

Многие южные Штаты США уже, по сути, были захвачены монстрами. Среди них Виджиния, Делавэр, Джорджия и другие. Причиной катастрофы, как уже известно, стали продукты ГМО, в частности, кукуруза и картофель. Так что, теперь Вирус Агрессивной Мутации, а точнее, вирус «Сигма», его разновидность – «Штамм №11» активно продолжали творить своё чёрное дело.

Но при этом официальные круги США и заокеанские «свободные» средства массовой информации утверждали, что предположительно виновата Россия. Как попугаи, заладили одно: русские испытывали климатическое оружие и вот – результат. Попытка узаконить очередной политический бред. Чёрт бы их побрал, этих непорядочных англосаксов! Вероятно, забыли или не знали, что такое совесть и честь.

Образно сказать, они наглым образом демонстрировали неприличную, дешёвую и опасную игра с краплёными картами. Одна из многочисленных «ценностей» иного мира, точнее, искривленного пространства.

Что касается Британии, то они пошли ещё дальше, чем США. Их правящий политический «кружок» твёрдо стоял на том, что российские диверсанты во многих точках всего мира взорвали баллоны с неизвестным бактериологическим (может, и химическим) оружием. Как говорится, с больной головы на здоровую переваливали возникшие проблемы и некоторые европейские страны, новоявленные сателлиты Заокеанских Штатов. Добрая и давняя традиция.

Предположительно, что ненависть к России им передаётся с молоком их матерей и по наследству от отцов. Но немало и там нормальных, адекватных людей..

Может быть, не всё ещё потеряно. Но, в любом случае, далеко не единожды предавшему тебя субъёкту, в дальнейшем верить не следует. Опасно и наивно.

В Англии, гмоны прижали их армию и гражданских добровольцев, практически, к Ламаншу. Правда, Лондон пока обороняется, но… англосаксы – не вояки, тоже вот-вот обратятся за помощью, конечно же, не к странам блока НАТО, а к тем, кому регулярно и методично… гадят.

А получается, как в анекдоте. Шёл по улице большого города мужик и слишком натужно и громко чихнул. По этой причине навалил себе… в штаны и тут же стал бросаться на прохожих, с криком: «Сволочи! Нагадили мне незаметно в брюки, а я вот теперь… страдаю!». Такая притча, как раз, и является яркой и своеобразной манерой ведения внешней официальной политики США. Британии и ряда других зарубежных стран.

Ведут себя непорядочно, но уверенно. Погрязли по уши в небылицах, наспех и неумело придуманных грабителями и барыгами самого высокого уровня, и заставляют верить в их реальность все страны земного мира. Речь уже идёт не о двойных, а даже тройных и так далее стандартах. А если господ с подобным нутром вдруг уличают во лжи, так они зачастую находят неумелые и наивные оправдания своим действиям и поступкам. Получается, как в той известной прибаутке: «Хитрый Дмитрий, навалил в штаны, а говорит, что заржавело».

По причине своеобразного психического состояния некоторых иностранцев командир дивизии Ягодин рекомендовал Ковалёву стараться не вступать ни с кем из них в полемику и споры, по любому поводу, а просто добросовестно исполнять свой воинский и гражданский долг. Интересы Великой России порой необходимо защищать на самых дальних рубежах.

Но в данном случае стоит учитывать, что командует интернациональной армией в этих местах американский генерал. Не следует наживать врагов. Пусть каждый лопочет, всё, что хочет. Надо всё это воспринимать, как дуновение ветерка или дождик.

Занесла судьба странствующего Измайлова, точнее, вернула назад, в родные места, на Северо-запад России. Все еще бичующий и уже немного постаревший, Петр Терентьевич сидел на берегу Волхова и азартно ловил на допотопную удочку ершей и окуней, попадалась изредка и плотва. Рядом, на берегу, валялась его жалкая котомка с черствым куском хлеба.

Сняв выловленного из реки ерша с крючка, он осторожно бросил его в большую жестяную банку с водой, вероятно, не так давно найдённую на свалке. Вслед колючей рыбке он, с каким-то, скрытым чувством вины промолвил:

– Прости, братец кролик. Так уж устроена наша жизнь. Чтобы сохранить свою земную оболочку, все, по возможности, друг друга поедают. И тут, возможно, греха нет. Ты для меня, бича, живая душа, которая не знает смерти. Оболочка же твоя и внутренности ее – продукт питания. Так решено Свыше. Ведь и ты бы меня сожрал, если бы я утонул в этих черных водах Волхова. Так-то!

Измайлов был человеком довольно храбрым, но, тем не менее, он заволновался, завертел головой, почувствовав вдруг затылком на себе чей-то жесткий взгляд и ощутил носом зловещую вонь.

Наверняка, рядом с ним находился зверь. Так не может смотреть человек, даже сумасшедший, вышедший из себя, одичавший.

– Что ж, братец кролик,– Измайлов старался говорить как можно спокойней, – кто бы ты ни был, не прячься и не чини мне козней. Я тебе не желаю зла. Сядь на бугорок, но только подальше от меня. Прости, но ты воняешь гораздо круче, чем я.

Двухметровый гмон, он же бывший Карлос Башоян, послушно вышел из зарослей ольхи и сел, как человек, на большую кочку.

Человекообразный монстр был не голоден, и поэтому Измайлову крупно повезло.

– Я все понимаю, братец кролик,– Измайлов выразил сочувствие незнакомому и довольно не симпатичному двуногому существу, – ты, возможно, не так давно был хорошим человек и, преобразившись, считаешь, что попал в беду. Я все понимаю. В свое время меня угораздило заняться «сказочными» проблемами оборотней, чуть сложнее говоря, ликантропией.

Пётр Терентьевич, почему-то, с дрожью в голосе принялся убеждать гмона в том, что сказки – чистая правда, полезная информация, только умело зашифрованная. Что в момент неуёмного страха пришло в голову, о том он и начал говорить. В бессмертных преданиях столько мудрости, силы и внутренней энергии, что хватит на десятки и сотни будущих поколений. Вот почему дети обожают слушать и читать сказки.

Да ведь они, те, кому предстоит стать взрослыми, гораздо мудрее нас, успевших всё важное и нужное позабыть. Мирозданческий склероз! По земным меркам – это норма, по вселенским – страшное заболевание. Но излечимое, если вовремя обратиться к врачу, то есть к Господу Богу.

Тут же всё не так просто… Бывший человек Карлос Башоян, по внутренним убеждением, Измайлова был, наверняка, пострашней чудовища из сказки «Аленький цветочек» писателя Аксакова. А может быть, и точно таким же, как оно. Но это Петра Терентьевича особо не радовало и не забавляло.

Во дворе Лидиного дома местный громила Жора с двумя своими товарищами вымещали все свое зло на студенте Ефиме. Они с большим воодушевлением били его руками, ногами, головами.

Они, как бы, мстили ему за то, что им не так давно и крепко досталось от лейтенанта Виктора Ковалева. Мстили и за то, что вот совсем недавно откинулись с зоны, а в их жизнях ничего доброго и светлого не произошло. Одни неурядицы.

– Ироды окаянные, – причитала Лидина бабушка, – человека забили на смерть! Хуже всяким гмонов! Вон кровищи-то сколько. Прекращайте, не то полицию кликну! Быстрей бы ты Лидка замуж-то вышла, девка бессовестная! Её товарища институтского прямо в нашем дворе злобно убивают, и она еще улыбается. Почему ты такая жестокая, Лидка?!

– Потому я такая жестокая, бабушка, что Ефим клоун. Он сейчас вошел в роль страдающего, униженного, побитого, оскорбленного, – откровенно ответила Лида и обратилась к однокурснику. – Пора, Ефим, ответить достойно. Ты же не партизан на допросе!

– Договорились, Лида! – среагировал на замечание однокурсницы Ефим, – потом-то мы, наконец, скачаем из интерната свежие материалы по физиологии человека!

– Да хоть по сексопатологии! Быстрей заканчивай дело, и пойдём чай пить!

– Оно ведь и верно,– успокоилась Анна Трофимовна,– оладьи уже остыли.

– Блины сейчас мы подойдём жевать,– злобно Жора сказал. – А студент, считай, уже покойник. Жалеть его не собираемся.

Махнув рукой, Лидина бабушка отправилась в избу. А Ефим, наконец-то, прекратил дурачиться. Прижавшись спиной к забору и вытирая локтем окровавленные губы, он начал бить уркаганов вдохновенно, насколько хватало опыта, силы и сноровки. Чувствовалось, что был он не только хорошим каратеком (или, по-простонародному, каратистом), но и акробатом. Редкое сочетание.

Против него Жора попытался применить нож, кирпич, доску из забора, но все не дало абсолютно никаких результатов. Ефим был настоящим художником рукопашного боя. Возможно, с ним не смог бы справиться и крепкий, тренированный лейтенант Ковалёв.

Беседа Ковалёва и Ягодина продолжалась. Генерал-майор не забыл упомянуть, что лейтенанту предстоит служить, пусть и на территории США, но, в сущности, в частях Международной Организации Безопасности. Сокращённо – МОБ.

В тех местах у каждого воина есть возможность погибнуть от волосатых рук гмона или пули снайпера, который уже вступил в фазу перевоплощения. Как раз, от таких вот людей, носителей страшного вируса, можно подхватить, в большинстве случаев, неизлечимую болезнь.

По большому секрету Ягодин сообщил, что в России уже изобретена, производится и применяется на практике вакцина, которая на ранней стадии может излечить человека от страшного заболевания. Но придётся с месяц полежать в больница. Такая вакцина существует пока только для своих, для россиян. Со временем, россияне будут поставлять её и за рубеж, если останется кому.

– Я тебе это потому говорю, Виктор, – сказал Ягодин, – что, когда ты вернёшься из командировки, в Россию, и заметишь на ранней стадии твоего возможного заражение «Сигмой», то не паникуй. Сразу обращайся в службу скорой помощи по месту нахождения. Из таких, как ты, командировочных, будет составлен список и передан во все медицинские учреждения и специализированные научно-исследовательские институты.

– Так точно! Принял к сведению, товарищ генерал-майор! Постараюсь быть осторожным. Секрет о вакцине сохраню. Никто о нём не будет знать.

– Правильно, лейтенант. Военные, государственные и коммерческие тайны строго следует хранить. От этого, без преувеличения, зависит будущее нашей страны. Но о существовании нашей вакцины за рубежом уже знают. Может быть, когда-нибудь изобретут свои или украдут секрет производства нашей.

Улыбнувшись, командир дивизии решил к месту вспомнить случай о «хранении секретов» из своей личной практики. Для любой современной «жёлтой» газётёнки, которая является таковой задолго до употребления её в качестве туалетной бумаги, подобные казусные случаи – бальзам на духовные субстанции, типа, журналистов. Ну, пусть они, как раз, и остаются в неведении потому, как добрую половину… приврут.

А произошёл такой случай. В штаб Военного Округа, где в своё время проходил службу Ягодин, оттуда, сверху, одним словом, из столицы-матушки, пришла радиограмма. В ней указывалось, что определённого числа, таким-то поездом, в товарном вагоне под конкретным номером на адрес Командующего Округом будет доставлена бочка с солёными огурцами.

Короче говоря, в строго условленное время особые воинские подразделения, прибывшие на железнодорожный вокзал на боевых машинах пехоты и со всякой разной специальной техникой, в мановение ока очистили все перроны не только от пассажиров, но даже и представителей правоохранительного порядка. Власть на определённое время в данном районе города взяли в свои руки военные. И всё справедливо. Никто ведь не ведал, что конкретно скрывается под кодовым названием «бочка с солёными огурцами».

Само собой, если всё так засекречено, то, как минимум, там, в вагоне, образцы самого последнего, современного оружия. Надо сказать, к чести тамошних военных, они быстро нашли этот вагон и вскрыли его.

– Я догадываюсь, что там было, Геннадий Михайлович, – лицо Ковалёва сделалось серьёзным. – Скорей всего, боеголовки с…

– Тебе ни в жизнь не догадаться, лейтенант. Потому… Потому, что там и, на самом деле, в центре вагона стола огромная бочка с солёными огурцами, объёмом в двести килограммов. Полковник, начальник особого отдела Округа с фамилией Провайлов лично вскрыл её и самым первым сделал надкус солёного огурца и с видом знатока сказал: «Нормальная закуска!».

Командир дивизии, поведав эту, не такую уж и давнюю историю, засмеялся.

Ковалёв тоже не имел возможности сдержать улыбки.

– Вот так, – продолжил Ягодин, – по всему городу мы с огромным эскортом и под мощнейшей, до зубов вооружённой, охранной везли в штаб округа эти солёные огурцы. До сих пор не могу понять, что это было. Или шутка, или проверка нашей бдительности, или… головотяпство. Но наш запрос и прямой вопрос, что было отправлено, нам… сверху, что называется, тут же и пришло подтверждение, без каких-либо, прояснений и ремарок: «Бочка с солёными огурцами».

– Интересный случай, товарищ генерал-майор, – согласился военным начальником лейтенант. – Вероятно, чья-то шутка.

– Самое смешное кроется в том, что это было серьёзное мероприятие, возможно, и плановое. Ну, ладно, повеселились – и будет. Так ты согласен, Виктор, следовать в Штат Флорида в качестве, можно сказать, добровольца?

– Я согласен, – Виктор не колебался в своём давно уже принятом решении. – Ну, у меня вопрос. Точно ли это принесёт пользу России? Ведь из-за Океана монстры, вряд ли, в таком количестве доберутся к нам.

– Вот даже как! Правильно мыслишь, как истинный, а не квасной патриот. Несомненно! Принесёт пользу. Монстры могут добраться к нам из любой точки Земного Шара… на подручных плавучих средствах. А прикинь, если экипаж какого-нибудь фрегата или эсминца будет поголовно заражён ВАМом», то есть «Сигмой», так к нам направиться не с дружественным визитом вся эта компания. Правда, скорей всего, не дойдёт до нас. Но всё-таки… Перестраховаться стоит.

– Так точно! Правильно. Я тоже так смчитаю, товарищ генерал-майор!

– Молодец! Ведь там, где возникает угроза всему миру, существует и определённая опасность для нашей страны, её цельности, экономики… Главным образом, для наших граждан. Предполагаю, что там, возможно, планово протекает своеобразная внутренняя интервенция.

– Допустимо.

– Со сложившейся ситуацией американцы пока не могут справиться. А если не могут, то делай выводы, лейтенант Ковалёв. Данная Обсервация расширяется и борется за себя, за своё существование. Возможно, что она – живой и мыслящий организм.

– Получается, это и своеобразный международный терроризм?

– Не будем гадать на кофейной гуще. Мои предположения на этот счёт могут быть ошибочными. Когда прибудешь в заданный район – многое и узнаешь. Впрочем, тут всё понятно. Всемирная катастрофа. Нашествие гмонов и… перерождающихся субьектов.

– На какое число намечена моя отправка, товарищ генерал?

– Отправишься прямо сейчас. Вся нужная документация оформлена, имеется необходимая сумма в американских долларах, на всякий случай, паек. Остальное будешь получать на месте. Рекомендую в дальнейшем вести себя раскованно, так, как и остальные, не по-нашему, не по-военному. Это, можно сказать, добрый совет и, по сути, уже приказ наших и зарубежных, скажем так, психологов.

Лоб Виктора покрылся легкой испариной. Он не ожидал, что отправляться в дорогу ему придётся прямо сейчас.

Втайне он надеялся, что его отправка в неизвестность произойдёт завтра или послезавтра. Ведь он не по-хорошему расстался со своей Лидой, единственной и неповторимой.

– К вам в Египте в самолет, возможно, подсадят еще людей, может быть из нашей страны, может быть, нет. Не ведаю, – Ягодин, явно, говорил только о том, что знает. – Предупредили так же, чтобы вас, никого, не удивляло, что самолет из Египта будет лететь с зашторенными окнами, вернее, глухо закрытыми с внешней стороны. Может, там совсем и не Египет будет. Понял?

– Так точно!

– А сейчас к четырнадцати ноль-ноль по местному, то есть, московскому времени, поедете в аэропорт. Специальный самолет вас уже ждет, Виктор Петрович. Внизу черная «Волга» с гражданским номером. Не иномарка, а наша родная… легковушка. Не сядь, Ковалёв, в «уазик», по ошибке.

– Так точно! – заверил Виктор, вставая с места. – Не сяду!

– Отставить спешку! Мы не блох ловим, и торопиться не следует, потому что я ещё ничего толком и до конца не объяснил. Да и до двух часов дня ты десять раз успеешь в аэропорт сгонять. Пулково не так далеко от нас.

Лейтенант Ковалёв приготовился слушать дальнейшие указания и распоряжения военного начальника.

Ягодин открыл ящик письменного стола, извлек оттуда увесистую папку.

– Времени для беседы у нас с вами пока достаточно,– командир дивизии всё делал медленно, чтобы ничего не упустить. – Не торопитесь! Вот ваши документы. Отныне у вас не ни отчества, ни фамилии, ни звания, ни национальности, а есть этот страшный документ, где написано ваше имя – Виктор и литер К-481. Тут же в пакете деньги, немного – шестьсот долларов, на карманные расходы. Сами понимаете, не то, что бы в стране с валютой напряжёнка. Но налицо экономический кризис… последние сто лет. Правда, не у всех граждан страны он наблюдается.

Подав ошеломленному и удивленному Виктору пакет, генерал-майор по селекторной связи приказал ординарцу:

– Принесите одежду!

– Есть! – ответили ему.

Буквально через несколько секунд в кабинет без доклада вошел жилистый черноусый капитан, в сапогах, начищенных до зеркального блеска.

Он внёс в кабинет небольшой тюк и положил его на одно из кресел.

– Идите! – приказал ему Ягодин.

– Есть! – сказал капитан.

Поскрипывая сапогами, офицер так же быстро удалился, как и появился в кабинете генерал-майора, командира дивизии.

– Переодевайтесь! Тут гражданская одежда,– распорядился Ягодин.– Меня не стесняйтесь. Я, вроде бы, мужского полу. Ваш мундир и прочее будет находиться здесь, в одном из сейфов дивизионного штаба, в целости и сохранности. Вопросы у тебя, лейтенант, и пожелания имеются?

– Никак нет!

Разорвав желто-зеленый сатиновый чехол, Виктор извлек из него шикарный белый костюм, туфли на микропоре, цветистую рубашку, немного помятую белую шляпу, майку с трафаретом (обнаженная женщина), носки, пестрые плавки.

Виктор указал пальцем на них, спросил:

– Товарищ генерал, это тоже переодевать?

– Само собой. Всё будете делать при мне. Такая установка. Могу отвернуться.

Переоделся Ковалёв быстро. Подошёл к большому зеркалу, которое висело у входа в кабинет. «Ну, и чучело!».

Обрабатывая йодом ссадины и царапины на голове однокурсника Ефима, Лидия не удержалась, пошутила:

– Теперь ты, Ефим, похож на пятнистого оленя.

– Я согласен называться, кем угодно, – Ефим крепко сжал её руку, – но всегда, везде и всюду быть рядом с тобой, Лида. Ты ведь меня понимаешь?

– Может, и понимаю. Но быть с тобою рядом, Ефим, для меня – не реально. Я, все-таки, люблю своего лейтенанта. Я поняла только теперь, окончательно. Не знаю, почему. Но сейчас поняла. Я вздорная, недостойная его, несерьезная. Ты, Ефимушка – хороший друг, но мой Ковалев – всё для меня. Мой свет в окне, а точнее – в конце тоннеля. Даже если лейтенант забудет обо мне, то я – никогда… Буду ждать его.

– Твое дело, – Ефим явно обиделся и отвернулся от неё. – Мне и сказать-то нечего.

– Выше голову, Ефим! Баб миллион, и почти все они лучше меня.

– Ты – самая лучшая, Лида. Уж как-нибудь не затеряюсь в толпе. Но умру в одиночестве. Мне пора! Надо идти. Правда, мы собирались вместе с тобой пройтись по сайтам в интернете.

– Ты уж пройдись без меня, хочешь – по сайтам, а если сильно желаешь, то по разбитым тобой сердцам. Я знаю, что девушки тебя, Ефим, обожают. Не обижайся. Просто морё настроение окончательно испорчено.

Он встал со стула. Пожал ей руку, потом прикоснулся пальцами к её щеке. Странный ритуал прощания. Лида ничего не сказала, только тихо вздохнула. Тут же, молча, проводила за калитку студента Ефима. Он родился этом большом селе и жил здесь. Лида махнула ему вслед рукой, но он даже не оглянулся.

Девушка с грустью смотрела ему вслед. Начинал накрапывать мелкий дождь. Откуда, сверху, прямо к ней слетело голубиное перо. Лида поймала его ладонью. Знак к доброй вести. Хорошо бы, если было так, а не иначе. Она посмотрела наверх, в бездонное синее небо. Потом неторопливо вошла во двор дома, затворив за собою калитку.

Генерал Ягодин внимательно рассматривал преображённого Ковалёва.

– Да! Ха-ха! – Геннадий Михайлович не мог, да и не желал сдерживать свой смех. – Теперь ты, Виктор, настоящий иностранный турист! Не обижайся на мои шутки, лейтенант. Я отвык от гражданских одеяний, тем более, таких вот. Я не виноват, что вы, Виктор Петрович, немного похожи на павлина. А вот в форме российского офицера ты прекрасен! Это не комплимент, это так.

– Разрешите идти? – вяло сказал Виктор.

– Отставить! Пока не разрешаю. Слушай дальше! Для тебя, в «Волге», на заднем сидении приготовлен зачехленный автомат Калашникова, вернее с запасными частями получается – два. Это не совсем АКМ, но очень похоже, спецзаказ. Ты привык к этому оружию, поэтому пользуйся им. Американская винтовка системы «М», к примеру, тебе не подойдет. Нет у тебя к ней привычки. Да и наша «пушка» получше будет. Может быть, я ошибаюсь. Впрочем, нет! В России всё самое лучшее, потому что она – самая прекрасная страна на свете при всех её… чудесах. Бесспорно!

Ягодин сообщил, что там, же в «Волге» ещё два пистолета Макарова. К самолету подвезут и боеприпасы. Среди них Ковалёв должен будет найти свои, именно, принадлежащих ему. Это шесть больших и длинных ящиков. «Как бы, прости за сравнение, – уточнил Ягодин, – гробы в миниатюре. Ха-ха!» В трёх – обычные гранаты «Ф-1». То есть в двух из них – «рубашки», в третьем – запалы. Так что, по дороге никак не взорвутся. В остальных ящиках патроны для АКМ и ПМ.

Всё это на первый случай, как говорится. На год, конечно, лейтенанту не хватит. Но ещё как стрелять и расходовать боезапас. А может и не понадобится всё это вообще. Но вряд ли. Надо будет – подвезут ещё, сколько потребуется. Тара будет помечена большим синим кружком на белом квадрате.

– Так точно! Запомнил! – сообщил Ковалёв. – Разрешите задать вам ещё один вопрос, товарищ генерал!

– Разумеется. Задавай свои вопросы и как можно больше, чтобы потом не хлопать глазами и… ушами.

– Будет ли находиться в моём личном пользовании противогаз, химкомплект, саперная лопатка и остальное?

– Все необходимое получите в пункте прибытия. Не волнуйтесь, то, что надо, доставят потом транспортным самолетом.

Ягодин вышел из-за стола и протянул Виктору руку, обнял его и сказал:

– Смотри, славный парень, не подведи. Себя береги. С богом, Виктор!

Осторожно закрыв за собой дверь генеральского кабинета, наряженный в шикарную «гражданку», Виктор быстро сбежал по ступеням со второго на первый этаж. На него никто не обращал внимание.

Он нерешительно направился к черной «Волге» с гражданским номером. В ней сидел вальяжный разодетый шофер, он чем-то был похож на доброго толстого кота.

– А Виктор!  – радостно сказал ему, как старому знакомому, шофер. – Куда едем? В Эрмитаж или в аэропорт?

– Так точно! В аэропорт.

– Зачем же звучит ваше «так точно»? – шофер сделал замечание Ковалёву. – Разве вы не поняли, Виктор, что все «так точно» остались у вас за спиной? И устраивайтесь не рядом со мной, а на заднем сидении. Там у вас чемодан с одеждой всякой и мелочью для дороги.

– Понял. Все понял.

Водитель, который, явно, был не из простых служак нажал на стартер, машина тронулась с места.

– Вот и лады, – просто сказал он. – Держим хвост пистолетом, Виктор! В аэропорт так в аэропорт, хозяин – барин. Куда прикажут, туда кучер и повезёт.

Больше почти ни о чём по дороге до Пулково водитель «Волги» не говорил. Вероятно, не имелось в этом необходимости.

Бомж, бич и, одновременно, бродяга Измайлов, всё-таки не решался близко подходить к страшному, огромному и обросшему густой чёрно-бурой шерстью, двуногому существу. Каким-то образом, он почувствовал, что гмон, скорей всего, в недалёком прошлом имел облик человека. Пётр Терентьевич был не далёк от истины, ибо такие метаморфозы и произошли с Карлосом Башояном.

Но Измайлов молчал и находился в некотором оцепенении, осознав, что не всегда красноречием и методом внушения или убеждения можно спасти собственную жизнь. Он с грустью и даже с тоской подумал:

«По-моему, Пётр Терентьевич, тебе пришли полные кранты. Но, на всякий пожарный случай, не шевелись. Не дай бог, он подумает, что ты испытываешь неукротимую потребность на него напасть или убежать. Не смотри ему в глаза. Даже люди не любят чистого и проникновенного взгляда. А про диких зверей и говорить нечего. Сиди, как статуя мальчика, изображающего острое желание справить большую нужду».

Но сидящий напротив него, гмон, понимающий, что ему состоявшаяся встреча с жалким бичом не сулит ничего страшного, тоже не шевелился. Он без особого интереса разглядывал растерянного, испуганного бомжа, с которым, явно, пусть как-то, но намеревался пообщаться.

Вдруг его звериная рожа приняла злобное выражение. Нет, он не желал зла Измайлову, который от страха, почти что, окаменел. Просто гмон, бывший человек, вспомнил не такие уж и давние события, которые произошли с ним. Поэтому он, слушая Измайлова, думал о своём недавнем прошлом.

Разумеется, зверь способен «думать». А ведь в данном случае, преображённый Башоян не мог называться и считаться зверем и даже гоминидом, а самым настоящим гуманоидом. Проще говоря, его можно было внести в когорту явных представителей Нового Человечества. Вот, о чём он сейчас вспоминал.

…Когда Карлос окончательно пережил, прошёл болезненный прочес перерождения или превращения, он решил отомстить своим обидчикам, бандитам, с которыми ехал в поезде. Он спешил, пока у него ещё действовала человеческая память. Сколько в нём просуществуют проблески «здравого разума», гмон не ведал. Поэтому он спешил, и довольно скоро нашёл приблизительно то место на железнодорожных путях, где очнулся после удара свинчаткой в висок и ограбления.

Он, чисто интуитивно пошёл вперёд по ходу поезда, надеясь встретить бандитов. И это ему удалось. Можно сказать, чисто случайно. Гмон напал на их след далеко от железной дороги, но, конечно же, в том самом районе, где они постоянно… промышляли.

Поздним вечером на окраине небольшого села Карлос, ставший уже гмоном, Карлос охотился на бродячих собак. Ему давно уже следовало позавтракать, и одной бесприютной овчарки, вполне бы, хватило, чтобы, на первый случай, заморить червячка.

В небольшой рощице, как бы, разделяющей селение на две части он и устроил засаду. Залёг среди зарослей густого тальника, где его было не просто разглядеть даже очень внимательному и осторожному существу. Он уже услышал отдалённый лай целой своры собак, приближающийся сюда, и это обрадовало Карлоса.

Вдруг чуть в стороне он услышал истошный женский крик и, не раздумывая, бросился туда, где происходило что-то непонятное. Нет, он уже не был мужчиной-рыцарем, его привлекло в зону возможной опасности обычное любопытство и, может быть, в какой-то степени, инстинкт.

Промчавшись, вприпрыжку метров сто, раздвинув лапами кусты, он увидел, как трое мужиков схватили совсем юную девушку, лет пятнадцати-шестнадцати. Двое сорокотов срывали с неё одежду. А третий, самый старый, хихикающий и подмигивающий сам себе, стоял в сторонке и расстегивал ширинку брюк.

Ясно, это был авторитет, но не такого воровского мира, в котором урки жили, как говорится, по понятиям, а нынешней закваски, замешанной на беспределе и подлости. Карлос узнал своих обидчиков, тех, кто очень здорово «оформил» его в пассажирском поезде и лишил не только денег, но и, по сути, образа человеческого.

Чтобы не дать возможность им убежать, Карлос сделал огромный прыжок в ту сторону, где только что должны были произойти грабёж, групповое изнасилование и убийство, почти одновременно. Он схватил за шиворот двоих, что занимались девчонкой, и резко столкнул их лбами друг с другом. Те, не успев испугаться и даже удивиться, мгновенно отключились. Ощутимый получился удар…

Карлос поднял сумочку с земли, которую вырвали из рук перепуганной девушки бандиты, показал ей жестом на тропу. Этим он дал ей понять, чтобы она немедленно убиралась отсюда. Для острастки он даже зарычал. Она схватила сумочку одной рукой, а другой прикрывала часть оголённого тела, попятилась назад.

– Спасибо, господин чудовище, – с ужасом пробормотала она. – Спасибо! Вы спасли мне жизнь. Я поняла, вы гмон, но… хороший.

Потом девушка стремительно бросилась в кусты. Слышно было, как где-то, ещё не так далеко, под её ногами ломаются сучья. Громкие всхлипы и девичий не крик, а вой удалялся всё дальше и дальше. Ясно, что сегодня девушка спрячется, как можно дальше от всех родных и близких, и пока ничего и никому не расскажет. Она сделает это завтра, когда придёт в себя.

Очень даже вовремя Карлос посмотрел в сторону старичка, того самого, который выбросил его на ходу из вагона. Ловкий дедушка не только успел застегнуть на пуговицы свои штаны, но даже уже целился из пистолета в голову двуногого чудовища. Гмон стремительно прыгнул в сторону, потом вверх и влево.

Ни одна из нескольких пуль, напрасно потраченных пуль, не задела Карлоса, который в состоянии с самым большим и грозным медведем расправиться играючи.

Монстр подошёл к старику-бандиту, который, хоть и окончательно растерялся, но пытался вставить в пистолет запасную обойму. Однако такой финт у него не получился. Гмон был проворней и многократно сильнее. Он вырвал из рук дедушки волыну, сломав ему несколько пальцев, и сжал трофейное огнестрельное оружие ближнего боя так, что оно превратилось в бесполезный сплющенный кусок металла. Огромный гмон, ткнув себя пальцем в грудь, как мог, сказал:

– Ва-а-гон. Та-амбур. Бан-дит. Месть. Смерть!

Жуткая гримаса боли и отчаяния нарисовалась на лице старика. Он понял, что это огромное волосатое чудовище, кто-то из тех, кого они ограбили и, возможно, убили. Нет слов, у дедушки-уркагана всё пересохло во рту.

– Ну, виноват я. Ну, погорячились мы, – бандит осознал, что настало его время удаляться в мир иной. – Я понял, что ты теперь… возродился. Воскрес. Но конкретно, кто ты, я не въезжаю. Но, братан, пощади! Я, зуб даю, что больше никого и никогда не обижу. Я на пенсии… Никого больше не трону, не обижу.

Бандит не лгал. Он, старая мерзкая тварь, действительно находился на заслуженном отдыхе, и получал пенсию (за отсидки) гораздо круче многих из тех, кто мантулил всю жизнь на… «дядю Васю». Увы, это не парадокс, а результат «базарной экономики».

Почему в жизни происходит так, а не иначе? Да, очень просто. Где-то обманутым лохам «случайно» не зачли пять-шесть годков трудового стажа, где-то… подписи не разборчивы, где нужные справки не смогли выдать… «архив сгорел». Но речь идёт не о российском беспределе. Она о несчастном Карлосе. Хотя, может быть, и счастливым… наоборот. Просто надо видеть и понимать собственное счастье.

Гмон встал на ноги сидящего на траве бандита, и послышался хруст ломающихся костей. Уркаган завопил от боли. Пришедшие в себя, двое других беспредельщиков, не в силах пошевелиться, со страхом наблюдали за страшной картиной. Да и было от чего прийти в ужас, ибо их начальник и авторитет орал так на все селение, что, наверняка, даже самый смелый и отчаянный его житель постеснялся бы высунуть нос на улицу. А что касается сотрудников полиции, то здесь её практически не наблюдалось. Если они и радовали местное население, то только редкими наездами.

Бывший человек Карлос был явно доволен. Он подошёл к двум другим бандитам и тоже самое проделал с их ногами. Потом он начал методично и неторопливо отрывать части тел, некогда весёлых, кочующих бандитов: пальцы, уши, носы, руки, ноги и прочее. Естественно, они обезумили от ужаса и боли.

Как ни странно, но его забавляли истошные крики законченных негодяев. На зелёную траву капала обильная кровь, и летели куски человеческого мяса. Если какой-то правозащитник, даже за хорошие «бабки», посчитает, что Башоян поступил неправильно, то в корне ошибётся. Пусть он, короче говоря, целует в задницу тех, кто безнаказанно убивает, грабит… насилует женщин и беззащитных детей.

Пусть «гнусное адвокатишко», перекупленное на сто рядов, испытает хоть небольшую часть разнузданного беспредела на собственной шкуре. А ведь так и случится (так должно быть) с «добродетельными» дядями и тётями, которые забыли, что у них тоже имеются близкие и родные. Они ведь так же, по большому счету, беззащитны.

Ему, гмону, теперь не без надобности было охотиться на собак. Свежего мяса имелось предостаточно. И он ел его, не очень старательно обгладывать кости. Ведь много холодильных и морозильных камер имеет на собственной вилле только тот, кто не уверен, в собственном завтрашнем дне. Не так страшен скупой, который платит дважды.

Гораздо более жесток узурпатор, живущий в рамках условного закона и дозированной свободы. Он платит всегда. Не здесь, так – там, за горизонтом текущего земного существования.

Авиарейс в Египет или, возможно, в другую страну, наверняка, на один из периферийных, по всей вероятности, аэропортов проходил благополучно. Виктор летел почти в полном одиночестве, не считая двух пассажиров, молчаливых мужчин, которые в салоне самолета сидели порознь. Они, как и услужливая и приветливая бортпроводница, не задавали Виктору никаких вопросов, молчали.

Она разносила пассажирам обеды, куда входили и сервелат, и курица… Впрочем, меню было разнообразным, учитывались пожелания людей, сидящих в салоне самолёта. Виктор завершал свою трапезу, допивая апельсиновый сок. Стюардесса убирала посуду, ставила её на цветистый полихлорвиниловый поднос.

– А почему так безлюдно в самолете? – Виктор спросил её об этом и шутя, и серьезно. – Желающих не было лететь?

– Не знаю, – ответила она.– Не могу же я все знать. Правда?

– Правда. Принесите мне, пожалуйста, еще чашечку кофе, если вас не затруднит. А за сытый обед спасибо. Нормальный.

Она кивнула головой и удалилась.

Но рейс был не совсем порожний, грузовые отсеки, да и два других салона старого, но надёжного «Ила-86» были загружены тюками, деревянными и картонными ящиками. Чашку кофе долго ожидать не пришлось, бортпроводница выполнила заказ изящно и быстро. Улыбнувшись, она снова, приветливо кивнула Виктору, как будто они уже были знакомы, по крайне мере, лет пять.

Отхлебнув глоток кофе, Виктор с интересом разглядывал дома-квадратики в окно – иллюминатор. Закладывало уши, иногда чуть-чуть перехватывало дыхание. Самолет явно шёл на посадку. По громкой связи бортпроводница доверительно и просто сообщила:

– Внимание! Мы идём на посадку! Просьба пристегнуть ремни. Приземляемся на одном из аэропортов города Марселя. Настоятельная просьба во время получасовой стоянки из самолета не выходить. Курить в самолете разрешается. Счастливого отдыха!

– Слава богу, вспомнила о курящих, – один из попутчиков Виктора, вероятно, долго ожидал «официального» разрешения закурить. – Наконец-то!

Достав из кармана джинсовой куртки зажигалку и пачку сигарет «Пётр Первый», он задымил. По выражению лица курильщика запросто читалось, что он находится в состоянии полного комфорта.

Третий пассажир, как и Виктор, никак не среагировал на разрешение стюардессы. Явно, не баловался табачком.

Дымя сигаретой, к Виктору подошел курящий сосед. Это был среднего роста мужчина, тридцати восьми-сорока лет, с черными седеющими волосами на голове и чуть заметной лысиной, которую прикрывала длинная прядь.

– У меня к вам вопрос, – он, несколько, вызывающе посмотрел в лицо Виктора. – Почему мы не имеем права постоять на воздухе у трапа самолета? Сплошная тайна?

– Не могу знать, – пожал плечами Виктор. – Может быть, в курсе того, как нам следует себя вести, третий пассажир?

– Так вы, значит, тоже, – теперь уже дружелюбно сказал попутчик, – вы тоже туда… в неизвестность? Из одной обсервации – в другую. А я вас принял за… сами понимаете, за кого, за сопровождающего. Извините, конечно.

– Вы мне польстили. Явно, – Виктор улыбнулся. – Но я тоже, как и вы, туда…

Курильщик кивнул головой и красноречиво развел руками.

Собеседник Виктора, сменив гнев на милость, оставил напускную серьёзность и засмеялся, протянул Виктору свою ладонь.

– Рустам, – представился он, – остальное не положено говорить. Хотя, впрочем, мы свои. Я женат, двое детей. Я, по национальности, наполовину казах, майор. Но почему меня родители назвали Рустамом, ума не приложу. Пожалуй, всё. Достаточно.

– Виктор. Лейтенант. Холост.

К ним подошел и третий пассажир. Подошёл тихо, не слышно. Они почти одновременно подняли на него глаза. Перед ними стоял высокорослый, коротко-стриженный, русоволосый парень с голубыми глазами, мощным квадратным подбородком, что красноречиво говорило о его волевых природных началах.

Ростом он был чуть повыше Виктора. Широкая грудь, мощные плечи и руки – все огромное, даже череп, чуть похожий на огурец. Богатырь двадцати семи-тридцати лет.

– У нас с вами одна дорога, – определённо заметил он. – Могу присесть?

– Присядьте, – сказал Рустам. – Мы будем только рады.

– Мое имя Григорий. Капитан по званию. Вернее, – смутился он, – того, что я капитан и командир батальона я вам не говорил.

– Рустам. Майор, – ответил курильщик.

– Виктор Ковалев. Пока лейтенант, – сказал Виктор. – Поскольку я младший по званию и по возрасту, буду говорить меньше вас.

– Все мы равны. Нет у нас ни возраста, ни звания, ни фамилии. Поэтому, Виктор, вы зря назвали свою фамилию. Погорячились. – Рустам не удержался и сделал замечание Ковалёву. – Впрочем, мы здесь свои люди. Правда, приказ есть приказ. Ведь мы, прежде всего, солдаты нашей страны, а не какого-нибудь территориального недоразумения.

– Ну, хорошо, – отшутился Виктор,– тогда я не Ковалёв, а Петров или Сидоров. Так подойдёт? Или ещё пару фамилий можно назвать?

– А вы необычный, не совсем простой человек, Виктор, – заметил Рустам, – и не такой буквоед, как, прошу прощения, Григорий. Значит, душа у вас имеется в наличии.

– Какая, к чёрту, душа? – отпарировал Григорий. – Нет у человека никакой души. Но есть другое – долг перед обществом за то, что ему поручают и доверяют. В конце концов, священный долг перед Родиной. Она, господа, называется Россией.

– Не надо ёрничать! Мы об этом помним, – сказал Рустам. – Я скажу даже больше. Как ни странно там, в неизвестности, в этой Обсервации, мы будем защищать интересы России. Так мне сказали вышестоящие надо мной начальники. Не прямо сказали, но довольно не очень прозрачно намекнули.

Их беседу, если короткие фразы можно назвать таковой, нарушил шум за бортом самолета. Оказывается, к приземлившемуся «Илу» подали трап.

Через несколько минут в салон подсадили еще четверых, по всей вероятности, французов, то же одетых в пёстрые гражданские одежды. Входя в самолет с небольшой ручной поклажей, они весело выкрикивали свои имена на английском языке:

– Поль!

– А я Жан!

– Пьер!

– Люсьен Ма… Нет, фамилию и воинское звание к черту в пекло! – сказал громко четвертый. – Просто, Люсьен!

– Рустам! – на английском за всех представителей России ответил Рустам. – А рядом со мной – Григорий и Виктор!

Кивком головы они подтвердили, что это так.

Удобно расположившись в кресле, грузный и веселый Поль, еще довольно молодой, глубокомысленно сделал определённый, но правильный вывод:

– Все мы здесь – то ли американцы, то ли англичане. Браво! Правда, у меня парижский акцент. Его не скроешь.

– Допускаю, что американцы – вы! – возразил Григорий. – Но только не я!

– В принципе, правильно, – согласился с ним Люсьен. – Каждый должен уважать свою национальность и гордиться ей.

– Гордиться не обязательно, – пояснил Григорий, – просто надо быть тем, кем ты являешься на самом деле. А гордятся чем или кем-либо, на мой взгляд, не очень умные люди. Это недалёкие субъекты.

– Гордыня и гордость, – заметил Виктор, – это почти что, одно и то же. Среди обычных, нормальных людей не особо приветствуется.

Возникал пауза. Больше никто и ничего не сказал.

Поль жестом подозвал к себе бортпроводницу и, что называется, сделал заказ:

– Нам три-четыре бутылки виски и что-нибудь перекусить! Я плачу!

– Все оплачено, господа, – бортпроводница также прекрасно владела английский языком. – Если пожелаете, я накрою стол в соседнем небольшом кафе-салоне.

– Браво, русские! На вашем самолете сервиз? – Люсьен почти ликовал. – Как меняются времена! Русские расточительны, не смотря на санкции.

Может быть, с некоторой издёвкой, но он, как бы, выразил восторг, что, наконец-то, США и для русских гражданских самолётов открыло небо. Правда, «Ил» – не самый лучший в мире самолёт. Предельно ясно, что Люсьен не понимал, что заокеанские дельцы от политики и разбойных кланов введи санкции не столько назло России, сколько против раболепствующих перед ними стран Западной Европы. Досталось всем по полной программе и конкурирующим с англосаксами магнатам, и простолюдинам.

Внешне Люсьен больше походил больше на испанца, чем на француза.

– Тут нет ни русских, на французов, – урезонил его Пьер, вероятно старший по званию.– Надо не забывать об этом. Мне кажется, что санкции, конкретно, мы, французы, ввели против себя. Это касается и других, зависимых от США стран, как их самих. Впрочем, возможно, я не совсем прав.

– Мы уже все, кто находится здесь, изолированы от внешнего мира, – заметил Жан. – Мы не в простой, а в летающей обсервации. Только почему мы летим на стареньком «Иле»? Ведь имеется же у русских новые самолёты. Наверное, это делается в целях конспирации. Конечно же, я шучу.

– Многое в России уже коренным образом изменилось, – немного вспылил Виктор. – Вы же не можете похвастаться французскими космическими кораблями. Я могу привести ещё пару сотен примеров. Мне просто очень жаль, что кому-то выгодно или хочется показать мою страну в чёрном цвете.

– Я ничего не хотел сказать плохого, – смутился Люсьен. – Просто у нас совсем иное восприятие того, что происходит в мире. то, похоже, что перспектив у этой модели самолёта в вашей стране нет.

– Не время и не место перечислять то, чего у нас и у вас нет, – с иронией сказал Рустам. – Мне только остаётся сожалеть, что вы, французы, отстаёте от времени или слишком доверяете вашим средствам массовой информации. Мне было бы очень приятно, если бы это было не так.

– Возможно, вы и правы. Мне трудно привыкать к нештатной ситуации, – чистосердечно признался Люсьен. – Но я очень рад, что русские, наконец-то, снова пошли на кое-какой контакт с американцами. И я знаю причину их сближения.

– Особой дружбы здесь не ожидается. Но причина их вынужденного сотрудничества предельно проста, – француз Пьер не настроен был ёрничать и шутить. – Это гмоны, которые сидят на шее дяди Сэма и крепко держат его когтистыми лапами за бакенбарды. Но оставьте свой непутёвый юмор, Люсьен, граничащий с бредом. Да и мы с вами не на Саммите Большой, скажем так, Семёрки. Мы – солдаты, и делаем то, что нам приказали.

– Это так, – согласился с ним Люсьен. – Мы солдаты. Это и много, и мало.

– Лично я лечу туда, в непонятную для меня страну, защищать свою любимую Францию, – продолжал говорить Пьер. – В частности, Нормандию. Ближе её у меня земли нет. Каждый, находящийся здесь, в салоне самолёта, человек, я полагаю, намерен делать общее дело, но при всём прочем, не забывать и о собственных интересах.

– В любом случае, мы теперь одно… одна милитаристская семья, – повернул голову в сторону Рустама задумчивый Жан. – Все едино. Я полагаю, я надеюсь, что все вы, господа однополчане, присоединитесь к нам, к нашему банкету.

– С радостью, – Рустам, как бы, выразил мнение всех российских офицеров, находящихся здесь, – можно и посидеть немного по случаю знакомства.

Признаться, Виктор был не против такого предложения, но Григорий особенного восторга не выразил.

Бывший кандидат технических наук, специалист по сварке металлов, а ныне и уже долгое время, свободный философ Петр Терентьевич Измайлов, окончательно понял, что гмон, помешавший его рыбной ловле, совсем недавно был человеком. Причем, скорей всего, хорошим, честным, порядочным… почти безгрешным.

Теперь быть нормальным, адекватным человеком – довольно редкое явление в условиях земной цивилизации. Впрочем, грех, в космическом плане – понятие весьма условное. Измайлов набрался смелости и довольно громко сказал:

– Я чувствую, что жизнь обошлась с тобой, незнакомый человек в образе чудовища, совсем не справедливо. Если ты меня не сожрёшь в течение ближайших десяти-пятнадцати минут, то ты, братец кролик, об том никогда не пожалеешь.

Существо, не так давно бывшее Карлосом Башояном, утвердительно закивало огромной косматой головой.

– Лично я, Павел Терентьевич Измайлов, никогда не делаю торопливых, поспешных выводов, – продолжил говорить бродяга и рыболов-любитель. – Конечно же, я, земной червь, видевший чуть дальше собственного носа. Я никому окончательно и бесповоротно не в состоянии объяснить, что есть такое «справедливость» и понятие, по смыслу и значению обратное ему, то есть «несправедливость».

Измайлов в своём большом монологе, обращённом к жуткому на вид, двуногому существу, прежде всего, заверил своего слушателя, что он, Павел Терентьевич,, не так уж туп, как те граждане, которые голосуют на выборах за кандидатов в депутаты… по партийным спискам и при этом не состоят ни в каких партиях. При этом такого рода избиратели делают свой выбор через… интернет. Похоже на то, что подавляющему большинству до фонаря их жизнь и судьба.

По мнению Измайлова, народ должен любить и уважать конкретных лиц, а не безликих, тёмных представителей узаконенных самым непонятным образом кланов. Но гмона, конечно же, не интересовали политические дискуссии. Он никак ещё не мог пережить собственную личную трагедию, не в состоянии был привыкнуть к тому положению, в котором находится.

Неукротимое желание Петра Терентьевича философствовать оказалось, в конечном счёте, гораздо сильнее страха быть убитым или съеденным не очень симпатичным с виду существом. Сколько таких вот бездомных и нищих политологов и социологов бродят по Руси в поисках куска хлеба. Но есть и другие, которые зачастую застенчиво и скромно строят в странах НАТО одну яхту за другой и ведь, надо же, считают себя патриотами России. Удивительный и уму непостижимый мир и ведь он не фантастический, а реальный.

Уже почти окончательно забыв об опасности, которая ему грозит, Измайлов намеревался многое доказать гмону. Но тот ведь с ним и не спорил, а только слушал и даже, получается, многое понимал.

– Мне еще неведомо, в силу моих земных привычек и привязанностей, очень и очень многое, – самокритично признался бич-интеллектуал. – Но я – свободный человек. Даже, находясь в сотнях обсерваций одновременно, я понимаю, что меня, на кого я всегда гнул спину, не считали и не считают за… человека.

Он смело утверждал, что подлость, которая, на первый взгляд, как будто бы, и не объяснима и порой не очень заметна, по сути своей, существует и опирается на довольно простые законы. В их основе лежит полное беззаконие. В сущности, они базируются на ней, но до поры и до времени.

Как бы соглашаясь с Измайловом, гмон изредка громко рычал. Громкие его рыки, издаваемые им звуки, понятное дело, не являлись предупреждением двуногого зверя о нападении на человека. Эмоции, всего лишь. Не больше и не меньше.

Но это эмоции, явно, разумного существа, а не какого-нибудь спившегося основательно и бесповоротно Сидора с какой-нибудь… водокачки, уже проданной или подаренной «государством» какому-нибудь прохвосту или барыге.

Осмелев, уже с пеной у рта Пётр Терентьевич довольно громогласно утверждал то, что сегодня подавляющее большинство россиян далеки от истинных Господних Заповедей. Он даже абсолютно не понимал (или не желал понимать) почему это вдруг в Книге Книг, Библии, чёрным по белому написано, среди других заповедей: «Не возжелай раба своего». Возможно, в чём-то Измайлов был прав.

Не важно, о каком там, в священном писании, говорилось, чужом или своём… рабе. Важно другое. Значит, неведомые авторы, сочинители подобного рода писаний раба не считают человеком. Что же получается? Великое множество бродяг и неимущих не относится к таковым, то есть не считается людьми? Измайлов это категорически отказывался понимать.

– Значит, Бог, о котором пишется в Библии, – с возмущением произнёс Пётр Терентьевич, – именно, такой, а не другой, придуман для власть имущих и богатых. А не для таких, как мы с тобой, братец кролик. Я ведь вижу, что ты – человек, но в другой… оболочке, пока ещё не совсем привычной для тебя.

Измайлов принялся объяснять гмону, что с ним никто не посчитался, не спросил его, желает ли он становится монстром. И так происходит постоянно, везде и всюду.

Как ни странно, но Карлос понимал, о чём говорит Измайлов, тяжело вздыхал и кивал своей лохматой головой.

– Из тебя двуногие денежные мешки, узаконенные воры и вороватые чиновники попытались сделать раба, – продолжал говорить Пётр Терентьевич. – Тебя, по сути, именно, они без твоего согласия на то, превратили в нечто. Но они просчитались, потому что выиграл именно ты, а не они. Нет худа без добра. Во всяком случае, ты не должен так уж… чрезмерно переживать о случившемся…

Гмон оскалился, вероятно, так улыбался и принялся энергичней и активней кивать головой в знак согласия. Ведь из всего сказанного Измайловым получалось, что ни о Боге совсем ведётся речь в Евангелиях, о каком-то совершенно ином существе.

Ведь истинный Бог не разделяет людей на рабов и господ, не сортирует их по категориям и нациям.

– А если он так поступает, то… нам, слушай ты, двуногое чудовище, – не унимался Измайлов, – подсунули липу на долгие века. Так легче нами управлять и превращать нас в послушных зомби. Ведь проще простого! А я и ты, всего лишь, наблюдатели за происходящим и часть общей сути, за которой, всё-таки, присматривает настоящий Бог. Я думаю, что Всевышний таких существ, как я и ты, не оставит в беде.

По мнению Измайлова, именно обездоленным людям, а не разбойникам и барыгам, он даёт возможность перейти после земной смерти в один из лучших и справедливых миров или преобразиться – стать гмонами. Тем, кто ничего не имеет, это остро необходимо и только для того, чтобы обрести истинное счастье и радость.

– Пусть же палач молится придуманному им богу по его же… образу и подобию, – сказал Измайлов. – Мы, хоть и не святые, но гораздо ближе к Истине и Господу, чем те, которые строят на наших костях рай для себя и выкормышей своих.

С большим интересом и вниманием гмон, он же Карлос Башоян, слушал этот странный монолог Измайлова. Двуногое волосатое существо тяжело вздыхало, глаза его были влажны от слёз.

Окончательно преодолевая животных страх и набравшись мужества, Пётр Терентьевич встал и подошёл к монстру. Он присел рядом с ним на ствол поваленного дерева и обнял, как мог, его огромные, заросшие густой шерстью, плечи. Точнее, просто положил свою маленькую руку на лопатку великана.

Взволнованный гмон начал что-то сбивчиво и торопливо рассказывать Измайлову на очень ломанном русском языке. Бомж понимающе кивал, что-то переспрашивал. Но, если не всё, то очень многое стало ясно Измайлову из сбивчивого и очень тяжёлого «рассказа» двуногого чудовища.

Поскольку гмон еще что-то помнил из своей недавней жизни и пока очень плохо, но мог отдельными словами и обрывками фраз изъясняться на русском языке, Измайлову удалось постичь, в чём заключается причина всех свалившихся бед на плечи Башояна.

Не сомневался Пётр Терентьевич в том, что многое ему стало понятно. Пусть всё происходит именно так, а не иначе. Все, что ни делается – делается к лучшему. Отныне он и Карлос Башоян мы будем всегда, везде и всюду вместе. рядом. Если Господь дал возможность молодому армянину стать свободным и сильным гуманоидом, то он и Петру Терентьевичу он окажет такую же милость. Не оставит его наедине с земными бедами и невзгодами.

Именно, гмоны и есть те самые существа, которые указывает самому главному, основному человечеству путь туда, куда ему следует уходить от кровопийц своих. Эти славнее монстры своими действиями демонстрируют, как вырваться из этой кошмарной резервации, из круга, находящегося в тысячах других, пока ещё замкнутых кругов, в сущности, из глобальной обсервации.

Перед Петром Терентьевичем сидел представитель новой человеческой расы, над которым нет, к примеру, никакого председателя поселкового совета и участкового оперуполномоченного, олигархов и жирующих на человеческой крови чиновников.

Гмон с благодарностью удовлетворенно прорычал в ответ. Они оба осознавали, что уже никогда не вернутся в человеческое общество. Один – бомж, другой – двуногий зверь.

Стоит ли им обоим возвращаться к чёрной суете? Куда? В жуткий хаос, наполненный проблемами, вопиющей несправедливостью, кровью, слезами, где даже радость зачастую сиюминутна и беспредметна, не основана ни на чем? Лишняя тысяча рублей, пара рюмок коньяка, удачная сексуальная встреча… И все в таком же духе. Или хуже того, вечное заблуждение в поисках, так называемой, истины.

– Я постановляю, – Пётр Терентьевич настроился решительно, – мы идём в Сибирь. Там нами будет создано государство и общество новых людей. Пусть не скромно, братец кролик, но я надумал стать современным Моисеем, который выведет новую цивилизацию к настоящему будущему Земли, а может, и всего Космоса? У тебя имеются аргументы против моего здравого и даже эпохального предложения?

– Да-а во-от. Ты… Я… Оди-ин! Карлос один, – это гмон не сказал, а почти прорычал, покачивая из стороны в сторону волосато-шерстяным туловищем. – Один!

– Не одни мы, уважаемый господин Карлос. По дороге нам встретятся десятки, а может быть, и сотни таких, как ты, братец кролик. А если ты не смог, дорогой мой, обосновать, научно выражаясь, аргументировать свою концепцию, то будет именно так, как сказал я. Господь выбрал нас, и мы ему послужим, причём, верой и правдой. С нами Бог!

– Теперь есть не… один!

– И ещё учти! Мы послужим Родине. Каждый, правда, своей: я – России, ты, как я понял, Армении. Но в целом мы послужим всей Земле-матушке, которая уже устала быть униженной и оскорблённой, и, прошу прощения, основательно загаженной теми, кому всё мало… Они никак не мог нажраться. Но я теперь, без всякого преувеличения, истинный пророк божий. Заметь, братец кролик, я не гордый, даже теперь, когда стал царем. Зови меня просто Петя. Впрочем, у тебя видоизменяется речевой аппарат, так что, называй своего нового друга и учителя Пэт. Так проще для… произношения.

– Пэт, – с большим удовольствием прорычал Карлос. – Ца-арь Пэ-эт.

Они, перекусив сырой рыбы, тут же отправились в дорогу – в Сибирь. Именно туда, где чистыми водами радует Вселенную священный Байкал и где множество гор и, почти безлюдных таёжных урочищ.

Французы в ожидании общего застолья, перейдя на свой родной язык, принялись что-то бурно обсуждать.

– Они тоже гадают, что им предстоит делать, кого убивать, – философствовал уже на русском языке Рустам. – Я уверен, что ребята подобрались крепкие и тренированные.

– Неужели ты думаешь, Рустам, что мы идем на верную смерть? – поинтересовался мнением нового знакомого Виктор. – Я, признаться, верю в такое и не верю. Не хотелось бы погибнуть просто… не за понюшку табака. Но отдать жизнь за Родину – честь для любого нормального человека.

– У каждого человека своё представление о понятии «родина», – возразил Рустам. – Для меня лично – это люди, которые мне дороги и близки. Но не только они, а даже и те, кого я не знаю, но хорошие, добрые люди.

– Мне возразить нечего. Просто для меня Россия – всё, – откровенно признался Виктор. – То, что приказано мне сделать от имени её, я выполню беспрекословно.

– Но ты, пусть замечательный, но опасный человек, – задумчиво произнёс Рустам. – Ты запрограммирован на любовь к Родине. Но кем и когда, совсем не понятно. Времена ведь изменились и слово «патриот» порой звучит, как ругательство. Но давай больше не будем об этом. Но одно скажу. Мы многое сможем сделать там, в Обсервации. Мы, я чувствую, прекрасно подготовлены к самым непредвиденным экстремальным ситуациям.

– Согласен. Но не только мы, но и французы – прекрасные спортсмены, – сказал Виктор. – Это заметно. По телосложению Жана можно кое-что определить, по тому, как развита определённая группа мышц. Я немного в этом разбираюсь.

– Ты верно подметил, Виктор, – к разговору подключился Григорий и провёл ладонью по своим гладко подстриженным волосам на голове. – Мы встречались с ним на международных соревнованиях. Я вспомнил его лицо. Будь уверен, Виктор, ни он, ни я чемпионами мира не числились, но в призерах кое-когда бывать приходилось. Не сомневаюсь, что опасность всем нам грозит большая, иначе лично меня, например, не послали бы в район Обсервации.

– Чепуха и ерунда! – вспылил Рустам и уже добавил шёпотом, – послали лучших, потому что – за-гра-ни-ца. Я тоже ведь кое-что умею – метать ножи и топоры, стрелять на звук, быстро плавать под водой, но я – никакой не мастер спорта. Но не говорю, что я особый. Я всего лишь – человек.

– У меня жена и дочь в Саратове, – сказал тихо Григорий, – жаль, если я погибну. Хотя я не боюсь смерти. Но и мне ведь придется убивать. Российский офицер не должен бояться смерти и во имя Родины…

Глаза его вдруг загорелись, словно два фонарика и он сказал:

– Если надо, я убью… любого. Даже себя.

Григорий на мгновение замолк, потом засмеялся. Смех показался Виктору и Григорию холодным, леденящим душу, даже каким-то жестоким и… мрачным.

Сомнений не было, Григорий не боялся смерти и чувствовал, знал, что его рука не дрогнет, если понадобится кого-то убить.

– Пожалуйста, господа, – появилась бортпроводница, – прошу вас в кафе-салон! Взлёт задерживается еще на полтора часа. Вы можете спокойно провести время за столом.

– За столом находится приятно, – сказал Рустам. – Людям надо чаще вместе сидеть за одним столом, а не в окопах.

Никто с этим умозаключением и не спорил. Да и такая истина непогрешима и, вряд ли, подлежит сомнению.

А в марсельском аэропорту мальчишки, продавцы и разносчики газет, кричали наперебой, стараясь, заглушить голоса друг друга:

– Сенсация! Под Ниццей полицейским убит бигфут!

– Читайте все! Меткий выстрел полицейского!

– Бигфуты – разумные существа! Они – не истребители человеческого разума!

– Бигфуты атакуют морское побережье Франции!

Велик французский город Марсель, поэтому не каждый услышал голоса юных продавцов и разносчиков газет. А самолет с новобранцами, с ограниченным международным военным контингентом специального назначения, поднимался в воздух, помахивая Марселю крылом.

В довольно уютном кафе «Ила» продолжалось знакомство. Попутчикам и будущим сослуживцам было о чём поговорить.

– А я бы, черт возьми, не хотел убивать людей, – признался Пьер. – Не хотел бы брать на душу грех! Но придётся! Я в этом уверен.

– Давайте выпьем за наше братство! – Виктор слегка опьянел. – Поднимем наши стаканчики! За дружбу и воинское братство!

Рюмки с виски и бокалы с игристым вином взмыли вверх и дружно зазвенели.

Упорно и целеустремлённо Петр и Карлос шли на Восток, в сторону Сибири. В основном, в дороге их не поджидали особые приключения и опасности. Благо, пищи и воды в лесах хватало. Несколько раз им даже удалось проехать «зайцами» на тормозных площадках товарных поездов и даже на попутном грузовике по длиной проселочной дороге, как раз, в районе границы между Европой и Азией. Урал остался за их спинами, и начиналась Сибирь.

На одной из дорог Измайлов остановил попутку, старенький грузовик. Когда улыбающийся водитель, притормозил, то Пётр Терентьевич дал знак Карлосу, чтобы тот вышел из своего укрытия – из придорожной канавы, заросшей тальником.

Шофер, видимо, с изрядного похмелья, видевшего виды «Зила», пожав плечами, согласился подбросить на пару десятков километров странных попутчиков.

– Только, вот оно как, – глубокомысленно сказал водитель.– Ты, папаша, садись ко мне в кабину. А вот обезьяна твоя великанская пусть в кузове едет. Но скажи ей, чтобы она борта не грызла. Машина-то почти новая, ей, небось, грузовичку-то моему и сорока-то лет ещё не исполнилось.

– Скажу, непременно, уважаемый, – возразил Измайлов. – Попутчик мой умён и никакая он – не обезьяна, и зовут его Карлос. А меня – Пётр. Так вот, братец кролик.

– Запомню на всю свою оставшуюся жизнь, Петя, что я никакой не кролик и даже не бык или черепаха.

– Хорошо. Я запомнил, братец…

– А зовут меня, почти так же, как и тебя… Мефодий. Денег у вас с собой, нутром чувствую, не имеется, а выпивки – и подавно. Ну, да ладно. Садитесь! Все одно, здесь за сто верст никаких… голубчиков из ГИБДД не водится.

– Денег у нас, конечно, в наличии не имеется. Но мы можем дать тебе, Мифодий, множество добрых дельных советов.

– Нет, Петя, не надо. Советы можешь оставить себе.

– Ну, хорошо. Оставлю.

– Обезьяна у тебя, Петруша, какая-то, очень уж страшная и, скажу прямо, огромная. Правда, Кинг Конг ещё поболее будет в размерах, в габаритах то есть. По телевизору видел… раз десять. Значит, он, определённо, снежный человек,– водитель шутил, не понимая, что глаголет почти истину. – А то, как же. Сейчас всякие небылицы пишут и по телевизору демонстрируют.

– Надо мне ещё постигнуть и определить, что ты подразумеваешь под понятием «снежный», – сказал Пётр Терентьевич. – Самое главное, что товарищ мой – человек, и совсем не важно, что ты его называешь… таким. Какой же он снежный? Обижаешь, Мефодий. Он представитель новой цивилизации – гмон. Он совсем на снеговика не тянет. Он такой же, как и мы, только фуражку не носит… шофёрскую.

– Ну, на него, Петя, хоть сто фуражек надень, всё одно – обезьяна. А про гмонов я слышал эту несусветицу. Говорят, что и президент наш на такую тему около часа шутил. Он, чуть что, обожает на вопросы анекдотами отвечать. Весёлый! Мы его, в наших краях, все любим. Очень заметно, что он славный человек.

– Не знаю, какой он. Я лично с ним не знаком. Как-то, не довелось с ним встречаться. Да я и не планировал…

Карлос, не ожидая особого приглашения, легко запрыгнул в кузов машины. В восторге ударил кулачищем по кабине грузовика. Дескать, не задерживайся, трогай.

Образовалась вмятина и довольно солидная. К счастью, водитель повреждения транспорта заметить не мог. Пётр, устроившись рядом с шофером, сладко зевнул, собираясь впасть в дрёму. Водитель машины нажал ногой на «газ», и грузовик не очень охотно и резво, но тронулся с места

– Ишь ты, мать честная, – до Мефодия, всё-таки, помаленьку стало доходить, что субъект, не похожий ни на человека, ни на зверя, обладает определённым разумом, – какая у тебя, Петруша, смышленая обезьяна. Я-то был почти что уверен, что Кинг Конгов только в кино показывают. Оно, видно, не так получается. Век живи – век учись.

– А то, как же, Мефодий. Многие вещи, уважаемый, надо рассматривать в гносеологическом аспекте…

Лицо шофёра сделалось серьёзным и даже обиженным.

Он медленно вырулил на основную таёжную трассу и сказал:

– Ты, вот, что, при мне, Пётр, не говори непонятных слов. А вдруг тут ругательства какие-то… американские прослеживаются. Не люблю выражений недобрых, тем паче, которые из-за… «бугра». Они там всякие гадости против нас… придумывают.

– Ничего я плохого не сказал, – пояснил Измайлов. – Гносеологический аспект – это…

– Больше ни слова не желаю слышать про такое! Или вы надумали со своей гориллой идти пешком?

– Нет, не планировали… Мы и без того пешком сотни километров протопали.

– Вот именно! Лучше про жизнь поговорим. Она у нас мощная и, предполагаю, что увлекательная. Мы замечательно живём в наших краях под славным лозунгом: «Денег нет, но вы держитесь!». Вот и держимся. Спасибо самым главным нашим начальникам. Если бы ни они…

Полемизировать и спорить на такие темы Пётр Терентьевич не стал. Понял, что это бесполезное занятие. Мефодий был из такого рода людей, которого устраивало всё. Измайлов, которому очень хотелось поговорить, в нашёл в себе силы молчать и слушать.

Не торопясь, но довольно быстро Пэт и Кар добирались до байкальской тайги. Где на попутках, а где – и грузовых поездах. Правда, впереди дорога была не такой уж и короткой. На их пути многое стало происходить не так гладко, как бы хотелось. Более или менее нормально всё шло только в его начале. А сейчас, довольно часто, приходилось самыми изощрёнными и не совсем законными способами добывать себе пропитание.

Не всегда удавалось своевременно позавтракать, пообедать или поужинать. И опять, добравшись до очередного сибирского посёлка, вдали от таёжного массива, они не могли ума приложить, чем и когда утолить свой человеческий и зверский голод. Из небольшого сквера они наблюдали, как в поселковый магазин из небольшой машины-фургона в один из поселковых магазинов выгружались свежемороженая рыба, мясо, рожки и прочее.

В качестве грузчика, а заодно, и экспедитора имелся тут на огромную сеть магазинов маленький и щупленький, относительно интеллигентного вида, мужичонка в очках. Работа несложная, но ему и она не очень нравилась.

Ведь приходилось временами что-то носить на себе. Но деньги-то надо было, как-то, зарабатывать, поэтому он, пусть и не очень активно, но изображал из себя крутого амбала местного значения. А подавал ему из кузова машины ящики и коробки шофёр, этакий пузач неопределённого возраста.

Глядя из засады на всё происходящее и чувствуя всем своим нутром, что голоден, Измайлов и с любовью, и надеждой посмотрел на гмона и сказал:

– Пора подключаться и нам, Кар. Потому что близится время ужина, а мы ещё и не завтракали. Тебе-то проще. Сожрал какую-нибудь кошку – и доволен. А я кошек не ем. Принципиально. Я же не вьетнамец. У меня же глаза не вразнос. Но, заметь, для меня представители всех наций равны. Я пожизненный интернационалист и филантроп, но с некоторыми особенностями.

Они направились в сторону машины. Тщедушный очкастый мужичок-грузчик, увидев приближение к нему сей странной компании, обхватив руками голову, бросился бежать в сторону леса. Его можно и нужно было понять.

Шофёр подал Измайлову лоток с хлебом, не обратив должного и пристального внимания на то, что грузчик несколько постарел и сделался покрупнее и поволосатее. Но когда он протянул гмону мешок со всякими и разными колбасами, то очень ясно осознал, что «мужика в шубе» раньше здесь не наблюдалось.

Водитель машины-фургона попытался вырвать из лохматых лап недешевые продукты питания. Но Кар повернул в его сторону свою рожу, широко отрыв большие, налившиеся кровью глаза. Водитель грузовичка продемонстрировал на своём лице подобие не очень жизнерадостной и задорной улыбки и подал двуногому чудовищу ещё и небольшой лоток с разделанными курами.

Измайлов и Кар спокойным шагом направились к ближайшему лесу. Шофёр бодро выскочил из кузова. Достал сигарету, собираясь закурить. Но любопытство заставило его посмотреть вслед уходящим. Он криво ухмыльнулся и, завалившись на землю, словно куль с картошкой, потерял сознание.

А человек и гмон углубились в берёзовую рощу и, не откладывая, трапезу на потом, расположились на небольшой полянке. Правда, Кар по дороге уже успел сожрать двух куриц, поэтому его настроение приподнялось. Измайлов поставил лоток с хлебом на траву, гмон тоже свалил свою поклажу на землю.

Пётр Терентьевич достал из мешка палку сухой колбасы и впился в её твёрдое тело щербатыми зубами, как юный ягуар в ляжку престарелого жирафа. Гмон занялся очередной курицей.

– Нам, конечно, следовало бы с тобой, дорогой Кар, – заметил Пётр Терентьевич, – прежде чем приступить к еде, тщательно помыть руки. Надо было так поступить. А с другой стороны, на хрен всё это сдалось. Но ты вот, Кар, не просто жри, а любуйся неповторимой красотой местной природы. Тебя должно радовать приятное и не очень наглое пение птиц, аромат цветов, всякие букашки и таракашки, добрая половина которых давно уже намылились попасть в Красную Книгу России.

Своего предводителя Кар особо не слушал, он набивал свой желудок.

– Тут, под Омском, на замечательной реке Иртыш, – старательно пережёвывая шмат колбасы, продолжал рассказывать Измайлов, – представь себе, когда-то родился мой троюродный дядя, капитан самоходной баржи, название которой не помню. Как всё было давно! Кстати, его репрессировали в период сталинского правления.

Если бы, конечно, Кар догадался, каким-то образом, поинтересоваться, за что же, за какие -такие провинности был репрессирован дядя Измайлова, то Пётр Терентьевич смущённо бы ответил: «Да с товарищем умыкнули колхозного поросёнка. За это и отхватили по пять лет сроку. Но, всё одно, они через некоторое время попали в список репрессированных».

Но царь Пэт, честный и открытый во всём и всегда, уже переключился на другую тему, ибо молчать он не мог иди делал это с великим трудом. Так уж был сотворён Создателем. Только не совсем понятно, на радость или беду окружающему миру.

Особо не прислушиваясь к речам Петра Терентьевича, гмон кивал головой и самодовольно урчал.

Он теперь уже добрался до хлеба, колбасы и ветчины, и Пётр Терентьевич в тайне радовался, в самом прямо смысле, зверскому аппетиту своего товарища. Много ест, значит крепок и здоров, и потомство его будет именно таким. А как же иначе?

– Но я думаю, что и мы с тобой, Кар, тоже репрессированы, но очень изощрённо и продумано, – Измайлов сосредоточенно пережёвывал кусок колбасы. – Я взял бы с удовольствием с собой, в наш исторический поход на священное озеро Байкал, из огромной компании высокооплачиваемых разносчиков деловых или смешных бумаг по кабинетам даже самого последнего чиновника.

Зачем бы Измайлов его прихватил с собой? А-а! Вот зачем. Для того, что потом, став гмонов, господин перевоспитался и стал, вполне, нормальным, мыслящим существом.

Но взял бы Пётр Терентьевич и с той целью, чтобы тот понял, почём бублики и фунт лиха на рынках столицы нашей Родины. К примеру, на Черкизовском.

– Впрочем, чего я заговорил о Черкизовском? – уже сам с собой дискуссировал Измайлов, – Его, как будто, на какое-то время прикрывали. Правда, кто его знает… Их сам чёрт не поймёт. Но остались ведь, братец кролик, другие частные и мощные торговые точки, которые радуют не только глаза иных чиновников, но и греют их загребущие руки. Да и народу надо что-то и где-то… покупать. Не все ведь намерены умирать с голоду.

Насытившийся гмон довольно урчал. Скорей всего, это была тихая лирическая песня. Монстр лежал на спине и блаженно глядел в небо. Жизнь, всё-таки, была прекрасна.

Но когда Пётр Терентьевич начинал углубляться в политику, Кар не то, что бы, впадал в уныние, но выражал рычанием и тяжёлыми вздохами некоторое своё недовольство.

– Я понимаю, Кар, что тебе надоели мои размышления об устройстве нашего государства и в целом всего мира, – сказал Измайлов. – Но как же быть? Ведь я, считай, король или там… царь нового мира и цивилизации. Мне необходимо учесть тактические и стратегические ошибки всех мелких сошек: нынешних президентов, королей, шахов… Ну, ты меня понял? А сейчас, Кар, мне нестерпимо больно за то, что мировая мафия под видом всяких сообществ и содружеств явно объединяется в борьбе против народов всего мира. Их всё больше и больше… У барыг и власти – прожорливые пасти.

Вдалеке слышался приближающийся сюда рокот мотоциклов. Кар приподнялся с земли, прислушиваясь к мощным звукам моторов.

Измайлов принялся прятать все продукты в один мешок. Он убеждённо сказал.

– Никого угощать не будем честно добытыми нами продуктами питания. На чужой каравай рот не разевай!

Спустя несколько минут их взяла в кольцо огромная банда на мотоциклах. Местные байкеры, скорей всего, нигде официально не зарегистрированный коллектив обкурившихся мотоциклистов-любителей – продвинутых мальчиков и девочек. Пошалить захотелось… в безлюдных местах. Должны же мажоры, будущие «сложные» люди развлекаться изысканно, по-особому.

Они окружили плотным кругом Измайлова и Карлоса, мирно сидевших на полянке. Пацаны и девки что-то орали, галдели, но один наиболее громкий крик какого-то юнца раздался ясно и отчетливо:

– Очистить землю от бомжей!

Поскольку от природы интеллигентный и эрудированный Измайлов по внешнему виду и всем критериям подходил к данной категории людей, а его «волосатый друган», вообще, являл из себя «мурло оторванное», то решено было с восторгами, рыками и визгами… замочить бродяг. И концы в воду!

Девочки, собравшиеся кружком в отдалении, покуривали сигареты, хихикая; а мальчики с полуобнаженными торсами, с цепями, дубинками и нунчаками в руках, решительно двинулись в сторону Пэта и Кара. Некоторые пёрли на них прямо на мотоциклах. Отчаянные ребята.

Тут уж Измайлову явно было не до смеха, хотя в тайне он верил, что «братец кролик» Карлос-Кар, все-таки, сумеет защитить их обоих и навести в укромном уголке данной местности относительный порядок. И не ошибся в своих предположениях.

Для Карлоса цепи, дубинки и прочее были, что слону дробина. Он просто разбрасывал в разные стороны жутко отважных ребят, словно мелких заводных кукол. А ведь какой-то же «добрый дядя» их, действительно завёл. Самостоятельно они ни за какие «сникерсы» ни додумались до того, что кого-то надо… уничтожать. Понятно, когда накормить и обогреть сложно, то следует убить. Гмон к нападению на них, к странному явлению, отнесся с пониманием и особо не калечил «юных героев». Разве что некоторым из них поломал руки и ноги, и то ведь ненароком.

Импортные мотоциклы ударами мощных кулаков Карлос «разобрал» на мелкие детали. У него с детства наблюдалась патологическая ненависть к технике. Его так и называли «странный человек». А почему? Да потому, что какой же армянин не мечтает сесть за руль собственного «Вольво» или, хотя бы, «Паджерика». А у него, бедолаги, не имелось такой возможности. Теперь уже – на веки вечные.

Никогда ему улыбающийся сотрудник в специальной форме не выдаст удостоверение на право управления автодорожным транспортом и даже не оштрафует его за явное или предполагаемое превышение скорости на одной из дорог, близ озера Севан.

Прекративший временное и поначалу вынужденное отступление за буерак, потирая рукой кровоточащую рану на черепе, Измайлов поднял руку вверх.

– Все, братцы кролики! – приказал он властно юнцам. – Повеселились – и будет! Вы попали в страшную и, вместе с тем, весёлую сказку под названием «Красавец и Чудовище». Прошу обратить внимание на то, что Чудовище – это я, собственной персоной. А мой друг очень робок, но, всё же, фрагментами решителен и силён. Так вот он и есть красавец. А вы – коллективное мурло, разбалованные и обезбашенные мымрята!

Слегка побитым и покалеченным байкерам ничего ни оставалось, как слушать длинные и нудные речи Измайлова.

– Не рекомендую вам оспаривать моё утверждение, – продолжал Пётр Терентьевич. – Мой товарищ, хоть и по-детски скромен, но категорически силён и ловок. В этом вы скоро будете иметь возможность убедиться. Настоятельно советую всем собраться возле нас! Раненым оказать посильную помощь, убитых закопать. Но, как будто, пока таковых не имеется. Голодных накормить, но только не нашей колбасой и ветчиной. Пищу добывайте себе сами. Сексуально озабоченных утешить! Но сначала идите все сюда и слушайте! И не говорите, что не слышали!

Буквально весь молодняк безропотно собрался возле бича Измайлова и «огромной гориллы», жуткого существа.

Пётр Терентьевич, как мог, кратко объяснил заметно отупевшим от ужаса, а возможно, и таковым по рождению, байкерам, с чем они столкнулись, и что в дальнейшем ждёт самых разумных и продвинутых из них.

– Господа, неразумные дети! – торжественно объявил Измайлов. – Вы вот сейчас пытались убить нас с моим другом, не сомневаясь в том, что сила на вашей стороне. Даже по законам формальной логики вы подлежите уничтожению. На существующий отечественный закон по уголовной ответственности я не опираюсь. Гораздо проще и надёжней опереться на движущийся трамвай.

– Мы же никого не мочканули, не убили, – вяло возразил кто-то из парней. – Только собирались… Да и нам некоторые взрослые всегда говорили, что отбросы общества – раковая опухоль нашей страны.

– Вот эти самые ваши взрослые и та самая… опухоль и есть, – просто и популярно начал объяснять Измайлов. – Они, как раз, отбросы общества, зомбированные мелкие «шестёрки» и недоумки. Но ваши наставники прекрасно знают, что благодаря очень… мудрому правлению, с конца минувшего века и по сей день, у нас появилось огромное количество людей, именуемых в общества бичами и бомжами.

Их, этих нечастных людей, обманули, и, как бы, государство оказалось, вроде, ни при делах. Впрочем, государство – совсем иное дело. Государство – это народ! И процесс, что называется, не только пошёл, как выразился один явный агент американской разведки, но и активно продолжается.

Речь Измайлова была не очень длинной, но, фрагментами, убедительной. Он говорил, правда, уже о всем известных явлениях, к которым российские мещане и простолюдины давно привыкли… Оказывается, можно привыкнуть!

Понятно, некоторые неразумные люди в России умирают, конечно же, и от пьянства, потому что им ничего не остаётся делать, и практически… сверху было рекомендовано пить, извините, водку. Но может быть, никто и не рекомендовал этого делать, так поступать. Ведь боролись же…

Но уходят в миры иные рядовые граждане и гражданки, в основном, по причине нищеты, холода, голода, социальной нестабильности, преступной деятельности новоявленных кланов… при поддержке наших, скажем так, рулевых. Не надо зарекаться! Завтра каждый, из разобщённого коллектива ныне процветающих господ, может оказаться на дне самом вонючей выгребной ямы. Земной мир меняется стремительно и зачастую неотвратимо. Никаких, прямо сказать, застоев не предвидится.

При этом не спасут его от падения никакие высшие образования и светлый, расчётливый разум и… круговая порука. Всё может произойти именно так, причём, только потому, что так сложились обстоятельства.

– Американцам ещё хуже! У них нет, вообще, никаких прав! – сказала одна из девушек, сидящая на мотоцикле. – Мы будем бороться и за то, что бы каждый Штат в США обрёл свободу и независимость!

– И вы такое говорите? – удивился Измайлов. – Далась вам эта Америка! Предполагаю, что у некоторых из вас ныне удачливые отцы и матери вышли, если не из трущоб, то из бараков! Их и сейчас великое множество по стране.

– Нам – свобода! – не унималась девица. – Им тоже… свобода!

– Ни один американский президент не позволял своему народу даже помыслить о том, чтобы, к примеру, тот же штат Аляска решил стать самостоятельным государством, – продолжал свои нравоучения Пётр Терентьевич. – Если вы полагаете, что и нынешний предводитель их шайки готов устроить в США какую-нибудь «цветочную» революцию, то в корне ошибаетесь. Они настолько зомби и рабы, что даже во время загородной прогулки не расстаются со своим звёздно-полосатым флагом. За их права бороться глупо и бесполезно. Боритесь за свои! Но необычным и надёжным способом…

– Мы в курсе, что уже очень давно Югославию натовцы разделили на множество мелких государств! – изрёк парень сидящий на колесе разбитого мотоцикла. – Они так решили, потому что сильные и крутые. Я считаю, что США – самая справедливая и демократичная страна в мире! Другой такой нет.

– Считай, любезный, что хочешь, но не каламбурь! – посоветовал Измайлов. – Вот именно! Всемирная мафия занимается переделом Земного Шара – она разделяет и властвует. Разве не так был раздроблен на отдельные княжества Советский Союз? Разве вы не видите, что тоже пытаются всемирные кланы сделать с Китаем? Тибет, уйгуры, остров Тайвань – это только начало.

Но об китайцев дядя Сэм и прочие страны, так сказать, избранные богом, сломают себе зубы. Потому что в Китае – почти истинная демократия, где человек свободен, и нет там и не будет никогда власти политического и экономического беспредела.

– Короче! То, что вы говорите, полнейший бред, – здоровый красномордый парень оказался смелым и настроенным решительно. – Я поехал домой! Мне нагадить на то, что в вашем убогом мозгу развелись тараканы и прочие… клопы!

Он и, на самом деле, завёл мотоцикл и чуть было ни исчез с места красноречивого выступления Измайлова. Но Кар был начеку.

Гмон совершил такой огромный и мощный прыжок, отбросив своим телом в сторону наглого и самоуверенно юнца, явно сломав ему обе ноги. Мотоцикл же гмон поднял над головой и с такой силой ударил об землю, что, вряд ли, кто-то из присутствующих стал бы сомневаться в том, что сей механизм не подлежит восстановлению.

– Вы будете слушать, когда я говорю и даю вам возможность пока ещё оставаться в живых, – Измайлов проявил не показную суровость.– У вас, у зобмированных, смолоду уничтоженных наркотиками, пивасиками и венерическими заболеваниями, нет другого выхода, как, именно, с нашей помощью вырваться из этого заколдованного круга, из страшной Обсервации. Скажу вам очень просто и коротко. На Земле зарождается новая человеческая раса со средней продолжительностью каждого индивида в двести-триста лет. Это гмоны!

По откровенному признанию и сообщению Измайлова, он «уже рассчитал, понял и принял своей духовной субстанцией такой неопровержимый факт… давно».

Цивилизация возникает физически здоровая, с высокой степенью приспособляемости к внешней окружающей среде, «умственно и морально чистая» и всё в таком же духе.

– Не буду чрезмерно скромным и скажу, – Пэт ударил себя кулаком в грудь, – что я, Петр Измайлов, если не бог, то, по крайней мере, апостол и явился на белый свет выполнить великую историческую миссию. Вы люди взрослые, смотрите и думайте сами. Так что, кто решил идти с нами на Байкал и сделаться таким же, как Карлос, ныне Кар, милости просим, и в путь!

– Это, батя, вирус, по моим понятиям, такой, – подал голос небольшого размера «качок» с коротко стриженым затылком, – типа СПИДа. Я понял, он передаётся половым путём или от заражённых людей через всякие чихание и кашель. Эти выродки… гмоны уничтожают человечество, а ты нам за какую-то справедливость лапшу на уши… клеишь!

– А разве такие болезни, как «Рабство», «Нищета» и «Бесправие» передаётся в вашем, так сказать, тесном круге не половым путём? – очень громко и торжественно произнёс Измайлов. – Разве вы не трахаете любыми способами нищих и несчастных? Ведь не всегда же вы общаетесь с равными себе, со «сложными» людьми. Сегодня ваши родители и вы богаты, а завтра… как знать. Придётся ведь и вам, обласканным и счастливым, плодить человеческие несчастья.

Может быть, и прав был царь Пэт, в данном случае Пётр Терентьевич? Кто ж его знает. Присутствовала в его речах, конечно же, и пустая софистика, но ведь в его суждениях разумного и рационального не так уж и мало.

Разве бесправные люди, образно сказать, рабы, рождённые даже от материально обеспеченных рабов, потом не будут гнуть спину за чашку гречневой каши на владельцев заводов, фабрик, всего того, что они отняли у народа. А жизнь человеческая изменчива: сегодня ты на коне, а завтра – под его копытами. Ведь этому безумного процессу не будет конца. Здесь, всего лишь, пока гнусное и неприличное начало…

– Так слушайте меня, братцы кролики! – не унимался Пётр Терентьевич. – И ты слушай, пацан, сравнивший путь к спасению народов Земли, указанный самим Всевышним, со… СПИДом, а мой мозг – с общежитием для тараканов! Я пока прощаю тебе твой бред! А я говорю правду. Инфекцией ВИЧ человек наказывается, карается за грехи, в конце концов, а здесь – созидание! Великое созидание всех времен… во Вселенском масштабе! Кто остается с нами?

Почти все, не задавая лишних вопросов «сдвинутому по блок-фазе бомжу», угрюмой походкой и длиной цепочкой начали «линять» из опасного места, прихватывая с собой некоторых, не очень… раненых. Остальных потом пусть забирает машина «скорой помощи». Они дадут медикам знать, сообщат, что и как.

Приводить в порядок мотоциклы стало бы бесполезным занятием.

– Скорее я построю здесь за одну ночь большую финскую сауну и публичный дом средних размеров, – угрюмо проворчал один из парней, видимо, самый смышленый, – чем за пару десятков лет, конкретно, вылечу своего двухколесного коня. В натуре, я не из тех пацанов, кто гонит пургу и за свой базар, как бы, отвечаю. Факт! А такие разговоры не для меня! Я их не понимаю.

Но пятеро, все – же, остались с Измайловым и Карлосом: двое парней и три девушки. Они решились на столь не ординарный шаг, возможно, под влиянием выкуренной ими «пятки» – анаши, от нездорового интереса к чему-то непонятному или под впечатлением от увиденного и услышанного… Но кто знает, вероятно, от жизненной безысходности. Не все так просто у молодых, даже если они очень «продвинуты».

Обсервации, которые расположены и скрыты во множествах других обсерваций, вещи страшные и навсегда постижимые человеческим разумом. Даже самый «великий диссидент», тем более, в самой «свободной» заокеанской империи знает, что ему позволено вякать только «от сель и до сель», а потому он и … «великий».

Ему даже перед его кончиной успевают внушить «рулевые» и выкормыши их, что он не продажная шкура, а борец за свободу, которая, наконец-то, пришла. Но пришла не она, а совсем другая… «тётя».

Вот тогда-то «диссидент» прекращает вякать, потому что к власти… явились-нарисовались, именно те дяди и тёти, которые его и подкармливали. Да ведь и ему, «борцу за свободу», и сказать-то больше нечего. Всё ясно. Но жаль, что не всем. Одна ложь идёт на смену другой, более изощрённой и тонкой.

– Те, кто решили нас покинуть, пусть позаботятся о своих изрядно… раненых товарищах, – предупредил Измайлов. – Если вы не поступите именно так и не заберёте с собой и лежачих… больных, то сами будете находиться в их положении. Я вам гарантирую.

Собиравшиеся уходить «с пустыми руками» парни и девушки свято поверили угрозам «долбанутого» бича, и, всё-таки, занялись теми, кто не мог передвигаться самостоятельно. Кто-то активно принялся даже за сооружение носилок. Измайлов самодовольно потирал руки, радовался тому, что хоть пять человек, но выразили желание, что называется, войти в Мир Преображения.

Буквально через полчаса все, кто не пожелал остаться здесь, в компании странных бичей, убрались из опасного места по добру – по здорову. Сложившиеся обстоятельства заставили их прихватить с собой и раненых.

– Если всё обдумали, вот и славно, братцы кролики, – сказал Измайлов всем, оставшимся с ним. – Поясняю! Вирус от Кара по воздуху, через чихание его, кашель и прочее, не передается. Только через кровь… Тут надо иметь дело только с заражёнными и ещё не перевоплощёнными в гмонов. А где искать? В общем, вы люди взрослые. А потому, подчеркиваю, братцы кролики, как ни пошло звучит, но, именно, половым путем можно достигнуть преображения.

Для надёжности он ещё несколько раз повторил, что другого пути нет.

Те, кто остались, с интересом ожидали, что же ещё мудрого и «прикольного» сообщит им Измайлов.

– Получается, я должна буду перетолкнуться пару раз с вашей огромной обезьяной, потом – с Игорьком и Васяном… Их я уже близко знаю, – глубокомысленно сказала чернявая девушка Ира. – Надька и Валька должны сделать то же самое? Так, что ли получается или не так?

– Вот именно,– подтвердил Измайлов, – только так. А вопрос о морали и нравственности, сам по себе, снимается с повестки дня. Оставим его на потом. И всё потому, братцы кролики, что именно вам выпала великая честь выполнить свою гражданскую и, вместе с тем, общественную великую историческую миссию. Вам, а ни кому-либо другому! Вы должны будете стать такими, как наш многоуважаемый Карлос и родить детей, подобных себе и ему. А чьи будут дети, не столь важно. Они – явная принадлежность Всевышнего.

– С обезьяной еще не трахалась, – призналась длинноногая, рыжая Валя. – Прикольно! Надо попробовать, но осторожно. Пацан-то большой.

– А как же, вы, Пётр Терентьевич? – поинтересовалась у Измайлова высокорослая, худая блондинка, Надя. – Как же вы лично сделаетесь новым человеком? Как вы станете гмоном? Ведь обидно же.

Парни растерянно молчали, но слушали обо всем этом с интересом.

Разумеется, что любые, даже самые светлые перемены, у людей вызывают тревогу и настороженность, особенно, у молодых.

– Вообще-то, хоть и я мессия, в какой-то степени, но зовите меня просто Пэтом. А что касается профилактического и столь необходимого всем нам совокупления друг с другом, то, я надеюсь, – с некоторой стыдливостью пробормотал Измайлов,– что кто-нибудь из девушек даст мне… кусочек счастья. Я ведь еще, вполне, даже очень… сумею.

– Я, так, сделаю это с удовольствием, – призналась Ира, – несмотря на ваш бичеватый вид, Пётр Терентьевич. Вы мне нравитесь, и очень похожи на моего дедушку.

– Так что, брателы, – оживился длинноногий, узколицый и худосочный Игорь, – прямо сейчас в групповуху и вступим! Такая есть тема.

– Я так, не готов… пока. Без желаний, конкретно, – щёлкнул пальцами толстячок Вася. – Чуть попозже всегда «за».

– Правильно мыслишь, юноша,– поддержал Василия Измайлов.– Надо потерпеть, добраться до места, до Байкала, обосноваться. Стоит учесть и такой вариант, что, наверное, кто-нибудь примкнёт к нам по дороге. Обоснуемся сначала. Построим жилище и… начнем размножаться на благо истории Земли нашей. Запомните, что мы – не шалуны. Мы – истинные патриоты своей страны! Мы обновляем её, делаем всё, чтобы она не просто существовала, но и процветала.

– Здоровски получается! – захлопала в ладоши Надя. – Мы – новые гуманоиды! Браво!

– Все верно. Неотвратимость великих перерождений уже происходит, – поддержал её Измайлов, – для новых, прогрессивных, преображённых, притом, разумных существ самое грандиозное более, чем возможно. Процесс нашего с вами перерождения в гмонов, братцы кролики, может быть длительным и несколько тяжелым, и морально, и физически, и всё надо учесть. А сейчас никакого секса! Дело серьезное, и к нему надо ответственно готовиться.

После этих слов физиономия Карлоса стала печальной, потому что он хотел: «сейчас и очень много и долго…». Да, Измайлов, самым серьезным образом, брал над ними власть. Перемены в их жизни наступали стремительно. Пэт, то есть Измайлов, приказал им выбросить в речку свои мобильные телефоны. «Все телефонные связи с внешним миром категорически запрещены!».

Молодежь подчинилась Измайлову беспрекословно, и он остался доволен. Так возможность каждого из них позвонить маме или папе осталась, как говориться, за бортом суровой и не очень предсказуемой жизни этих парней и девушек. Начиналось не понятное, но интересное будущее.

Прошло несколько томительных часов, и самолет приземлился на одном из провинциальных аэропортов незнакомой страны. В считанные минуты всю поклажу перегрузили с борта «Ила» в «Боинг», с плотно задраенными окнами.

Простившись с приветливой бортпроводницей, помахав ей руками на прощание, воины Международной Армии вошли в четырёхэтажное здание, вероятно, подменявшее на заброшенном военном аэродроме и гостиницу, и диспетчерскую, и другие службы. Но, скорей всего, довольно большой отель был построен здесь совсем недавно. Ясно, что этот посёлок – своеобразная перевалочная база.

К ним подошел старый негр в белом костюме, широкополой шляпе.

– Господа, ставлю вас в известность, что мы решили обойтись без посадки вашего самолёта в Египте. Планы изменились. Вы на территории самой свободной и демократической страны! – сообщил он всем по-английски. – Это Соединённые Штаты Америки! Поздравляю! Но не могу сказать, в каком месте приземлился ваш самолёт. Время такое, неспокойное.

По лицам некоторых новобранцев можно было прочитать, что их особо не воодушевили слова афроамериканца. Любой самолёт, в конечном счёте, где-то приземляется. Пролетели, вероятно, в целях безопасности мимо Египта. Что ж, пусть будет так. Абсолютно все обратили внимание на огромный развеивающийся звёздно-полосатый флаг над бетонном козырьке, над парадным входом в отель. Такие же флаги красовались и на нескольких телеграфных столбах.

– Уже совсем скоро наступят сумерки, и, если угодно вы можете заночевать тут, – сказал негр. – Двери в отеле открыты. У каждого из вас не большой, но отдельный номер. Со всеми удобствами.

– К черту отель! – возразил Люсьен. – Летим дальше!

– Как считает большинство? – поинтересовался негр. – Имеется ли другое мнение?

– Полетим сейчас! – ответил за всех Рустам. – Чего тут ждать?

– Очень жаль, господа! – сказал негр. – Но вам придётся до утра остаться здесь. Так надо. В целях безопасности. Рано утром ваш «Боинг» поднимется в воздух. Места хватит всем. Сытный ужин подадут каждому в номер. Проходите в здание отеля! взлетает.

– Почему не сейчас вылетаем? – спросил Рустам. – Какая безопасность? Чего время терять!

– Ожидаем прибытия ещё двух самолётов,– отчитался перед ним негр и белозубо улыбнулся. – Прошу вас, будьте терпеливы!

Тут все они обратили внимание на то, что их, «сугубо гражданских людей», в аэропорту не семеро, а где-то более семидесяти. Все говорили на английском языке, как и положено, но Виктор чувствовал, что кроме них с Рустамом и Григорием, есть тут еще люди из России.

Негр гордо и, вместе с тем, вальяжно удалился. Новобранцы неторопливо начали входить в фойе отеля.

– Кажется, на самом деле, затевается что-то серьезное, – с некоторым волнением предположил Рустам, – народ собирается. Я уверен, что все они – офицеры.

– Ты боишься. Рустам? – усмехнулся Григорий. – Жить хочешь?

– Если будешь меня так жёстко опекать, – на полном серьёзе предупредил Рустам, – я принародно начищу тебе физиономию. Мне плевать на твои познания в каратэ! У меня свои приемы и философия!

– Вы с ума сошли, мужики! – сказал Виктор. – Не хватало нам еще покалечить тут друг друга. Да и делить здесь нам нечего.

Григорий промолчал. Его железной выдержке можно было позавидовать.

Один из «гражданских», одетый почти так же вычурно и пёстро, как Виктор, на ломанном английском языке спросил:

– Вы не из России?

– Мы, – ответил Рустам, – со всей Земли – матушки.

– Я Робертино, – представился незнакомец. – А вы?

– А-а, итальянец! Понятно. А я – Григорий. Очень приятно, – Григорий протянул ему руку. – Все мы – люди…

– Я такой же итальянец, как вы – папуас, – сказал незнакомец. – Меня Робертом звать по-настоящему. Родом из-под Рязани. Родители – крестьяне тёмные, вот и дали мне непонятное имя. Но я привык.

– Всякое имя прекрасно, – утешил его Виктор. – Значит, здесь по именам невозможно определить национальность?

– Конечно. Со мной из-под Москвы, к примеру, летит Эжэн, сообщил Робертино. – Его Женькой зовут, Евгением. Понимаете? Классный парень. Ему сказали в его воинской части: «Будешь Эжэном, так надо. Чем больше путаницы, тем больше и секретности».

– Хорошо, – холодно сказал Рустам, – мы тебе верим, Робертино. Я – Рустам.

– Виктор,– сообщил своё имя Ковалёв.

– Буду нем, но Эжэну о вас доложу, – сказал Робертино. – До завтра!

Счастливая улыбка сияла на его лице.

Приветливо помахивая рукой и озираясь по сторонам, он затерялся среди других переодетых в гражданскую одежду добровольцев.

– Кто заставил нас играть в секретность? Почему? Зачем? Мы ведь всё и обо всё знаем. Потом, разумеется, мы поймём нечто большее. Но не поздно ли будет? Мне стыдно за это перед самим собой, перед всем Миром, – негромко сказал Рустам. – Неужели готовиться очередное коллективное преступление перед человечеством? Со стороны отдельно взятых господ.

– Пустое говоришь, – сказал Григорий. – Я тебя не понимаю и не пойму. О каком преступлении можно рассуждать, когда собираются в единое целое международные воинские силы? Это добрый знак и факт. Гмоны и те, кого уже невозможно излечить, должны быть уничтожены. А всемирное зло, Рустам, давно уже объединилось. Не сто, не двести лет тому назад, а гораздо раньше.

– Все тайное, так или иначе, рушится в простом человеческом общении, – сделал вывод Виктор,– особенно тогда, когда ты после боя недосчитаешься кого-то из своих товарищей, однополчан, если так можно назвать разноязычных людей специального подразделения – Международной Организации Безопасности. Здесь уже нет никакого секрета. Я прочитал об этом в инструкции, которую, якобы, случайно подала мне в самолёте, вместе с чашкой горячего кофе, стюардесса. Всё у них продумано.

– Правильно, – мрачно пошутил Григорий, – готовиться к смерти надо… плавно, а не судорожными скачками.

Впрочем, они все знали, на что шли. Да ведь здесь им, как раз, интересы России и придётся защищать и отстаивать, её народ и свободу.

Гостиничные номера воинов, прибывших на борту «Ила-86», располагались на втором этаже. Каждый был волен выбирать номер по своему вкусу. Виктор ощутил, как к его локтю прикоснулась чья-то рука. Это был рыжеволосый и низкорослый портье, лет тридцати в синем полотняном костюме.

– Мне велено передать вам на словах, сэр, – сказал он на английском языке, – что вас на той стороне здания отеля, в беседке, прямо сейчас ожидает господин по важному делу. Вероятно, это касается нынешних, не совсем приятных событий. Не моё дело.

– Благодарю вас, – ответил Виктор. – Я приму вашу информацию к сведению.

Разумеется, Ковалёв не собирался никуда идти, понимая, что это может быть организованная провокация. Но вдруг он вспомнил, что ему потребуется выполнить одно или два поручения от представителей внешней разведки органов ФСБ. Непременно, надо было отправляться на эту встречу с неизвестным субъектом.

Своим попутчикам он сказал, что минут десять-пятнадцать побудет на улице, подышит свежим воздухом. В любом случае, Виктор был готов и защитить себя. Пока при нём не было даже пистолета, но умелое применение специальных приёмов рукопашного боя – тоже оружие и порой довольно эффективное.

Он направился в сторону самой дальней беседки, слегка освещённой. Уличные фонари здесь имелись, в очень небольшом количестве. Да и зачем? Вряд ли кто-нибудь из прилетающих сюда воинов-интернационалистов имел желание рассиживаться

за пределами отеля на скамейке и, вообще, покидать пределы гостиницы.

Из беседки раздался голос:

– Прошу вас говорить вас очень тихо и только по-английски.

– Я узнал тебя по голосу, Ломов, – с удивлением произнёс на заокеанском языке Ковалёв. – Но как всё это понимать? Что за цирк?

Обниматься они не стали, только крепко пожали друг другу руки. Кирилл Васильевич был одет во всё чёрное: костюм, рубаха, туфли…

– Я рад тебя видеть, Виктор, – сказал он. – Но, имей ввиду, что сейчас и до конца своих дней я – житель Вашингтона Дейв Олден. Документы у меня неподдельные, самые настоящие. Дело техники. Думаю, что тебе не интересно знать, чем я занимаюсь в столице США. Работаю, как законопослушный гражданин…

– Да ты, вероятно, и не Ломов. Я уверен, что у тебя множество имён и фамилий. Я понимаю, но…

В сердцах Виктор высказал всё, что думал по этому поводу. Оказывается, мнимый Ломов. Этот добрый, компанейский и даже в чём-то наивный человек оказался разведчиком ФСБ. Не было сомнения в том, что он подружился с Виктором только с той целью, чтобы тот в перспективе, именно, Ковалёв выполнил специальное задание.

Но новоявленный (или постоянный) Дейв Олден коротко заверил Виктора в том, что дорожит его дружбой. А внедрился он в их часть только с той целью, чтобы найти офицера, способного выполнить важное государственное задание. Командир дивизии Ягодин об этом ничего не знает, поэтому на него тоже обижаться не следует.

На очень короткое время Олден приехал сюда, на пересыльный пункт, якобы с той целью, что повидаться со своей невестой, будущей женой Синди Копорс. Но не просто повидаться. Завтра же он заберет её отсюда, и они улетят подальше от опасных мест. Всё чётко и логично. Комар носа не подточит. Впрочем, при старании и желании больших американских чиновников и влиятельных господ из самой мелкой мухи можно сделать слона и наоборот. Таковы особенности заокеанской демократии.

– Я не имею даже малейшей возможности, – пояснил разведчик Ковалёву, – появится в месте активных боёв с гмонами и перерождающимися людьми. Поэтому тебе, Виктор, придётся выполнить это задание.

– Что я должен сделать? – спросил Ковалёв. – Добыть какие-то секретные сведения?

– Ты, по-возможности, очень осторожно и незаметно должен ликвидировать командира полка Международной Организации Безопасности, которого зовут просто и коротко Джек.

– Но воинских частей здесь, по моим предположениям, господин Олдмен, в тех местах немало. Где я встречу этого самого Джека?

– Ты будешь служить под его началом, Виктор. Понимаю, что дело опасное. Но постарайся не совершить ошибки и сохранить ошибки.

– Это очень сложно сделать незаметно, Кирилл.

– Твоя основная задача – не гмонов убивать, а расправится с этим негодяем. У меня в Вашингтоне тоже найдётся немало дел. Пойми, что самые страшные монстры на Земле – это зажравшаяся политическая и военная клика. Когда мы разделаемся с гмонами, нам придётся наводить порядок в Северной Америка. Они обнаглели. Пора их поставить на место.

– Как ты узнаешь, что я выполнил задание?

– Об этом мне станет известно сразу же. У меня есть возможность.

Виктор, конечно, понимал, что в данной ситуации он не должен задавать лишних вопросов. Но, всё же, он спросил, за что он должен будет ликвидировать этого самого Джека.

Немного подумав, Олдмен-Ломов коротко сообщил о том, что этот самый Джек в звании майора сухопутных войск США уже давненько перешёл на гражданскую службу, в ЦРУ. Это, пожалуй, основная структура в американской разведывательном сообществе. Сборище отпетых негодяев, и среди них очень заметное место занимает Джек, который по странным, их государственным соображением стал командиром одного из мобовских полков. Вор, убийца, провокатор, человек без совести и чести… Но умеет изобразить из себя «своего парня», простого и даже доброго.

Настоящее имя и фамилия этого негодяя Кайл Тернер. Под его руководством фашиствующие элементы одной совершили на территории России несколько террористических актов. Были жертвы. Кроме того, этот самый Тернер, уже более восьми лет, как гражданский сэр, занимался с несколькими негодяями кражей российских граждан на территории стран, по сути, сателлитов и, можно сказать, колоний США, Этих людей незаконно держат в тюрьмах этой «демократической» страны.

– Короче говоря, этого господина следует ликвидировать, – сказал Олдмен-Ломов, – Но при этом, Виктор, будь осторожен. Подлость и непредсказуемость англосаксов не знает границ. А теперь иди и не поминай меня лихом!

Он обнял Ковалёва.

Ранним утром «Боинг» доставил новобранцев к месту назначения. Пробежав по бетонной полосе, он остановился у трехэтажного белоцветного здания. Все это добровольцы увидели только тогда, когда выходили из самолета, окна которого были наглухо задраены. Встречало их человек восемь-девять в гражданской одежде, вооруженных с ног до головы. Лица их были, скорее всего, угрюмы, чем приветливы.

– Давайте быстрее разгружаться, ребята, – сказал торопливо один из встречающих, – мы вам поможем. Оружие и боезапас иметь при себе, минимум три осколочные гранаты, у кого они имеются.

Виктор сделал все быстро, узнав по специальной маркировке свой багаж среди других. Один автомат у него был уже собран, пистолет тоже, почти под рукой. В чемодане оказалось два подсумка с «рубашками» и, отдельно, с запалами. Так что Ковалёв прихватил с собой в дорогу не три, а шесть гранат.

Поднимая буро-желтую пыль, к месту посадки самолета подъехали бронированные грузовые машины. Свой багаж новобранцы (а их было 100-120 человек, можно сказать, рота) загрузили за считанные минуты. Прибыли и боевые машины пехоты, не заставили себя долго ждать. Эта техника напоминала БМП ещё советских времён.

Во время движения Ковалёв какоё-то время разглядывал в одну из бойниц военного бронированного транспорта, которая находилась рядом с ним, жёлто-коричневые песчаные долины. Они были практически безлюдными и унылыми. Заброшенные селения. Неприятное единообразие.

Виктор надёл на голову специальный шлем, пристёгнутый ремнями к правой стороне металлического сидения-кресла. Понятно, что это нехитрое приспособление служило для просмотров самого различного видеоматериала. Он не стал выбирать что-то особенное. Нажал на первую же кнопку. Решил посмотреть короткометражный фильм, основанный на реальной основе. Одна из голливудских студий, видимо, сняла его по специальному военному заказу.

С помощью специального экрана, вмонтированного во внутренность шлема, Виктор сразу же оказался, как бы, на месте событий.

…Перед его глазами появились опустевшие улицы небольшого южного города. Объеденные и раздавленные трупы, разоренные магазины, перевернутые киоски. То и дело слышались истошные крики людей. Трудно поверить, что когда-то, не так давно, красивый южный город был одним из богатейших и процветающих в мире. Да этот, можно сказать, короткий киносюжет, рассказывал о зверствах гмонов.

Всюду бродили двухметровые человекообразные существа, густо обросшие черно-синей шерстью. Они были, пожалуй, чем-то средним между гориллами и людьми. Жадно обгладывая оторванные руки и ноги жертв, они довольно урчали. Возможно, это были документальные кадры. Ведь снять материал и чисто записать звук можно с помощью специальных трансфокаторов на большом расстоянии. Во всяком случае, это возможно во время натурных съёмок. Кое-что не сложно домыслить, поработать видеокамерой в павильоне.

С интересом и даже волнением Ковалёв наблюдал за событиями, происходящими на компактном киноэкране.

На дорогу-большак выбежала молодая женщина, вероятно, пытаясь проникнуть из дома в дом. Ей кричали из окна второго этажа дома на той стороне дороги.

– Быстрей, Розалия! – не сказал, а громко крикнул, высунувшись, из окна мужчина, держа в руках ручной пулемет. – Быстрей!

– Ро-за-ли-я!!! – истошно завопила с балкона женщина, закрыв лицо руками.

Раздался и детский плач. Это крики родителей напугали их маленьких сыновей-близнецов.

А Розалию, родственницу, знакомую или служанку, двуногие чудовища разорвали на глазах очень немногочисленных свидетелей. Кровь фонтаном ударила в ствол пальмы, внутренности упали к её подножью.

Мужчина, в гневе, начал стрелять в двуногих хищников. Он делал это неплохо. Но чудовищ изрядное количество – несколько сотен. Да и были они не такими уж неразумными. Некоторые из них ломали дверь в подъезд, иные ловко взбирались по каменным уступам на второй этаж.

– Агни! – крикнул мужчина жене, на мгновение, прекратив стрельбу. – Быстро с мальчиками в машину! Во двор! Торопись! Машина во дворе! Я задержу их!

Он начал яростно обстреливать двуногих чудовищ, но кончились патроны в рожке-обойме. Пулемет стал никчемной игрушкой. Мужчина бросил его в разъяренных гмонов.

Дом одного из фермеров в Обсервации плотно окружили двухметровые человекообразные чудовища. Семья его – жена, малолетние дети и он сам – прятались на третьем этаже дома. Время от времени фермер и его жена постреливали из винчестеров в сторону почти разобранной над ними крыши и вниз, из широкого окна.

Одна из лохматых жертв, убитая выстрелом наповал, грохнулась вниз, проламывая своим мощным телом кровлю дома. Труп двуного зверя чуть не убил одного из детей.

– Какой страшный, – маленькая девочка, прижавшись к отцу, дрожала от ужаса. – Папа, а, правда, что они нас съедят?

Отец ничего не ответил, а только погладил дочь по голове.

Конечно же, отстреливаться бесполезно. Со всех сторон – чудовища. Они уже разорили в округе несколько домов, убили и сожрали множество людей. Но потом фермер, подумав мгновение с любовью и жалостью посмотрев на девочку, успокоил её:

– Нет, не съедят, деточка.

Он отсутствующим взглядом посмотрел на плачущую жену,– обратился к маленькому сыну. – Джеки, мальчик мой!

– Что, папа? – ребёнок посмотрел в глаза отцу, мальчуган был чуть постарше сестры. – Что ты хотел мне сказать?

– Да простит нас бог! Джеки, поверни рычажок вон на той зеленой игрушке, – сказал торопливо отец. – Быстрей! Впрочем, я сам.

Фермер вырвал из рук сына прибор дистанционного управления, резко надавил пальцем на флажок-рычажок и … раздается взрыв мощной силы. Густая пыль, кирпичи, доски, куски мяса взлетели высоко к небу.

Вот, пожалуй, и всё, что запомнилось Виктору. Очень короткий, но, в какой-то степени, познавательный и полезный для службы в особых условиях видеосюжет, наверное, частично документальный.

Их автоколонна двигалась от военного аэродрома по горно-песчаной пустыне, иногда проезжая мимо небольших оазисов с пышной растительностью. Большие пёстрые птицы сновали в зелени широкой и мясистой листвы деревьев и гигантских трав, толстые медно-черные змеи, свернувшись кольцами, отдыхали в прохладных тенистых местах.

Ослепительно яркое солнце тонуло в высоком небе, словно захлебывалось волнами знойного воздуха.

Колонна въезжала в расположение части, которая квартировала среди небольших серо-коричневых гор и белых песков с островками южной растительности. Но дальше, за пределами военного городка, от диковинных деревьев, кустарников и трав было зеленым-зелено.

В это время, где-то рядом, совсем не далеко от дороги, по которой следовала в расположение части автоколонна с новобранцами для международной Армии, происходили, вполне, обычные события для этих мест.

С десяток двухметровых человекоподобных монстров брали в кольцо двух отстреливающихся молодых воинов МОБ. Но силы были неравными. Крики, кровь, оторванные части тел… Этого, конечно же, Ковалёв и его сослуживцы, братья по оружию, видеть не могли. Всё у них было впереди.

Колонна с новобранцами-добровольцами, наконец-то, прибыла на место.

– Трудно поверить, что это Флорида, – с грустью сказал кто-то из новоявленных легионеров МОБ, выходя из бронированной машины.– Я когда-то хорошо знал эти места, а теперь… унылый пейзаж, украшенный тишиной.

– Ты прав, солдат, – согласился с ним один из встречающих, – но только гробовая тишина – не очень хорошее украшение. Но и она здесь временна. Скоро все произойдёт…

– Здесь будет шумно? – переспросил другой новичок-доброволец. – Но в это трудно поверить. Я не могу этого себе представить.

– Молчи! Командиру нашего полка Джеку все известно, – осадил сомневающегося добровольца встречающий. – Спросишь обо всём у него. Но лучше будь благоразумен, и не о чем не спрашивай. Стреляй, режь, убивай… Это теперь твоё основное дело.

Но совсем недалеко стал слышаться дробный стук автоматные очередей и разрывы снарядов и мин. Вот и наступил конец тишине.

Утренний зной нагрел броню боевой машины так, что невозможно было, притронутся к ней рукой.

– С прибытием, – тихо сказал сам себе Виктор. – Слава богу, на месте. Что ж, повоюем.

Подвезли их прямо к одной из полковых казарм-отелей, к дугообразному трехэтажному зданию, которое нелегко было бы взять штурмом.

За расположением части, за трёхметровой по высоте оградой, оплетённой колючей проволокой, тянулись глубокие траншеи, за ними, квадратами, – минные поля. И кругом, насколько хватало глаз, и влево, и вправо, – сторожевые вышки.

После плотного завтрака новобранцев собрали в просторном зале соседнего здания, в корпусе отдыха. Перед собравшимися появился неопределенных лет человек, с большим удлинённым черепом, с мутно-серыми глазами, почти навыкать. командир полка Джек.

– Обучать вас, как я понимаю, господа, – наигранно весело сказал Джек, – стрелять, давить, душить и прочее, не будем. Надеюсь, вы умеете это делать. Там увидим, кто на что способен. Но надеюсь, что здесь собрались лучшие из лучших.

– Может быть, вы, всё же, нам расскажете, где мы, кто мы и чем будем заниматься?! – Рустам, как обычно, был раздражителен и нетерпелив. – Мы же не куклы-марионетки. Во всяком случае, не в такой степени. Хочется в это верить.

– Если вам хочется, так и верьте. Но советую проявлять выдержку, – с сарказмом ответил Джек. – Вы прекрасно знаете, что находитесь в Штате Флорида. В курсе того, кого следует убивать. Не сомневайтесь, что всё необходимое узнаете и не за один день. Это пока первоначальная вводная беседа.

Джек гарантировал, что кто-то из воинов, вновь прибывших сюда, станет командиром. Выбор будет делаться не на основе звания каждого. Каждый человек будет оцениваться по его личным возможностям и практическим успехам.

Не забыл он сказать о том, что в его полку Международной Организации Безопасности принято обращаться друг к другу на «ты», запросто. Надо привыкать добровольцам к свободной манере поведения и общения. Но командир полка с сожалением констатировал, что некоторые, даже из старослужащих, еще не привыкли к такому порядку. Но это и не столь важно.

– Я не собираюсь никого из вас делать американцем, – сурово заметил командир полка. – Это невозможно, да не нужно. Сами знаете, что США – самая великая и демократичная страна, и в ней проживают, без преувеличения особые люди. Вам, особенно, русским, стать такими, как они, будет нелегко.

– Это верно, господин Джек, – иронично заметил Рустам. – Здесь не возникает никаких проблем. К примеру, россиянам похожесть на американцев нужна, как мёртвому припарки. Мы намерены здесь воевать не за ваше… странное величие, а за интересы России.

– Не будем, воин, спорить о том, что бесспорно, – оборвал Рустама Джек. – Вы даже здесь не для того, чтобы обсуждать, кто виноват в сложившейся ситуации. Вы – мобовцы, которые прибыли сюда воевать, а не вступать в полемику со своим командиром.

Джек продолжил. Сказал, что все они здесь, кроме него и нескольких человек, должны будут прослужить на территории Флориды всего один год. Срок службы может сократить только смерть воина или его ранение.

Понятно, что не все вернуться домой. Так что, по возможности, каждому следует стараться, по-возможности, беречь себя. Задача не очень простая, но… выполнимая. Как говорится, попытка – не пытка.

– Знакомьтесь! Ваш ротный командир Вьюни! Человек бывалый, – представил воина, стоящего в стороне, одного из числа старослужащих. – Вот он и проведёт перекличку, для порядка. А потом уже окончательно решите, кто с кем хочет служить. Думаю, в своей роте разберетесь самостоятельно. А я пока займусь текущими делами.

Сказав это, Джек вышел из большой комнаты отдыха, и все обратили внимание на хмурого, неулыбчивого Вьюни, со шрамом на лице.

Он поднялся с места, неторопливо взял со стола несколько листов с отпечатанными на них именами, и сказал:

– Командиры взводов и отделений у вас, в нашей роте, назначаются воины из числа старослужащих. Называю их имена. Первый взвод – Айзек, второй – Рольф, третий – Николай. Они уже изрядно повоевали. Начинаем перекличку. Первый взвод. Артур!

– Я!

– Степан!

– Я!

– Беркли!

– Я!

Перекличка прошла быстро, и второй взвод, в который был записан и Виктор Ковалёв, собрался в большой тенистой беседке, обвитой виноградными лозами и плющом. Многие сидели в свободных позах.

Невозмутимый и подтянутый командир взвода Рольф, глядя в раскрытый блокнот, громко произнёс:

– Меня вы, надеюсь, запомнили? Повторю еще раз. Я командир вашего второго взвода Рольф! Продолжаем! Теперь зачитаю имена всех, кто вошел в третье отделение второго взвода. Командиром у вас будет Мак.

С места привстал толстый, добродушный человек и раскланялся.

– Все, кого сейчас назовут, – между прочим, заметил Мак,– сегодня же обязаны вшить в правую часть воротника рубашки, повседневной одежды жетоны – литеры. Это сгодится на тот случай, если лицо вашего трупа, то есть, тела будет обезображено. Возможно, кто-то останется совсем без головы. Согласитесь, что некоторым она… без надобности.

Кто-то глубоко вздохнул после этих слов, кто-то засмеялся.

Ральф предупредительно и серьёзно сказал:

– Мак – строгий командир, ловкий бесстрашный воин. Внешность, сами понимаете, как правило, бывает обманчива. Он только с виду очень добрый и застенчивый.

Некоторые опять засмеялись, принимая сказанное за шутку.

– Слушайте! Перечисляю всех остальных, – объявил Рольф, – то есть воинов из третьего отделения второго взвода. Виктор, Григорий, Рустам, Поль, Жан, Пьер, Люсьен, Робертино, Эжэн, Урхо, Франк! Как видите, мы учли ваши пожелания. Кто с кем хочет, тот с тем и служит. Это нормально.

– Мне все равно, – пожал плечами Григорий. – Особой разницы не вижу.

– Значит, и твое пожелание, солдат, принято к сведению. А пока все свободны до утра!

Никто не стал задерживаться в беседке. Каждый из новобранцев МОБа не прочь был немного отдохнуть и обсудить с товарищами происходящее.

Небольшая, но вполне уютная комната, какие тут, буквально в целях экономии полезной площади, имелась у каждого добровольца, вполне, устраивала Ковалёва.

Виктор сидел за небольшим столиком, пододвигая пепельницу Рустаму.

– Кури, Рустам, – предложил Виктор. – Будь, как дома.

– Да я не так и давно дымить-то начал, – признался Рустам, закуривая. – Сам не знаю, почему я пристрастился к сигаретам. Чем старше становлюсь, тем все больше нервы шалят. Сделался эмоциональным и взрывным…

– А я был вспыльчивым только в детстве. Ходил постоянно в шишках и ссадинах. Доставалось мне, но и я в долгу не оставался. Я детдомовский, – с некоторой грустью сообщил Виктор. – Я уже тогда привык к однообразию одежды. Мы все одевались почти одинаково. Я, считай, всю жизнь в форме. Мне сейчас дико находиться в гражданской одежде. Порою кажется даже, что я, как будто, голый.

– Не обижайся, но многие из тех, кто вырос без родителей, до конца жизни считают, что государство, общество, все люди им очень и очень многое должны. Иные из них так и живут: вынь да положь.

– Я совсем ни из той, как говорится, оперы, Рустам. Я считаю, что я обязан государству, которое подняло меня на ноги, воспитало. Прежде всего, Российская Армия. Я же тебе говорю, что в гражданской одежде чувствую себя так, как будто меня раздели и выставили перед всеми на показ, на посмешище.

– Думаю, что здесь у тебя… странное ощущение продлиться не так долго. Да и какая разница! Наша форма в нас самих. Она растворилась в нашей крови и стала частью содержания. Мы рождены приказывать и подчиняться. Говорят, что мы приехали сюда бороться со злом. Но, может быть, как раз, здесь, в частях МОБ и творится вселенское зло. Нам и знать-то о многом не положено. Скажи, что я не прав!

– Ты не прав, Рустам, хоть и старше меня по возрасту и по званию, но ты не прав. Иногда невозможно отличить зло от добра, просто никак не получается… отличить. Честно говорю, Рустам, я всегда доверяю начальству. Если командир решил поступить так, а не иначе, значит, он уверен, что его приказ послужит добру.

– Пустое говоришь, Витя. С твоих позиций легко оправдать любого преступника, но можно ведь и обвинить. Пойми, что добро чувствует душа, а зло она не воспринимает. На то и душа в человеке, чтобы различать, где черное, а где белое. Мне кажется, что я погибну здесь. Я чувствую, душа моя чувствует.

– Плохо, что ты так думаешь, так считаешь. Ты уже не подсознательно, а сознательно готов к самому худшему.

– Одно дело умереть, защищая Родину. Но совсем другое…

– Но ведь, находясь здесь, мы тоже защищаем интересы России. Мне это сказал мой комдив перед отправкой сюда.

– Кто знает, может быть, я не прав, – голос Рустама звучал тихо. – Мне кажется, что я погибну здесь, на этой, по-своему несчастной, американской земле. Не подумай, что я боюсь потерять свою шкуру. Но не хочу, не желаю погибнуть, что называется, не за понюшку табаку.

– Из тебя поплыла сплошная мистика, Рустам, – Виктор положил руку на плечо товарища. – Ты еще сто лет проживешь, в этом я уверен. Цени жизнь! Она и есть тот самый промежуток между рождением и смертью.

– Иные старые люди говорят, что рождение человека на Земле и есть смерть, а смерть земная – самой настоящее рождение. Но оставим метафизический вздор! Ты меня не понял, Виктор. Я повторяю. Я не боюсь умереть. Мне страшно, что моя смерть, а значит, и жизнь, станет смешной и нелепой, и еще страшней, если она окажется… позорной.

– Согласен. Погибать надо достойно.

– Потому и постараюсь, чтобы ничтожной и позорной моя смерть не была. Впрочем,– откровенно сказал Рустам и встал с кресла,– тебе пора отдыхать. Мне тоже время спать. Не буду мешать. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

После ухода товарища по оружию и по борьбе с гмонами Виктор долго не мог заснуть. Мысли перемешивались. Одна обгоняла другую. Вспомнил о Лиде. Вздохнул, понимая, что расстались они друг с другом не очень хорошо. Так не должно было быть. Но того, что случилось, не вернёшь, минувшего не изменишь.

Конечно же, его волновала недавняя встрече с Олдменом-Ломовым. Для Виктора было открытием то, что, оказывается, его главная задача – не борьба с гмонами, а ликвидация командира их мобовского полка, заносчивого и хитрого Джека, то есть Кайла Тернера, который немало бед принёс россиянам. Да разве же только он один? Пакость за пакостью… Но старания «мечтателей» из Белого Дома, их европейских сателлитов, непременно, найдут на свои задницы кучу приключений. Не воевать с Россией, а просто ссориться с Россией весьма и весьма опасно.

Но они, неразумные, суют свои носы туда, куда не следовало бы. Одних только американских биологических лабораторий вокруг России многие десятки. Возомнили себя властителями мира… «Как же мне умудриться ликвидировать этого типа, – подумал Ковалёв, – и при этом ни попасть в поле зрения опасных субъектов. Без сомнения, они приглядывают здесь за российскими офицерами».

Командир полка МОБ Джек рассказывал роте новобранцев, как он выразился, «о самом главном»:

– Участок боевых действий на данный момент для вас, для вашей роты, оборона и охрана – территории, идущая вдоль ограждения между небольшой рощей под условным название «B» и серой скалой-высотой «834». Расстояние солидное – пять километров. Но это на сегодня. В любой момент ситуация может измениться.

Джек доложил и о том, что всё, происходящее здесь, хранится в тайне от человечества… чтобы не возникало ненужной паники. Впрочем, немного подумав, Джек заявил, что дела обстоят совсем иначе. То, что происходит теперь в самых разных частях света, не может быть ни для кого тайной за семью печатями. А вот, к примеру, здесь, во Флориде, образовалась страна под условным и практически кодовым названием «Обсервация».

Она насчитывала примерно десять миллионов человек, а может быть, теперь и гораздо меньше. Но уничтожить надо всех! Совсем уже не важно, что они – граждане США. Их участь и общая судьба предрешены.

Задачу по уничтожению гмонов, заражённых вирусом ВАМ, да и, в принципе, всех людей на этом участке взяло на себя довольно многочисленное специализированное подразделение, точнее, специальная Армия МОБ. На её вооружении имелось не только стрелковое оружие, танки, артиллерия, авиация, но и … ракетные установки.

– Минометы и автоматические гранатометы тут применяются так же с успехом, – дополнил свой рассказ Джек. – Успешно нам помогают решать тактические задачи беспилотные летательные аппараты. У нас этим занимаются две специальные роты. Это американцы, проверенные офицеры. С вашего позволения, мы имеем право на то, чтобы кое-что держать в тайне от иностранцев, особенно, русских и китайцев. А вы – пехота. Это почётно и ответственно. Перед вами стоят сложные и важные задачи.

Командир полка Джек ещё раз напомнил новобранцам, что не совсем официально оккупированная монстрами территория называется Обсервацией. Как ни прискорбно, но она расширяется и наступает не только на США, но и на весь мир.

– Получается, что мы, наш полк и вся Армия МОБ, тоже, в какой-то степени, обсервация, – сделал предположение Франк. – Место, из которого просто так не выйдешь. Полное отсутствие свободы.

– Вопросы потом. Договорились? Но странный вы и наивный человек. Вы что, на самом деле, верите в какую-то эфемерную свободу человека, тем более, военного? – громко сказал Джек. – Глупость! Сказки, которые очень приятно слышать миллиардам обывателей Земного Шара.

– Кто же свободен? – спросил Франк. – Есть ли такие люди?

– Свободны те, и то весьма относительно, у кого в руках сосредоточены власть и деньги, – откровенно заявил Джек. – Но, в принципе, они такие же куклы-марионетки. Они кажутся сами себе свободными, пока стечение жизненных обстоятельств не держит их на верёвочках. А хотите быть свободными, потребуёте, чтобы вас освободили от верёвочек, с помощью которых вами управляют.

– И что же произойдёт? – Франк оказался очень въедливым и любознательным. – Что с нами будет тогда?

– Ничего страшного, доложу я тебе, – Джек очень внимательно и с досадой смотрел на Франка. – Ты просто подохнешь от переизбытка собственной свободы! Ты не будешь никому нужен, потому что не умеешь подчиняться и подчинять! Марионетка, которой никто не управляет, просто хлам.

В данном случае с Джеком трудно было не согласиться. Ведь ярко демонстрировал свою личную несвободу, давая понять, что гораздо больше, чем многие, зависим от чиновников, стоящих над ним, и обстоятельств, жутких и непредсказуемых. В экстремальное время неуёмных и глобальных перерождений о какой-то там свободе даже думать нелепо.

Если вы желаете быть свободным, находиться вне какой-либо обсервации, то есть страны или региона, то валяйтесь, как кусок дерьма у обочины дороги. Вот это и есть истинная свобода! Такое сравнение применимо к любому человеку, к нищему и магнату. Но если вы, на вашу беду, сказочно богаты и обладаете почти неограниченной властью, то вам не дано даже на мгновение постичь, что такое свобода.

Вы запихали самого себя, а возможно, и потомков своих, в тесную клетку, в которой вам и вашим любимчикам суждена оставаться до гроба. Но это ваш выбор, поэтому никто не виноват в том, что вы решили стать… особенным.

В том случае, если вы считаете, что земной мир устроен несовершенно и крайне не справедливо, то все свои претензии и жалобы направляйте не президенту, не королю, не эмиру, ни к кому-то конкретному политическому руководителю, а к самому Господу Богу.

Но он, простите уж, не пожелает вас даже слушать. Вы ведь просто мельчайшая часть энергии, которую он распределяет и перемещает в пространстве Мироздания так, как ему нужно. Но это не прихоть Всевышнего, а великий творческий процесс, и он тоже далек от… свободы. Её поглотила бесконечная и бессмертная… обсервация.

Так считал Джек. Да и не один он. Многие разделяли и поныне разделяют с ним эту точку зрения. Особенно те, кто не просто категорически запрещает называть собак собаками, но и подводит «говорунов» под солидные тюремные сроки. Фантастика!

В кабинете генерала Ягодина Лидия вела себя довольно смело и уверенно.

– Да вы присаживайтесь, Лида, – Ягодин был любезен и приветлив. – Так, кажется, вас зовут? Впрочем, я знаю, как.

– Нет, спасибо. Рассиживаться мне некогда, – сообщила она. – Лейтенант Виктор Ковалев – мой жених. Если я не имею права знать, где он находится, то могу же, в крайнем случае, написать ему письмо.

– Можете. Пишите. Интернета в тех местах давно нет. Не действует. На конверте ничего не должно быть написано. Имейте в виду, что письмо ваше будет прочитано, изучено и только потом отправлено, но не сразу, а с попутным человеком.

– Что же делать, пусть читают, кому надо. Я же невеста Виктора, а ни какая-нибудь английская шпионка.

– Невеста?! – Ягодин, привстал с кресла. – Невеста? Невеста, говорите? А кто у КПП стоит? Ваш телохранитель? Сват? Брат? Невеста! Виктор там выполняет важное задание, можно сказать, международного уровня, а вы, извините, в творческом поиске. Не буду скрывать, он сейчас защищает интересы России не только в определённом регионе, но и, можно сказать, во всё мире. Он рискует жизнью. Но тут ещё мягко сказано.

– Не понимаю, о чём вы говорите!

– Я вот о чём говорю! А зачем ему такая невеста, простите?! От него т таких, как он, без преувеличения, сейчас зависит судьба всего мира. Судьба России, в конце концов! Это вам, надеюсь, понятно, невеста? Впрочем, виноват! Не моё дело.

– Понятно! Конечно, что не ваше… И не кричите на меня! У КПП стоит просто мой однокурсник Ефим. Дня через три-четыре, может быть, я принесу письмо.

– Хорошо. Я предупрежу караульную службу. Вас пропустят. Письмо передадите мне. Большой привет вашему Ефиму!

Лида не на шутку рассердилась и обиделась на Ягодина. Ведь не справедливо её, как говорится, поставил на место генерал. В чём она виновата перед Виктором? Ни в чём. Никто её не понимает.

Не простившись с озабоченным… командиром дивизии, она вышла из его кабинета.

Лидия шла в сторону КПП по расположению части. Она была настолько взволнованна, что не обращала ни какого внимания на цепкие взгляды солдат, да и некоторых офицеров.

За пределами части она гневно сказала Ефиму:

– Чего ты ходишь за мной, как привидение? Привязался! Привет тебе от генерала Ягодина. Впрочем, ладно. Впрочем, пошли, Ефим. Подумаешь, какой-то генералишка из себя маршала строит!

Пётр ничего не ответил. Ему, в принципе, и сказать-то было нечего ни ей, ни генералу… абсолютно никому.

Недалеко от города Тайшета, где Красноярский край почти граничит с Иркутской областью, новоиспеченное племя во главе с Измайловым, точнее, для простоты произношения, Пэтом, встретилось с гмоном, женщиной.

Не так давно именно она была алкоголичкой, бичихой Клавкой, что частенько проводила время за одним – другим флаконом самопального спирта со сторожем частных теплиц Пантюхой. Он, получается, попал то ли на излечение, то ли на… истребление. Но вот она умудрилась сбежать от сожженной дачи расстрелянного олигарха Клокова.

Перерожденная, благодаря Карлосу, в огромную, покрытую шерстью, двуногую человекоподобную самку, она стала по-своему счастливой. Ее больше не тянуло к спиртному, она желала только секса и сырого мяса. С пищей вопрос решался довольно успешно – её хватало в дальней дороге, ведущей неизвестно куда и зачем. Диких и домашних животных она не щадила.

Но она никак не могла встретить для «любовных» утех самцов, подобных себе. С обычными двуногими мужиками флиртовать не очень желала. Но, в принципе, была не против и такого варианта. Поначалу просто опасалась попасть в неприятность, а потом ей уже стало всё равно.

Почти сразу же после того, как Клавдию изнасиловал гмон, началось и её перевоплощение. Проходило оно тяжело и не один день, а целых три недели. И вот, переболев, она очень желала встретить гмона, самца, или, пусть даже, мужчину… в человеческом обличье. Но настоящего, крепкого.

Это необходимо было ей не столько для удовольствия, сколько такого расклада требовала её женская природа, инстинкт, острое желание забеременеть и… родить детёныша. Уже не важно, человека или зверя.

В сибирской тайге преображённая Клавдия почти носом к носу столкнулась с Измайловым, который отошел в сторонку от своего племени, справить малую нужду.

В этот, самый не подходящий момент она его активно и возжелала. Но, оторопевший от ужаса и неожиданности, Пэт, всё же, не растерялся и закричал в ту сторону, где его племя отдыхало:

– Карлос! Братец кролик! Кар! Быстрей ко мне! Меня, кажется, хотят… соблазнить. Но это так… неожиданно. Я пока не готов!

В то время, когда уже огромная и лохматая Клавка навалилась на него всей своей огромной тушей, появился и Карлос-Кар.

Он ловко оторвал свою старую знакомую в новом обличье от плотно прижатого к земле тела Измайлова, внушительно ударил ее ладонью по загривку и, почти сразу же, при Измайлове, удовлетворил страстные желания дикой женщины. Но Пэт решил не быть свидетелем их общего второго, третьего… «захода». Торопливо удалился.

К молодым людям, которые с аппетитом ели слегка поджаренное на костре мясо украденного в ближайшей деревне крупного поросенка, Пэт пришел частично помятый и довольно взволнованный.

– Что там, в кустах, Пэт, за базар? – поинтересовался Игорь. – Возня какая-то.

– Ничего страшного, братцы кролики, – прошёптал Измайлов,– там любовь, чистая и непорочная. А если точнее выразиться, то просто идет поэтапное формирование отечественного и даже, скорей всего, мирового этноса и самой настоящей истории.

– А нельзя еще проще ответить, академик Пётр? – Валя неторопливо пережевывала свиной хрящ. – Кого там душат, и почему Кар рычит аж на два звериных голоса?

– Вот именно, – согласился с Валентиной Пэт, – на два голоса. Кар встретил женщину, себе подобную, и у них происходит… соитие.

– Я хренею, Пэт, – Вася обтёр замызганным рукавом куртки засаленное лицо. – Что означает «соитие»?

– Совокупляются, значит, – пояснил Пэт, отрывая от свиной туши кусок мяса. – По-молодёжному, по вашему, означает – «трахаются». Вот такие-то житейские и амурные дела, братцы кролики.

– Я тоже хочу, – закапризничала Ирина, глядя на Измайлова, – вы же мне обещали, Пётр Терентьевич.

– Всему свое время, девочка, – обнадёжил её Пэт. – Потерпи! Вот дойдем до Байкала, обоснуемся… Но сначала ты должна… с Каром. Такова божья воля. Но ничего, я не ревнивый. Мы все теперь… родственники. Ведь наши самые активные и проникновенные, вдумчивые, я бы сказал, половые сношения, голубушка, необходимы не для меня, а для будущей России. Для всего мира, в конце концов! О важности текущего момента никогда не надо забывать. Мы – созидатели!

Если бы только Пётр Терентьевич знал и ведал, сколько на Земном Шаре уже существовало таких «созидателей», но, наверное, немного бы расстроился. Ведь его подобного рода субъекты значительно опередили..

Разумеется Измайлов не мог знать, что в мире число преображённых уже перевалило примерно за шестьсот миллионов человек. Возможно, их было намного больше.

– А я так, конкретно, ни с кем ничего и не хочу… такого, – признался Вася. – Скучаю по мотоциклу своему и компьютеру.

– Мне безумно хочется курить, – Надя тоскливо посмотрела в сторону, – меня уже мутит от чистого воздуха.

– И я задыхаюсь без табачного дыма, – сказала Валя. – А ведь у всех у нас в карманах и сумочках есть рубли и даже «баксы».

Из кустов вышел Кар со своей густошерстной подругой и жестом приказал ей сесть у затухающего костра.

– Кла! – коротко представил ее Кар.

Она, в знак согласия, слегка повела головой и взяла в свои огромные ручищи-лапы здоровенный кусок дымящегося мяса.

Если бы ни её нынешней, может быть, и постоянный ухажёр Кар, то никто из присутствующих даже себе представить бы себе не смог, что бы она сотворила со всей честной компанией Петра Терентьевича.

Во всяком случае, молодые в коротких репликах друг с другом были единодушны. Они считали, что люди, по сравнению с гмонами, не так опасны и коварны. Правда, с таким утверждением мог бы поспорить любой разумный человек и выразить противоположное мнение.

– Братцы кролики, зачем вы затеяли разговоры о надоевшей всем человеческой цивилизации? – взволнованно, без доли наигранности, сказал Измайлов. – Может быть, вы решили вернуться к своим мотоциклам, мамкам и папкам? Я никого не держу!

– Ты что, батя? – Игорь вытаращил глаза. – Нам тут нравится. Нештяк!

– Петя, не ерунди! Прикидываю, что будущее прикольно, – по-свойски сказала Валя Измайлову. – Ты же видишь, мы спешим влезть в обезьяньи шкуры. Остальное – по барабану! Мы готовы измениться… в самую лучшую сторону.

– Я немного скучаю по маме, – глаза у Нади сделались грустными. – Но прежде, чем стать огромной и лохматой, как Кла, я хочу купить себе сигарет и десять «сникерсов».

Конечно же, девушку можно было понять.

Ира тоже погрустнела, заплакала, но твердо сказала:

– Я остаюсь среди… новых людей. Потому, что я полюбила вас, Пётр Терентьевич.

– Конкретно, из-за того, что он похож на твоего дедушку? – полусерьезно напомнил ей Вася. – Или я не о том протарахтел?

– Не только поэтому, – смутилась Ирочка. – Я случайно увидела, как Пётр Терентьевич однажды мочился… в кустах. Он справлял малую нужду, если культурно выразиться. И он… я заметила… настоящий мужчина. С тобой, Васёк, только без обиды, не сравнить. Так вот и укрепилась моя любовь к Петру Терентьевичу.

– Любопытно, – задумчиво произнесла Надя, – я встану за тобой, Ирочка, в очередь… к Пэту. Мне тоже необходима неотложная сексуальная помощь и поддержка.

– Не стоит преувеличивать, братцы кролики, моих возможностей и способностей, – самодовольно, но несколько смущённо и самокритично среагировал на комплимент Измайлов. – Разумеется, с практической точки зрения я не такой уж и супермен. Но, как говорили в старину былинные богатыри, не посрамлю меча молодецкого.

– И это правильная, можно сказать, клятва, – Надя с нежностью посмотрела на Измайлова. – Счастье и радость надо нести в массы страждущих женщин и девушек.

– Но не сейчас и не здесь, – стоял на своём Пэт, – а там, где мы обоснуемся. А насчет «сникерсов», сигарет и прочего, так я замечу. Через день-два мы подойдем к городу, к Тайшету, и там все нужное приобретём. У меня тоже кое-какие сбережения имеются. Здешние места я неплохо знаю. Служил здесь давным-давно, сержантом, в рядах, тогда еще, Советской Армии.

– Давайте на Байкале оторвемся по полной программе, – предложила Валя, – накупим всего, может, шампанского и коньяка, анаши добудем… Посидим на «пяточке».

– До Байкала ещё далековато, но поддерживаю вас, братцы кролики! Каждому своё, и я не против такой постановки вопроса, – согласился с ней Измайлов. – А теперь уже активно вечереет, и надо готовиться к ночлегу, и пусть каждому приснится то, о чём он мечтает. Впрочем, шучу. Глупо мечтать. За нас уже всё Господь решил и правильно сделал.

А через два дня новоиспеченное племя находилось уже в Тайшете. К киоску, что располагался не так далеко от железнодорожного вокзала и практически в безлюдном месте, отправили за товаром Надю и Валю. Все остальные наблюдали за ними из-за деревьев небольшого сквера.

Девушки набили по два огромных целлофановых пакета всякими разными сладостями и напитками, но, прежде всего, блоками самых «крутых» сигарет. «Отрываться по-человечески» решили только на Байкале. До него ещё было далековато.

Им, конечно же, и в голову не могло прийти, что за ними внимательно наблюдают двое налётчиков, мужчина и женщина, по кличке Калач и Шоха.

Бандиты внезапно нарисовались откуда-то из-за киоска перед счастливыми от покупок девушками. Назревал элементарный гоп-стоп.

– Крошки, – сказал развязанным, не терпящим возражения, тоном Калач, – сумочки, серьги, кольца живо сюда!

– Пакеты можете оставить себе, лахудры, – дополнила слова своего подельника Шоха. – Живо и без всхлипываний!

– А штаны себе со страху не обмочите? – Надя повела себя вызывающе и довольно смело. – Мы не таких бычков в банку закатывали!

– Дергайте отсюда! – предложила им Валя. – Пока у вас имеется такая возможность.

– Ты что произнесла, гнида навозная? – возмущёнию и удивлёнию Калача не было предела, веко на его правом глазу задергалось. – Ты кому такое тявкнула, сучка? Ты прикинь, Шоха, две драные фанерки, нашли себе на задницу руль.

Калач по натуре был очень нервный, крутой и жестокий.

Может быть, ему так хотелось или казалось, что он, типа, Джеки Чан.

– Мочим идиоток, Калач! – прошипела, Шоха, вытаскивая из-за пазухи пистолет. – Слинять успеем, всяко и разно.

То же самое сделал и Калач, тертый и видавший виды, молодой, но уже мужик. Но только Шоха и успела выстрелить. Нет, не в девушек, а в движущееся на нее что-то огромное, лохматое и страшное. Но… промахнулась. Ясное дело, чувство страха знакомо даже очень продвинутым грабителям-налетчикам.

Кар обеими лохматыми лапами вырвал из рук налетчиков пистолеты и прижал уркаганов к земле, их «стрелялки» смял, как две картонные игрушки. Потом он сунул под мышки Калача и Шоху и помчался с ними вприпрыжку в сторону затаившегося в сквере племени Измайлова, новоявленного царя Пэта.

– Хорошо, когда рядом с тобой настоящий мужчина, – засмеялась Надя. – Это основательно поднимает настроение.

– Классный парень этот Кар, – Валя чиркнула колёсиком зажигалки и с наслаждением закурила сигарету.

Надя сделала то же самое.

Разумеется, Измайлов церемониться с бандитами не стал и крепко связал веревкой их руки за спиной.

– Так будет спокойнее, братцы кролики, – нравоучительно сказал он. – Пусть вы и негодяи, но вас ждёт, господа уркаганы, большое и светлое будущее. Можно сказать, рай земной, в перспективе.

– Я въехал. Ты, дед, называешь раем тюрьму, пересылку и зону. Но мы слиняем от вас, гниды навозные, – злобно прохрипел Калач, пытаясь освободить руки от пут. – Такого я вам не прощу, гадом буду!

– Гадом уже не будешь, конкретно, таким, как был. Сволчнее уже не станешь, – заверил его Вася, – а вот такими, как наши большие и лохматые мальчик и девочка, станешь.

– Да на кой черт мы вам сдались? – начала нервничать Шоха.– Нам такое не надо! Лучше подохнуть. Не чуди чудило! Волшебник хренов! Экстрасенс телевизионный! В гориллу он нас превратит? А не устанешь?

– Плохо будете себя вести, – пообещал Игорь, скорее, серьезно, чем шутя, – мы вас запросто сожрём.

– Обожаю человечинку… под майонезом, – Ирочка наслаждалась дымом сигареты, – с кетчупом тоже сгодится. «Чили» обожаю.

От таких слов у притихшего от ужаса Калача из правого глаза выкатилась на небритую щеку скупая мужская слеза. А Шоха стиснула зубы, и все услышали, как они заскрипели.

Во время небольшого перерыва вводного занятия, своеобразного инструктажа, многие воины Армии МОБ обсуждали ранее сказанное Джеком. Покурить вышли на улицу. Некоторые заняли беседку. Стоял гул.

– Мы – слепые орудия смерти, – убеждённо сказал Рустам. – Но мы же – люди!

– Я был прав, придется убивать, – Григорий однозначно выразил своё мнение. – Если надо, я готов это делать.

– Я мне не положено решать. За меня всё решило начальство, – Виктор во всём и всегда соблюдал субординацию. – Мне нечего сказать. Приказы командиров не обсуждаются и даже не ставятся под сомнение. Но твоё красноречие пустое, Григорий, особо никого здесь не радует и не воодушевляет. К чему выставлять своё «я», когда всё и так ясно и понятно?

– Ты, парнишка, следи за собой и меньше козыряй тем, что так безумно любишь Родину. Кто много говорит, тот мало делает, – осадил Виктора Григорий и обратился к Рустаму. – А ты предполагаешь, что мне не жаль людей? Но безвыходность… Ты смотришь на меня, как на убийцу, отпетого негодяя. Я просто солдат, который тоже ещё пока никого не убивал. Я чувствую на своей шкуре твой взгляд. Ты – человек добрый и мягкий, хотя псих. Но меня бы, точно, убил, закопал бы заживо в землю и с большим удовольствием. Мне уже встречались подобные… филантропы.

– Не шути со мной, Григорий, – предупредил его Виктор, – мне твой гонор до фонаря. Не такой уж ты и ретивый, каким хочешь показаться. Не стоит.

– Какой ты ранимый и впечатлительный, Виктор! – сказал Григорий. – Каждое слово тебя раздражает.

– Не каждое, Гриша, – возразил Ковалёв. – Но факт, у тебя горят глаза, как у кошки после изрядной дозы валерьянки, приятой ей. Правда, мне иногда кажется, и я отражаюсь в них, в самом тебе. Я совсем не ангел. И говорю я только о том, что некоторые стыдятся произнести вслух. Им неловко.

– Ладно, не обижайся, Виктор. Не бери в голову, – сказал примирительно Григорий, – я не жестокий человек. Просто, я вижу, я чувствую, что тебе не нравится одно, конкретно, мое гангстерское лицо. Но я повторю, буду убивать, если надо. Но я не собираюсь постоянно говорить, что так мне приказала поступить Родина. Я сам за себя отвечаю. Я, Витёк, на работе, и мне за мой труд выплачивают денежную дотацию. Причём, как ты знаешь, не такую уж и плохую.

– Тебе повезло! Надо убивать! – почти сорвался на крик Рустам. – Вы оба дьяволы! Нечистая сила! Не люди, а роботы.

– Ничего, Рустам, – сказал серьезно Люсьен, наконец-то подавший голос, – мы с тобой убежим отсюда. Я вижу, ты не из тех, кем можно помыкать. Ты – человек!

– Кто знает. Может быть, следует поступить именно так, – просто ответил Рустам. – Это не будет дезертирством, это будет протестом. Справедливым протестом против непонятного насилия! Я считал, что мы прибыли сюда затем, чтобы защитить мирных жителей, так называемой, Обсервации от нападения на неё оккупантов. Оказывается, не они, а мы – палачи!

– Хочу развеять ваши иллюзии. Почти год назад, господа, – сообщил Вьюни, случайно услышав часть беседы своих подчинённых, вернее, – в начале года своей службы здесь, который теперь уже завершается, я в отчаянии пытался бежать отсюда. Меня догнали, оставили штык-ножом шрам на щеке, выбили два зуба. Бежать отсюда бесчестно и … невозможно.

– Мы пока ничего не планируем, – пояснил Рустам, – просто рассуждаем.

– За нами стоят заградительные отряды., – сообщил Вьюни. – Так нужно человечеству. И точка! Я это понял, но не сразу. Вы тоже поймёте, когда всё увидите сами. Я надеюсь. Я уверен, что так и произойдёт. Мы обязаны уничтожать эту… гадость!

– Как же такое понимать? – откровенно возмутился Рустам. – Согласен, что можно вести вооружённую борьбу с разъярёнными зверями. Но люди-то причём? Ведь они не нападают на нас. Причём здесь мирное население Обсервации?

– Поймешь потом, Рустам. Да и население Обсервации, кстати, которая движется на нас, растёт. Их становится всё больше и больше, и они не такие уж и мирные. Мы постоянно вынуждены всё дальше от страшного места отодвигать сторожевые вышки.

– Получается, что всё гораздо серьёзней, чем я предполагал, – задумчиво предположил Ковалёв. – Придётся, как следует, поработать.

– Что ж, будем стараться, – подал голос Люсьен. – Человек ко всему привыкает.

– Да, ко всему, – подтвердил Вьюни. – Но очень хорошо, Люсьен, то, что я ничего не слышал о твоих ближайших планах на будущее. Не мог же ты, на самом деле, серьёзно говорить о побеге. Как я понял, с твоей стороны прозвучала шутка, причём, не совсем удачная. Перерыв закончен! Прошу занять свои места в классе для занятий. Сейчас перед вами выступит доктор Кир!

Аудитория вновь заполнилась, и через мгновение перед ротой появился доктор Кир. Сутулый, длинноногий и длиннорукий, с крючковатым носом, на котором висели круглые очки, в черных брюках и в маленьком, коротком белом халате, он походил на большую и хищную птицу.

Когда Кир заговорил, от него повеяло не душевностью и обаянием, а чем-то отдалённо похожим на это. Кир начал с того, что, навалившись локтями на кафедру, вкрадчивым голосом он сказал:

– Вы полагаете, что я никого не убивал, друзья мои? Убивал! Еще как убивал. Это необходимость и вот почему…

И Кир начал рассказывать новоиспечённым мобовцам уже известные для них факты, но преподносил их по-своему, так, как считал нужным.

Доктор Кир для начала немного пофилософствовал о вирусах гриппа, всякого разного, свиного, в том числе, о разных палочках и бактериях, о СПИДе… Подчеркнул, что с этими болезнями ученые медики борются, как могут и, временами, где-то и успешно. Человечество частично научилось, если не излечивать больных, пораженных синдромом приобретенного иммунодефицита, то, по крайней мере, умеют уже, как бы, притормаживать срок их летального исхода.

– Но СПИД – это насморк, – Кир гордо поднял голову вверх, – по сравнению со всем тем, что творится здесь, в Обсервации. Да уже не только во Флориде и нескольких Американских Штатах, а во всём мире.

При этом доктор гордо подчеркнул, что, по утверждениям разведок некоторых стран, Россия уже не только изобрела и производит вакцину против ВАМа. Но лично он этому не верит, потому что русские ни на что доброе не способны, а только на сплошные пакости и угрозы. Если эти дикари – люди, то даже не второго, а третьего сорта.

Почти убеждённо ко всему сказанному Кир добавил, что, скорей всего, причина появления ВАМа – результат испытания русскими климатического оружия.

– А вам, уважаемый доктор, случайно неизвестно, – спросил у Кира Григорий, – то, что ВАМ имеет другое, чётко определённое названия «Сигма», штамм №11»?

– Это ложь! – завопил Кир. – Это российская пропаганда! ГМО не имеет ничего общего с неизлечимой заразой! Я, вообще, не перевариваю русских!

– А мы вас так любим, – спокойно сказал Рустам. – Просто обожаем ложь и ваше… фейковое содружество. Вы заигрались и со своими биологическими лабораториями.

Рустам поднялся с места и вышел из аудитории. Его примеру последовали все добровольцы-офицеры, прибывшие сюда их России, и около десятка человек из других стран. Ничего особо путного Кир рассказать больше не мог или просто не желал.

Двое из роты со страхом встали и, как по команде, заспешили к выходу из зала.

– Вернитесь немедленно назад! Слушайте дальше старого Кира. Он не скажет чепухи! – кричал доктор вслед уходящим. – Не забывайте, что вы в армии, а не на премьере, к примеру, низкопробного спектакля о том, как кошка Люси разлюбила кобелька Микки. Приказываю остаться в аудитории, чёрт возьми! Не создавайте для себя проблем!

Некоторые вернулись, но они услышали от Кира то, что уже давно знали. В частности, о том, что подходить к кому-либо из местных жителей, обитателей Обсервации, ближе, чем на три метра. Почти стопроцентное заражение. Об этом уже говорил Джек.

Вирусоносители, из числа добровольцев-мобовцев, чтобы покончить с собой, как правило, уходили на территорию Обсервации. Это стало здесь и правилом, и непреложным законом.

Если такой возможности не имелось, то перед самоликвидацией зараженный воин обязан был в радиусе десяти метров обнести место самоуничтожения желтыми флажками. Новоиспечённые воины МОБ уже обратили внимание на то, что на пожарных щитах их находится очень большое количество. «Хватит на всех, – как сказал раньше командир полка Джек, – господа солдаты!»

Потом тело не самоубийцы, а по сути, воина-героя, сжигали огнеметами на расстоянии десяти-пятнадцати метров от объекта уничтожения. Это производилось в целях санитарной профилактики и обработки определённой части, возможно, заражённой территории. Пусть смешно и грустно, но здесь существовал и действовал пока только такой метод борьбы с неизлечимой болезнью. Сжигание трупов – на сегодняшний день являлось единственным медицинским предписанием.

Надобности оставаться в аудитории не имелось. Голос нервного, влюблённого в себя доктора Кира был слышен и на улице. Ведь окна были открыты. Но ничего нового! Не любоваться же кривляньями старого мизантропа и выжившего из ума старика-англосакса. Может быть, он никогда и не находился в здравом рассудке. В обществе «равных возможностей» если уж что-то держится на поверхности, то до конца дней своих… не утонет. Такая вот… плывучесть.

Слушая всё это, сидя в беседке, на какой-то момент Виктор Ковалёв мысленно переместился в далёкий российский город, точнее, в пригородное село, где его ждала или не ждала Лида. Он, как бы, видел свою возлюбленную и желанную то идущей по улице с хозяйственной сумкой, то сидящей на скамейке с книгой, то купающейся в реке. Но в его мысли вновь ворвался громкий и не очень приятный голос Кира. Даже здесь, на улице, он ясно и чётко слышен.

Но повторение – мать учения. Виктор уже давно запомнил, что разносчиком заразы являлся только человек. Но убивать, в целях предосторожности, следовало всех. Невозможно ведь проверить, болен тот или иной господин, или здоров, как молодая бенгальская лошадь.

Вирус ВАМ, как упорно называл его Кир, проникал сквозь любую преграду – толстый слой свинца, железа, бетонную плиту, земляной вал… Он распространялся от заражённого человека. Причём, от такого, который приобрел это заболевание пятнадцать-двадцать дней тому назад. На животе такого человека формировался плотный треугольник из густой чёрно-бурой шерсти, «остриём» вверх.

– Значит, мы, люди, ничего не стоим? – задал сам себе вопрос Люсьен. – Ничего.

– Ничего не стоим, представь себе, – ответил Рустам, притушив окурок сигареты о подошву своего ботинка. – Только в фантастических баснях человек, в конце концов, докапывается до истины. Он герой, а в голливудских боевиках один, в единственном экземпляре, спасает от бед всё человечество. Эта какая-нибудь карикатура – наподобие Рембо, героя российских прибауток и анекдотов.

– Вот здесь я с тобой согласен, Рустам, – сказал Григорий, – такие у них тут существуют чумовые сказки, в которые только пятилетний ребёнок и поверит. А здесь всё проще и сложнее – смодулированная, как бы, р е а л ь н о с т ь !

– Может быть, на самом деле, – предположил Робертино, – Земля обновляется, зарождается на ней новая цивилизация.

– Оказывается, не так уж всё и страшно, – заметил Урхо. – Чем же плохо и жить побольше, и с такой физической силой?

– Не страшно, говоришь? – переспросил его Виктор. – Да это же гибель всей нашей цивилизации! И если не принять определённых мер, через три-четыре года на Земле не останется ни одного человека, а будут, только одни гмоны. По сравнению с ними даже тигр – ласковый котенок.

Но тут раздался громкий и нудный звук сирены. Всеобщая тревога.

В беседке появился командир полка Джек.

– Кончайте развлекаться и протестовать! – cказал он. – Все до единого отправляйтесь на плац! В секторе «АД-4» прорыв! Монстры! Взять личное оружие, боеприпасы, по триста патронов и прочее! И к машинам! Потом разберемся!

Почти все воины полка через десять-пятнадцать минут были готовы покинуть расположение части, заняв свои места в боевых машинах пехоты. Осталась только рота охраны управления воинской мобовской части и на своих позициях дозорные и часовые.

Не прошло и получаса, как рота новобранцев оказалась на месте, вернее, в заранее подготовленных мобовцами, траншеях и окопах. Но большинство их уже захватили, заполнили гмоны. Как бы, продукт честного и свободного бизнеса. Американцы категорически не желали признавать, что генные модифицированные организмы, именно, они, в частности, «Штамм № 11 вируса «Синус» сотворил всемирное зло и не желал оказаться побеждённым.

Выбирая клочок земли для вынужденной обороны и прицельной стрельбы, Виктор укрылся под широким вечнозеленым кустарником какого-то растения, за валуном. Позиция у него оказалось неплохой.

Виктор поднес бинокль к глазам, чтобы разглядеть своего возможного противника и вздрогнул. Ковалёв увидел их, гмонов. Двухметровые существа, полностью заросшие густой черно-бурой шерстью, довольно организованной шеренгой двигались в сторону роты. Многие из них в руках-лапах держали стрелковое оружие и огромные дубинки.

Двое гмонов, в стороне, доедали тело неизвестного Виктору воина из их полка, третий, разломив его череп, словно бумажную коробку, с великим наслаждением высасывал человеческий мозг.

– Те, кого дожирают эти сволочи, был Крис, – за спиной Виктора послышался глухой голос командира взвода Рольф, – он был… прекрасным парнем. Их рота пришла сюда раньше нашей. А теперь волосатые гады сожрали Криса.

– Все, внимание! – отдал приказ, командир роты Вьюни. – С правого фланга к нам гости! Сотни четыре-пять! Не будьте застенчивы, стреляйте! Не щадите их! Вас они не пощадят! Работайте добросовестно! С богом!

В метрах двухстах от позиции Виктор увидел сборище гмонов, скачущих в сторону залегшей роты. Это были не люди, а большие двуногие звери. Даже не гигантские обезьяны, а самые настоящие монстры. Они точно определили местоположение воинского подразделения, вероятно, по запаху. Мощное обоняние. Но Ковалёв уже имел возможность не так давно убить подобного им там, в России, недалеко от расположения своей дивизии.

Виктор прицелился и нажал на спусковой крючок автомата. Некоторые падали, но иные из возможных жертв, как ни в чем не бывало, продолжали скачками передвигаться в его сторону. Григорий стрелял хладнокровно, но тоже иногда промахивался. Уж слишком быстро и зигзагообразно двигались гмоны.

– Целься лучше, тщательней, Виктор, – очень громко сказал Рустам, лежащий справа от Ковалёва. – Вот так! Теперь добивай! Не спеши! Смотри, как надо стрелять! Короткими очередями и прицельно!

Рустам стрелял быстро и практически без промаха. Он бил порой и одиночными, но его стрельба была скорострельной и точной. Одного прорвавшегося справа от Виктора гмона Рустам лишил жизни метко брошенной им финкой. Она по рукоять вошла в волосатое горло.

Летали над монстрами и дроны, сбрасывали на них бомбы и гранаты. Но слишком быстро передвигались монстры, поэтому такая бомбардировка не всегда достигала цели.

Дальше уже Виктор не слышал, что кричал Рустам, мешал шум стрельбы. Автоматные и пулеметные очереди, а на дальних подступах, разрывы мин и снарядов, стали превращать гмонов в кучи сплошного мяса. Но они всё шли и шли в сторону роты новобранцев МОБ. Страх не был знаком сильным и диким существам.

Окончательно взяв себя в руки, Виктор начал тщательней целиться в головы лохматых существ, что сразу же дало ощутимые результаты. Гмоны падали, испуская истошные вопли и рычание. Но, вероятно, их приходилось на полк не одна, а десятки тысяч.

Бой продолжался не так уж и долго. Как говориться, победили техника, выучка и мастерство. Виктора поташнивало. От воленияф и некоторого переутомления. Ноги так затекли, что стоять на них было тяжело. Некоторых новобранцев изрядно покачивало от усталости. У Ковалёва ныла поясница.

– Сегодня я убивал бывших людей, – тихо сказал Рустам. – Причём, положил их немало.

– Их-то что жалеть, Рустам! – вспылил Виктор, но тут же успокоился. – Ты классно стреляешь и метаешь ножи. Не ожидал, если честно.

– Я многое умею делать, Виктор. Мне приходилось… по долгу службы. Но там были явные враги. Знаешь, не стал чёрствым, постарался остаться человеком. Нет, не гмонов я жалею, а души наши погибшие, утонувшие в крови.

– Но у нас нет другого выхода.

– Пожалуй, что ты прав, Виктор. После того, что я увидел, не хочу с тобой спорить. Этих чудовищ надо убивать.

Новобранцы МОБ с оружием наперевес, шеренгой, шли добивать оставшихся в живых и раненых гмонов. Тут пришлось потрудиться и Виктору.

Виктор стрелял налево и направо. Монстры были очень живучи. Иногда пользовался штык-ножом.

– Как же вирус? – сказал Ковалёв командиру отделения Мака. – Мы ведь подхватим болезнь. Мы контачим с гмонами.

– Ты совсем забыл, Виктор. От этих уже не заразишься. Если, конечно, не вступать с ними в половые контакты. Они же – совершенно новые существа, значит переболели. Опасаться надо контактов с людьми, – напомнил Мак. – Зараза очень страшная, даже для маленьких детей, превращает их за, каких-то, полтора – два месяца в монстров. Я видел. Жутковатое зрелище.

Мак устремился вперед, изредка постреливая. Вдруг он, видимо, оступившись, упал,– и в одно мгновение его оседлал недобитый гмон. Виктор успел сразить очередью из своего автомата Калашникова, АКМС-32, двуногого зверя, но было поздно. Мак, с выкрученными руками и вспоротым животом, тихо и мужественно уходил из земной обители.

Почти весь взвод подбежал к умирающему Маку.

– Привет всем! Меня нет, – сказал слабым голосом Мак и указал пальцем на Виктора. – А ты…. ты – вместо меня, командир отделения. Я уми…

Так ушёл из жизни толстый и веселый Мак, так Виктор стал командиром отделения.

Без особых приключений племя Пэта, наконец-то, добралось до Байкала, пришло в гористую и довольно безлюдную местность, которая располагалась не так далеко от поселка Листвянка.

Руки налетчиков-рецидивистов Калача и Шохи давно уже были развязаны. Но они и не пытались устраивать побег, смирились со своей новой и не совсем понятной судьбой. Да и как не смириться, если, покрытые густой шерстью, огромные двуногие чудовища, Кар и Кла, так быстро бегали, что и уму непостижимо. А в недюжинной их силе бандитам пришлось убедиться и не один раз.

– Влипли мы тут с вами, я и Шоха, в гнусную историю, как гниды навозные, – произнёс голосом обречённого Калач. – Лучше уж зона… пожизненная.

– Ничего ты так и не понял, Иван Матвеевич, братец кролик, – урезонил его Измайлов. – Жизнью непутевой живёшь – и радуешься. Ты осознай, наконец, что мы – твое спасение.

– Какое уж там, к ядреной бабушке, спасение, – занервничала Шоха, затягиваясь дымом папиросы. – Калач прямо в восторге, и я балдею. Вот мне великая радость перепихнуться с вашим чудовищем Каром, а потом еще и стать такой же красавицей, как Кла. Прямо, блин, всю жизнь мечтала!

– Ты не права, Инга Петровна, – начал развивать свою философскую концепцию Пэт. – Ты никак не можешь понять, что стоишь на пороге рождения новой цивилизации.

А женщина ты молодая и, можно сказать, красивая. Тебе еще рожать и рожать.

– Дурное дело – не хитрое, – огрызнулась она. – Если баба ядрёна, ей рожать не мудрёно! Было бы кого и от кого рожать! Вот таких, что ли, уродов-людоедов, как мой будущий любовник и твоя волосатая подруга, товарищ Петя? Уволь!

Кар среагировал на произнесённые бандиткой слова однозначно, предупреждающе зарычал. Он постоянно находился начеку.

Кла от негодования даже привстала с места.

– Ладно, я пошутила, дядя и тетя, – испуганно пролепетала Шоха. – Я сейчас баба подневольная. Коли хозяева приказали, значит, буду заниматься коллективным сексом. Без базара.

– Вы, братцы кролики, – Измайлов погрозил пальцем гмонам, – не нервничайте! Не надо сейчас проявлять никакой агрессии, тем более, к своим. Будете шуметь – накажу! А Ингу Петровну и Ивана Матвеевича понять можно и нужно. Для них ещё многое не ясно и ново. У них всегда имелся другой интерес к жизни, разбой и грабёж, к примеру.

На тропе появились молодые люди, их попутчики, по сути, будущие гмоны.

Все пятеро были нагружены только что купленными, заполненными до отказа рюкзаками различными покупками. В них находилось разного рода спиртное, продукты, сигареты, конечно же, они прикупили и анаши в поселке.

– Еле до вас дотащились. Вы бы ещё, конкретно, забрались на какой-нибудь Эверест, – выразил недовольно Василий, бросая рюкзак себе под ноги, – вот тогда мы бы вас искали точно лет пять.

– Ладно, не причитай, – оборвала его речь попутчица Ира, с которой катился градом пот. – Добрались же мы сюда с тобой. Сейчас оторвемся. Как и задумали.

Калач презрительно сплюнул в сторону.

Это взбесило Валентину.

– Ты чего тут, урка, тут расплевался? – сказала она с негодованием. – Грабитель хренов! Ты моих денег хотел? Да? У нас их ещё очень и очень много. На! Подавись, Калач, или, как там тебя!!

Валентина швырнула ему под ноги смятую денежную купюру номиналом в одну тысячу рублей.

– Засунь их себе в одно место, – огрызнулся Калач. – Чувствую нутром, что скоро они будут мне до фени.

– Заткнитесь, вы всё! – сказал, переходя на крик, Игорь. – Я мяса хочу!

– Всё есть, братцы кролики, – миролюбиво сказал Пэт. – Наша милая Кла нокаутировала медведя. Вон он, у камней валяется с разбитым черепом. Руки и ноги у вас имеются, разделывайте тушу, разводите костер. Готовьте стол! Будем, есть, пить и курить, и делать то, что каждый желает. Английский стол, господа! Здесь нас никто не увидит и не услышит. Мы высоко в горах – напротив села Никола.

– Жить-то, на первое время, где будем? – поинтересовалась по-хозяйски Надя, вытряхивая содержимое своего рюкзака на траву. – Надо же хоть где-то от дождя прятаться. Крыша над головой нужна.

– Успокойся, козочка, – ответила Шоха, – тут мы присмотрели, пока вы шарахались неизвестно где, две крупные пещеры… чуть выше, в горах. Да и так же, в укромном месте, два шалаша поставили. Дурака мы не валяли. Прикинь! Вкалывали. А нам с Калачом по-ударному трудиться западло, даже на капиталистов. Мы всегда в отказниках числились.

– Кое-что оборудовали под лежаки и прочее, – пояснил Калач.– Будет уютно, как в тюрьме. А потом, когда… озвереем, дело само собой пойдет.

В момент всё было приготовлено. От одной только еды разбегались глаза – колбаса, сыр, сало, консервы… разных сортов. Возможно, здравомыслящий человек назвал бы происходящее, именно, пиром во время чумы.

Но в данном случае здесь собралась компания, у каждого в которой имелся, и довольно заметный, сдвиг по фазе, то есть тут практически все явно не дружили с собственной головой. Впрочем, может быть, именно такое состояние и есть норма для человека. Кто знает? Но вполне вероятно, что так и стоит жить, не задумываясь идти на риск… ради эксперимента даже «вселенского» масштаба.

Коньяк, водку, шампанское пили все, кроме гмонов. У них спиртное вызывало явное отвращение. Пикник проходил относительно культурно, стаканы тоже имелись. В летнее время на Байкале туристы могут купить то, что только пожелает их душа.

После третьего тоста за процветание новой человеческой расы и цивилизации Пэт, он же Пётр Терентьевич Измайлов, сказал:

– Чем быстрее простые, как говорится среди сплочённых клановых коллективов, люди преобразятся, станут такими вот нормальными, как Кар и Кла, тем скорее передохнут те, которые жировали на костях и крови таких вот лохов, как мы с вами. Если этих новоявленных бояр вовремя не сожрут, то они сами подохнут от голода. Будут – ха-ха-ха – грызть одни американские доллары, вместо салата.

– Такое и представить жутко, – сказал Игорь. – Но ведь они достойны этого. Приборзели… по полной программе. Особенно наши, новоиспечённые. Из каких же они нор вылезли? Раньше я этого не понимал. Теперь до меня дошло. А ведь у меня и папа, и мама такие.

– Вот именно! Наконец-то, ты начинаешь соображать, Игорь, – сказал Пэт, – что «Капитал» Карла Маркса – учебник не только для магнатов, но и пролетариев всех стран, которым так и не дали соединится эти… сволочи. Ну, я сейчас буду говорить о приятном. Значит так, дорогие мои, славные друзья и подруги, братцы кролики и… крольчихи, ночевать будем организованно. В одной пещере Кла со всеми мужчинами, в другой – наш многоуважаемый Кар с дамами. Я думаю и надеюсь, что все будут довольны.

– Прикольно! – сказал Игорь. – Выпьем за… радость народов самых разных стран! А потом сядем на «пятку». Покурим, поиграем в «паровозик». На этот случай, ребята прикупили и папирос.

– Какой я был дурак, в натуре, вел себя, как гнида навозная, – слезливо разоткровенничался, сделав открытие, Калач. – Я не понимал своего счастья. Гнал пургу. А теперь, ну, в натуре, я вас уважаю… всех! Даже этих… обезьян!

– А я вот расколюсь, э-эк, перед вами, – пьяно и чистосердечно призналась Шоха, – у меня за всю мою жизнь, с отсидками вместе, всего-то пять мужиков-то и было. И то, в основе, название только одно. Но вот сейчас их ровно столько же надо будет… пропустить через себя, может, за какие-то два дня. Я посчитала. Калач в такой список не входит потому, что мы давно уже с ним, в известном понятии, знакомы и продолжаем… знакомиться и дружить организмами.

– Бедная Инга, – Ирочка ласково погладила ее по голове. – Какая ты несчастная. У меня за сутки до семи парней доходило. Встречались и старички, далеко за… пенсионную планку. Почти участники Куликовской битвы.

– Про любовь, так про любовь, – лукаво сказал Пэт, вгрызаясь гнилыми зубами в хребет соленого омуля. – Сегодня ночью и приступим к сексуальным делам, в том порядке, как я сказал. А завтра проснёмся, приведем себя и свои головы в порядок – и будем совокупляться все, кто, как и с кем желает, братцы кролики. Но никто не должен, господа, для каждого из нас, остаться незамеченным. Разные симпатии и антипатии отбросьте в сторону! Во время великой и стремительной эволюции о… мелком и частном следует забыть. Мы сейчас отвечаем за судьбу не только родины, но и всего мира.

– А у меня… мелкий, – признался Вася. – Но иногда ничего, действует.

– Это не главное, – успокоила его Надя. – Я тебя научу, как им пользоваться. От мелкого, наоборот, и забеременеть проще. Мне один гинеколог пояснял.

– И правильно, научи его, Надя! Такое по-товарищески получится, – Измайлов залпом выпил очередную порцию коньяка, растрогавшись до слез. – Мы теперь одна семья. И мы должны стараться… ради нашего перевоплощения, ради будущего потомства.

Они понимали, что еще предстоит не одну неделю тяжело болеть… во время обязательных метаморфоз, то есть, по-простому выразиться, превращений. А как же иначе. Рождение новой цивилизации требует жертв. Да ещё каких.

Каждый день приносил что-нибудь новое, необычное, неожиданное, зачастую жестокое, порой трудно объяснимое. Виктору, впрочем, как и другим, нелегко было привыкнуть к повседневным кошмарам и ужасам.

Иногда в редкие вечерние часы, свободные от периодических столкновений с гмонами жителями Обсервации, при оружии, Ковалёв приходил на берег здешней реки с зелёными берегами и такой же в ней по цвету в водой.

Стоя на берегу не широкой, но глубокой и мрачной реки, он думал о Лидии. Пытался отогнать воспоминания о ней, но ничего не получалось. Виктор любил Лидию, и это чувство было сильней его. Возможно, он напрасно приревновал её к однокурснику Пете. Скорей всего, так. Глупая, совершенно нелепая ссора.

Он жалел о том, что произошло. Но он непременно исправит ошибку, как только вернётся в свою часть, расположенную не так далеко от Санкт-Петербурга. Наверное, и она станет мягче, более внимательной к нему. Так должно быть, так будет.

Из зарослей навстречу ему вышел доктор Кир. Вероятно, и он обожал иногда появляться здесь, мудрый, особенный, уверенный в себе.

– Никак не ожидал здесь увидеть тупую славянскую рожу, – довольно громко и с презрением произнёс он. – Какого чёрта тебе не сидится в твоём гостиничном номере?

– А какого хрена делаешь здесь ты, англосакское рыло? – Ковалёв не полез за словом в карман и не собирался скромничать. – Ты вытащил свой живот на прогулку, Кир. Вероятно, тебе это стоило большого труда.

– Мне сообщили. Да и сам знаю, что вся смута в роте Вьюни идёт от тебя. Ты забыл, что, всего лишь, русский. Ты должен молчать и подчинятся даже любому пацану, если он американец. Ты меня понял?

– Иди своей дорогой, нелепое двуногое существо! Не порть мне настроение.

– Расправимся с гмонами, потом займёмся Россией, займёмся вами, дикие племена.

– Надорвётесь.

– Да уж что-нибудь придумаем. А сейчас, – он полез во внутреннюю кобуру под пиджаком, – я пристрелю тебя и сброшу твой труп в реку. Здесь много живности. Тебя сожрут моментом. Мне не нравится твоя рожа.

Времени терять и раздумывать Виктору было нельзя. Кир не шутил. Своим автоматом в данной ситуации Ковалёв воспользоваться бы не успел. Поэтому Виктор произвёл длинный и точный прыжок, ударив в полёте коленом левой ноги Кира в челюсть. Тот, разумеется, не успел воспользоваться оружием.

Осторожно и внимательно осмотрев бездыханное тело наглого англосакса, Виктор убедился в том, что тот мёртв. Ковалёв ничуть не жалел о том, что ликвидировал не только явного русофоба, но и врага, без сомнения, агента одной из американских разведок. Ему раньше никогда не приходилось убивать людей. Ну, разве это человек? Нет. Это только его жалкое и никчемное подобие.

О Кире тоже жалеть не стоило, тем более, Ковалёв защищался. Но пришлось ему ликвидировать совсем не того. Это риск. Такая ситуация может помещать ему ликвидировать Джека, то есть Кайла Тернера.

По влажной и мокрой траве Ковалёв протащил тело Кира к воде, сбросил его в воду. Пусть плотно поужинают рыбы, речные крабы, да и более крупные животные,

Находясь во время дежурства на сторожевой вышке, Виктор внимательно всматривался в густую зелень пышной растительности. Мимо него важно пролетал попугай.

– Здравствуй, птица! Послушай перед собственной смертью меня, – Виктор прицелился из автомата в попугая. – Прости меня, но я должен тебя убить!

Короткой очередью Виктор сразил пёструю птицу.

– Юный командир, – громко сказал с соседней вышки Рустам, – кого ты пришил?!

– Может быть, попугая или какую-нибудь другую птицу! По инструкции следует уничтожать все живое! Стараюсь!

– Мешала эта птица тебе?!

– Да чёрт с ней! Но если подумать, то её немного жаль.

Виктор достал из кармана и открыл небольшого формата книжечку-инструкцию и вслух, не очень громко, прочитал:

– Наиболее опасный период для окружающих начинается у больного через двадцать дней после его заражения Вирусом Агрессивной Мутации. От него вирус переходит к другим, расстояние его передачи – менее трёх метров. В это время на животе больного, зараженного, от крестца, углом вверх, правильным треугольником начинает расти густая тёмно-бурая или коричневая шерсть, напоминающая плотный ворс плющевой ткани.

Соседями по вышкам у Виктора были – слева Рустам, и справа Григорий. Расстояние между пунктами и возможными секторами обстрела движущихся целей было «плотным» – не больше двадцати метров.

Таким образом, каждый часовой мог видеть своих напарников, наводящихся с правой и с левой стороны, переговариваться с ними, имел возможность вовремя, в случае необходимости, прийти товарищу на помощь. Вся цепь сторожевых вышек напоминала своеобразные выступы, за счет чего увеличивалась зона обстрела.

Кроме этого, здесь же, внизу, почти под вышками несли дежурства ещё три воина. Виктор и товарищи в это особо не вникали, но знали их в лицо и по тем именам, которые они носили здесь. Одним словом, молодые и крепкие парни, англичане Норвуд и Райт и американец Элмер. Виктор и его товарищи старались держаться от них подальше. Причина для этого имелась. Всё трое мобовцев-англосаксов с нескрываем презрением смотрели на славян, особенно, на русских.

Видимо считали себя особенными людьми, правда, при этом их ничуть не смущало то, что к европейцам их нельзя было отнести, даже с большой натяжкой. Но ведь дело даже не в том, что они внешне больше напоминают негров. Главное – были бы людьми. Но вот у них это не получилось.

Черноволосый, кучерявый и губастый Элмер находился на одной из вышек, с которой можно было запросто прицельно стрелять из автоматической винтовки системы «М» по живым мишеням, которые находились в зоне обзора Виктора, Григория и Рустама.

Англосаксы тоже изредка перебрасывались словами. Это не воспрещалось. Надо было внимательно наблюдать за происходящим и… убивать. Переговаривался и Ковалёв со своими друзьями.

– Командир, – спросил Рустам у Ковалёва, – все нормально?! Живой?

– Живой, – ответил Виктор, – чего и тебе, Рустам, желаю.

Тут же Виктор обратился к Григорию:

– А ты как?! Ничего не видишь, Григорий?!

– Ничего, Виктор! Но я начеку, будь спокоен, командир! Ты ведь не забыл, что ты теперь командир отделения, вместо погибшего Мака?

– Нет, Григорий. Не забыл. Такое не положено забывать.

– Всё верно, – сказал Рустам, слышащий их разговор. – Смерть помнится долго, тем более, такая. Глупо и нелепо погиб Мак. Проявил неосторожность и неосмотрительность. Вроде, опытный воин.

Вдруг слева, почти под самой вышкой, Виктор увидел семью, идущую из Обсервации, мужчину и женщину. Они вели с собой двух маленьких мальчиков. Беженцы были одеты по-дорожному и небрежно. Видно, опасность заставила их торопиться.

Рустам тоже заметил их и зачем-то дал в воздух предупредительную очередь вверх, словно забыв, что людей о т т у д а приказано убивать без предупреждения.

– Мы с женой не боимся смерти, – промолвил упавшим голосом мужчина, – но пожалейте детей! Умоляю вас, люди!

– Разве мы виноваты? – его жена и попутчица упала на колени. – Разве мы виноваты в том, что творится вокруг?

– У нас и у них, – пояснил мужчина, стараясь держаться, как можно спокойней указывая пальцем на детей, – нет на животах этих проклятых шерстяных треугольников. Мы не больны! Мы здоровы!

Воины были озадачены происходящим.

Мужчина торопливо стал оголять детские животы.

– Возвращайтесь назад, – предупредил Рустам, говорил не очень громко, на английском языке, как было здесь принято, – я прошу, я тоже умоляю, как и вы меня. Возвращайтесь в Обсервацию!

– Там монстры! Там чудовища! – запричитала женщина, – А вы ведь… люди. Нам туда нельзя, там есть и больные, будущие звери…

Длинная очередь скосила всех четверых. Нет, стрелял не Григорий. Это перестраховался воин, находящийся под вышкой, чьё имя Элмер. В переводе на русский язык – «благородный». Он выпустил из своей автоматической винтовки системы «М» изрядное количество прицельных пуль.

В отличие от Григория, Рустама и Виктора их иностранный сосед быстро и добросовестно выполнил международный воинский долг. Женщина привалилась к дереву, оставаясь в сидячей позе, мужчина упал навзничь, струйка крови потекла у него изо рта. Один из мальчиков был еще жив, он слепо тыкался головой в тело убитого брата.

– Сволочи! – сказал очень громко и гневно Рустам. – Палачи!!!

Рустам бросил автомат на землю и спустился к смертельно раненному ребенку, взял его на руки. Виктор видел слезы на лице… Рустама.

Малыш затих, умер

– Прощай! Что ж ты наделал, Рустам? – сказал Виктор, направляя на него ствол автомата. – Ты ведь заражён… Я вынужден… Но я не могу тебя убить.

Но Рустам не позволил, чтобы его кто-то расстреливал. Он опередил товарищей по оружию. Быстро достал из кармана широкого белого пиджака пистолет Макарова, снял его с предохранителя, отвёл затвор и, не раздумывая, пустил себе пулю в висок.

Зрелище было страшным. Мёртвые тела и кровь.

– Господи, что же творится на белом свете? – тихо прошептал Виктор. – К этому никак невозможно привыкнуть. Разве мы заслужили таких кровавых перемен?

– Заслужили. Но не кисни, командир! – сказал Григорий. – Так было надо, таков приказ! Мы немного растерялись, разжалобились… Но Элмер пусть и сволочь по натуре, но молодец. Он раздумывать не стал. А Рустам ведь мог бы перебить нас всех, как котят, включая и англосаксов. Даже из пистолета. Да и ножи он метает, точнее, метал так… Впрочем, ты видел всё сам.

– Видел. Если бы он захотел, то уничтожил бы нас, как надоевших блох. Но, они бы, эта семья, всё равно, не прошли бы и четырёхсот метров, – согласился с товарищем Виктор. – За нами – еще четыре таких пояса охраны, а потом и заградительные части. Да и танки, самоходки, самолеты! Всё, для того, чтобы убить человека!

– А Рустам, командир, свалял дурака. Зря он подошёл к жителям Обсервации. Ясно, детей пожалел. Ему ничего не оставалось делать, как ликвидировать и самого себя. Таков здесь закон.

– Жаль Рустама. Нелепая смерть, – сказал Виктор. – Я не могу даже представить себе, что его больше нет.

– Брось! Заладил одно, как старая кликуша. Не очень переживай. Нас с тобой, может быть, ещё тысячу раз убьют. Но ты ведь точно сказал. Рустам не стал бы стрелять в тебя или даже в меня! Ему такое было не дано! Слишком честен и щепетилен. Да и, всё равно, он понимал… подсознательно, что правы мы, а не он.

Высоко подняв руку вверх, Виктор поблагодарил за проявленную бдительность и чёткое выполнение приказа расторопного Элмера. Тут ничего не скажешь. Он поступил правильно… Его, наверняка, наградят за убийство… детей.

На звук выстрелов явились воины из специализированного подразделения в герметических скафандрах, с ранцевыми огнеметами. Они на расстоянии не менее семи метров уничтожили груду тел. Мощная струя горящего напалма оставила от них лишь кучку пепла. Его тут же разнёс по траве ветер. Были люди – и нет людей.

А вечером у себя в номере-комнате застрелился один из воинов взвода Вьюни, немец Генрих. Его никто бы и никогда не назвал впечатлительным, экспрессивным и неуравновешенным. Он больше молчал… Воевал, как все. Причин неожиданного суицида никто не знал. Посмертной записки он не оставил. Может быть, произошёл самый обычный нервный срыв. Душа его запротестовала против убийства детей…

«Но у Генриха имелась возможность поступить так гораздо раньше, – подумал Ковалёв. – На юге России от террористических действий, ракетных и артиллерийских обстрелов погибают сотни детей».

Неонацисты соседствующего с Россией государства, конечно же, получают должный отпор. Но при поддержке США и Англии, и ряда безумных руководителей нескольких европейских стран, включая и Германию, которой уже многие сотни лет неймётся, терпят основательное поражение. Сколько же погибло безвинных детских душ. Иностранные господа и дамы, загребающие жар чужими руками, не обращают никакого внимания на то, что происходит.

Может быть, перед уходом из земной жизни, Генрих что-то понял, и ему стало неловко за преступные действия разного рода и вида палачей, активно пляшущих под звуки американского банджо.

На место происшествия пришёл среди других и полковник Джек. Он подошёл к мёртвому воину-добровольцу, внимательно посмотрел в его неподвижное лицо, обезображенное пистолетной пулей. Взял в свою ладонь его холодные пальцы и сказал:

– Ну, и дурак же ты, солдат.

Потом он подозвал к себе жестом одного из своих заместителей.

– Тело не сжигать! Отправить на родину погибшего, подчеркиваю, и отметить, как воина, павшего смертью храбрых.

Служба в специальных частях МОБ, конечно же, была не для слабонервных.

Буквально на следующий день в роту прибыло пополнение. В отделение Виктора, вместо Мака и Рустама, прибыли вьетнамцы – маленький Хо и высокий и худой Али.

– Хо, – протянул Виктору руку малорослый человек.

– Али, – последовав его примеру товарища второй. – Рад служить и познакомиться.

– Виктор, – ответил Ковалёв, – ваш непосредственный командир. Точнее, командир третьего отделения второго взвода.

– Приехали воевать, Виктор, – улыбнулся Хо. – Стараться будем.

– Куда мы денемся, – ответил Виктор, – нам доверили защищать Землю от монстров, и мы её не подведём.

Почти одновременно Хо и Али закивали головами, ещё раз пожали руку Виктору.

Озабоченный Джек переговаривался по кабельному телефону с командиром дивизии, в подчинении которого находилось его полк, делился неприятными новостями. Очень сожалел, главным образом, о том, что бесследно исчез доктор Кир. Нет сомнения в том, что кто-то свёл с ним счёты. Но он, Джек, почти уже знает, кто ликвидировал уважаемого человека, верного идеалам США.

– Надо с этим разобраться и без шума ликвидировать негодяя, – рекомендовал голос «на том конце провода». – Можешь даже не сомневаться в том, что это сделал кто-то из русских мобовцев. Эти дикари на всё способны.

– Я в этом не сомневаюсь, Бен, – ответил Джек. – Наши специальные службы уже действуют. Они добьются результата. В принципе, я и сам решу этот вопрос. Почти уже знаю, кто это сделал.

– Вот и славно. Действуй, но осторожно. Убери этого русака так, чтобы всё можно было списать на гмонов. Нам лишние разборки ни к чему. Но это ещё не всё.

Командир дивизии Бен сообщил Джеку, что в его сторону движется своим ходом, на попутном транспорте, американский журналист и блогер Фил Краут. Делает он это почти полулегально, на свой страх и риск. Пока Крауту никто не чинит особых препятствий. Таковы законы истинной демократии. Его очень интересует всё то, что происходит во Флориде. Он, видите ли, страстно желает поделится в интернете своими впечатлениями, рассказать обывателям о событиях происходящих здесь.

Это сообщение не очень порадовало Джека. Ещё бы! Он хорошо и близко знал Фила, когда служил офицером в сухопутных частях и был Кайлом Тернером. Ему эта встреча не сулила ничего хорошего. Слишком много о нём знал дотошный журналист Краут.

– Ты меня не понял, Джек, и не дослушал до конца, – сказал Бен. – Этого самого Фила Краута необходимо ликвидировать, физически устранить.

– Я с удовольствием так и поступлю, – признался Джек. – На то имеются веские причины. Правда, он продвигается к нам по тылам и не может быть носителем вируса.

– Это приказ, Джек! Личное распоряжение нашего президента, и вирус здесь не причём.

– Тогда в чём же дело, Бен?

– В угоду России этот выродок Краут безоглядно критикует действия администрации нашего президента, правительства и сената. Льёт, как говорится, воду на мельницу наших вечных врагов. Не так давно он в одной из своих интернетовских бесед почти прямо заявил, что Дядя Сэм слишком много на себя берёт. Этот журналист и блогер не должен существовать. Он… заблудился.

– Получается, что Фил предатель и заслуживает несколько пожизненных тюремных сроков. Я от него этого не ожидал.

– Мне плевать на то, что там не ожидал. Никаких тюремных сроков! Этого гада надо убрать, ликвидировать. У тебя получится проучить его на… законном основании. Ты меня понял, Джек?

– Всё сделаю, Бен. Причём, с большим удовольствием. Комар носа не подточит. Америка превыше всего. Слава США!

Но им предстояло обсудить не только это. Правительство Обсервации решило бросить на армии мобовцев свой последний свой резерв. Понятно, что жить хотят не только гмоны, но и те, кто начал перевоплощаться. Но американцы всегда, везде и всюду считают себя победителями и заодно миротворцами, этакими добрячками, которые путешествуют по просторам странной демократии на чужих горбах. Везде и всюду загребают жар чужими руками.

По последним данным разведки на полк Джека будет двигаться двадцать восемь – тридцать танков, несколько самоходных орудий, к этому – две-три тысячи вооруженных и заражённых вирусом ВАМ солдат, и на прорыв ринется очень много гражданского населения, вперемешку с мутаранами.

– Всё понятно, – ответил командир полка. – Будем встречать!

– Это не так страшно, Джек, – предупредил его Бен, – но всем нам придется туго. В общем, через час выводи полк на исходный рубеж. Будет сигнал – красная ракета и позывные по рации со словами: «Белая роща!» Будь спокоен, Джек, мы вас поддержим. Сначала поработает авиация, потом ракетные установки и артиллерия, а затем под прикрытием танков в бой пойдут наши мотострелковые полки. Не так всё и сложно. Но потери предвидятся, имей в виду. В твоём подразделении тоже.

– Я всё понял. Мои американские парни не подведут. И новобранцы у нас, в общем-то, толковые, почти, все. Участок своих действий знаем.

Джек, завершив разговор, повесил трубку телефона-рации на рычаги. Ему было, о чём крепко задуматься.

Перерождение племени Измайлова проходило тяжело. Никто не видел, в глубине гористой тайги, страдающих людей, начавших свое перевоплощение. Их мучили постоянная рвота, расстройство желудка, жуткие боли в костях и мышцах, мозг разрывался на части…

Они очень мало ели и спали, катались по траве, матерились и рычали. Уже не люди, но пока еще и не звери.

– Милый мой, старый баран Пэт, – произнесла с хрипом в голосе Ирочка, ногтями царапая землю. – Я, к чертям собачим, умираю!

– Не надо очень много говорить, Ирэн, – Пэт сидел на корточках. – Я сам, уважаемая, в таком же состоянии. Но скоро все пройдет. Мы… подрастём и покроемся густой и красивой шерстью. Потерпи немного – и всё останется позади.

Кар и Кла заботливо их охраняли, ухаживали за перерождающимися людьми, выполняя почти все их капризы. Ну, какие же они после этого истребители разума? Нет, гмоны – мыслящие существа. Но у них совсем иные мысли и представления о жизни. Они, конечно же, по большому счёту – не люди, а нечто иное.

Заботливые гмоны смогли в это время даже отразить внезапное нападение на их небольшое племя. Их решила ликвидировать небольшая группы омоновцев, но им это не удалось. Правда, монстры получили по одному, к счастью, не очень опасному ранению: Кла – в переднюю, Кар – в голень. Они вырвали пули из собственной плоти зубами, вместе с клоками шерсти и мяса. Раны их зажили в течение несколько дней.

Убитых омоновцев они втихаря съели. Сделали это тайно от всех потому, что умели мыслить и соображали, догадывались, что пока еще акт людоедства может не понравиться их перерождающимся друзьям.

Оставшиеся в живых, из напавших на них стражей порядка, – а их было трое, – благодаря сексуальным заботам Кла, вступили в «новую цивилизацию» и тоже стали перерождаться. К их числу примкнули так же, нежелающие того, местный охотник и три туристки из столицы нашей Родины, любительницы необычных приключений и экстремальных ситуаций.

Больше всех от процесса перевоплощения страдал физически крепкий Василий. За короткое время он потерял более двадцати килограммов собственного веса. Ему не посчастливилось стать человеком новой расы или разумным существом иного плана. Но он нашел выход избавления от болей и мук – повесился на суку старой высохшей сосны.

– Может, гнида навозная, – тихо сказал Калач, заваливая тело крутого пацана камнями, – ты правильно сделал. Вот захотел – и слинял от всех нас… идиотов на тот свет. Господи, боже мой, как раскалывается моя башка! Не башня на шее, а раздавленный вареник с толчёной картошкой.

Сейчас Калач в какой-то степени завидовал этому пацану. Получается, что в данной ситуации мёртвому намного легче, чем живому.

Шла массированная бомбардировка приграничных районов Обсервации. В небе можно было наблюдать и за неравными воздушными боями. Специальные части МОБ воевали добросовестно, да и на их стороне имелся и технический, и численный перевес.

После этого убедительно и гулко заговорили ракетные установки и артиллерия. И вот пауза – всего несколько минут – и в атаку пошли танки и боевые машины пехоты мобовцев. Дивизии добровольцев нанесли мощный удар, по противнику, вклинившись вглубь Обсервации на двадцать километров.

– Прежде чем отходить на исходные позиции, – объявил Джек по рации всем батальонным командирам, – вы должны уничтожить всё живое на вверенном вам участке! Действуйте! Это необходимость!

Мобовцы беспрекословно выполняли приказ командира полка.

В разгаре страшного боя никто не считал павших, в отделении Виктора погибли только что прибывшие Хо и Али, так и не успев ничего толком понять, где они и за что воюют.

– Отходим! – приказал ротный, Вьюни.

– Отходим! – повторил приказ командир взвода Рольф.

– Отходим! – сообщил своему отделению о тактическом решении командования полка Виктор. – Ребята, избегайте ближнего боя. Это верная смерть. В любом случае смерть! Даже в случае вашей победы! Помните о Вирусе Агрессивной Мутации! Среди монстров много и заражённых людей.

Григорий, идущий с левого фланга с двумя воинами, находился в группе охранения роты (таких групп действовало несколько – по флангам и в тылу подразделения). Но не повезло, он попал в окружение нескольких десятков уцелевших врагов, большей частью гражданских. Его товарищей убили почти сразу.

Ничего не оставалось делать, и Григорий пошел на противников врукопашную. Он умело разил врага. Руками, ногами, головой, да и штык-нож ему помогал добивать врагов. Правда, поддержала его на расстоянии огнем рота Вьюни. Всё закончилось быстро.

– Не подходите ко мне, друзья! – крикнул Григорий. – Прощайте все! Я помню правила игры! Я тут обнимал всякую дрянь! Прощайте!

Он подорвал себя гранатой и пару тех, наполовину людей, которые уже превращались в гмонов. Конечно, они знали об этом.

На поле боя осталось лежать мёртвое тело Григория, иссечённое и пробитое множеством осколков. Одна из очередных жертв жестокого противостояния.

– Чертов вирус! – с досадой произнёс Джек, видевший эту картину. – Если бы ни эта зараза! Жаль! Погиб крепкий парень! Но мы переживём эту трагедию, он ведь русский. Даже не поляк.

Грязный, перепачканный землей, Виктор стоял и, почти безучастно, наблюдал за тем, как ранцевые огнемётчики в изолирующих скафандрах сжигали трупы врагов и однополчан, держась от них на почтительном расстоянии. Григорий тоже, как и все погибшие, превратился в пепел. У Ковалёва появилось острое желание пустить пулю в лоб мерзавцу Джеку, который не очень лестно отзывался о россиянах.

Но Виктор сдержал себя. Не время и не место сводить счёты и выполнять порученное ему дело. Следует выбрать удобный момент. Главное – сохранить свою жизнь, чтобы забрать чужую.

Победа осталась за мобовцами. Правда, иногда из-за холма ещё выскакивали уцелевшие одиночки из числа случайно не поверженных врагов, но их срезали меткие выстрелы добровольцев.

– У них нет больше армии, – констатировал Джек, – мы постарались. А жителей вместе с гмонами осталось миллиона три, не больше. Разрешили бы нам пораньше активно применять ракеты и авиацию, всё было бы проще! Что за полумеры? Убивать, так всех сразу, а нет – домой! И пусть они плодятся, что кролики.

– Главное, чтобы не плодились англосаксы, – с вызовом сказал Виктор, – вместе с их марионетками. Пора уже с ними разделаться.

– А ты рискованный и наглый парень, русак, – заметил Джек. – Но это до поры и до времени. У меня к тебе имеются некоторые вопросы, на которые ты не ответишь. Не сможешь.

– Постараюсь ответить. Но ты, Джек, переходите за грань своих полномочий. А если это так, то мы имеем полное право защищаться. Из тебя командир полка, как из куска дерьма ёлочная игрушка.

– Не бережёшь ты себя, солдат.

– Дело не во мне. У меня в отделении четверо убитых: Хо, Али, Григорий и Урхо.

– У меня в полку убитых гораздо больше, чем у тебя в отделении. Войны без потерь не бывает. И она только началась.

Сложившаяся ситуация убедительно говорила о том, что бойне, на самом деле, не будет конца и края.

Всю ночь после боя многим в роте не спалось. Они слышали, как самодовольно, где-то, вдалеке рычат и воют гмоны-мутараны. У двуногих хищников был пир. Мяса хватало на всех. Люсьен сидел в комнате у Виктора, рассеянно листая иллюстрированный журнал.

– Скоро они начнут активно размножаться, – предположил Виктор, – нам здесь ещё долго воевать.

– Гмоны безопасны, как вирусоносители, – напомнил Люсьен. – От них можно заразиться только половым путём, через кровь. Пусть, хоть они останутся, живут укором всему человечеству, за все прегрешения наши и самоуверенность. Пусть жестокие, но они тоже разумные существа.

– Они очень быстро размножаются и долго живут. Их следует уничтожать. Другого выхода нет.

– Никто уже толком не знает, кто прав и кто виноват. Нас всех ждут дома, Виктор.

– Не всех. Мне не пишет даже любимая девушка, Люсьен. Мы поссорились с ней. Все из-за моей глупой ревности. А больше мне не от кого ждать писем.

– Может быть, тебе пришлёт весточку Президент твоей страны.

– Вряд ли. Он и не ведает о моём существовании. Но моя девушка, Лида, она мне не напишет. Всё кончено, Люсьен. Да и я стал другим человеком.

– Все мы стали другими, Виктор. Не жалей, что она тебе не пишет. Страшно потерять своё, но ведь не страшно – чужое. Жаль, что нам запрещено под расстрелом даже разговаривать с девушками из взвода связи.

– Начальство перестраховывается. Как бы чего не вышло. Все напуганы зловещим вирусом. А ты знаешь, Люсьен, смешно сказать, я еще не знаю, что такое женщина. Так получилось. Просто так, без чувств не хотел и не мог, да и времени не было и… подходящего случая. А теперь мне почти всё равно.

– О, ты много потерял, Виктор! – глаза Люсьена загорелись. – Ты – феномен, Виктор! Джины, лесные дриады, гоблины и прочая чертовщина это – не чудо, они – ничто, по сравнению с тобой. Вот именно ты, Виктор, явление! В твоём возрасте не познать, хоть какую-нибудь, женщину смешно.

– Но так и есть, Люсьен. Придумывать ничего не хочу.

– Не отчаивайся, это не проблема. Женщины у тебя будут, много. Ты видный, заметный парень. Они найдут тебя сами, и под любым предлогом, начнут отдаваться тебе, чтобы потом активно делать вид, что ты их совратил, испортил им жизнь. Такова психология этих коварных существ.

– Да была бы, хоть одна, – глубокомысленно сказал Виктор, – но зато своя. Ведь ты правильно заметил, что и любимая может быть и не своей, и не чужой. В таком двусмысленном положении жить страшно, и незачем.

– Может быть, ты и прав, Виктор. Мне пора, командир. Спать пойду. Все уже погрузились в сон. Никого не слышно.

Люсьен, не торопясь, вышел за дверь.

Едва Виктор затворил за ним дверь, слыша, как запер в свою комнату Люсьен, как в дверь постучали. Ковалёв открыл её. На пороге стояла высокорослая и молодая негритянка, довольно симпатичная, прекрасно сложенная. Она была в пёстром халате.

Он хотел, уже было захлопнуть дверь перед её носом, но она просящее и тихо сказала:

– Я оттуда… из взвода…

– Из взвода связи? – с не скрытым удивлением спросил Виктор. – Но ведь нельзя… Зачем ты пришла? И как ты смогла? Кругом охрана.

– По веревке, через гладильную комнату. Меня зовут Лори.

– Но ведь нельзя…

– Чего же ты боишься? Я научу тебя любви или ты меня,– сказала Лори и решительно закрыла за собой дверь,– я давно тебя приметила.

Но он не смог перейти эту черту. Виктор думал только о ней, своей Лиде.

Впрочем, Лори не была на него в обиде. Они просто проговорили всю ночь. Так… почти ни о чём. А под раннее утро она сказала ему:

– Ты проводи меня к реке. Сейчас ещё темно. Никто не увидит нас. Одна я не смогу пройти. Это сложно.

– Зачем же тебе идти туда, к реке?

– Я вернусь к своим, в обход. Ведь если начальство узнает, что я куда-то уходила ночью, то меня ничего хорошего не ждёт.

– Это верно. В целях безопасности во время отдыха всем запрещено без необходимости и приказа покидать то место, где проживаешь.

– Суровые законы, но справедливые. Но если нас окликнут часовые, ты назовешь себя и скажешь, что с тобой Тиммо, например. Назовешь любое мужское имя. Одолжи мне что-нибудь из своей одежды. Должна же я походить на мужчину.

– Хорошо, Лори. Прости, что из меня не получился любовник. Ты должна понять.

– Я понимаю. Да всё это… пустое. Мне приятно было с тобой пообщаться, солдат.

Через несколько мнут они вышли из отеля-казармы на улицу.

Напряжены были лица и нервы часовых. Тёмная южная ночь скрывала Виктора и Лори. Виктор провожал ее к реке.

– Нам помогает безлунная ночь, Лори, – заметил Виктор. – Во Флориде летом такие тёмные ночи. А вот у нас в это время они… белые. Их в тёплое время года почти не бывает. Сплошной день.

– Твоя одежда, Виктор, – сказала Лори. – Она висит на мне, как купол парашюта на телеграфном столбе.

– С нашей стороны никто не ждёт непрошенных гостей. Поэтому мы почти прошли.

– Стой! Кто идет? – окликнул их кто-то из часовых.

– Я – Виктор! Командир второго отделения, – ответил Виктор, – из роты Вьюни!

– Знаю, – сказал нерадивый часовой. – Кто с тобой? Впрочем, какая разница. Везде и всюду свои.

Понятно, что пройти в расположение части сложно. Кругом охрана.

Когда они пришли к реке, Виктор сказал:

– Тут не только река, Лори, но и начинаются минные поля.

– По реке, если не боятся крокодилов, можно вплавь добраться до нейтральной страны. В соседнюю…

– Зачем ты мне такое говоришь, Лори? Там, вниз по реке, сосредоточен целый заградительный батальон. Ты же в курсе. Вы во взводе связи знаете даже больше, чем я, чем любой-другой из нас. Никто туда не проплывёт, не пролетит, не пройдёт.

– Я сказала тебе о возможности вплавь по реке добраться до нейтральной страны только для того, чтобы все вы были бдительней. Нам, девушкам из взвода связи не дают и малейшей возможности воевать с монстрами.

– Хорошо, что не дают.

– Время еще есть. Мне пора! Иди к себе! Я побуду здесь и пойду к себе в казарму.

Она крепко обняла его и поцеловала в губы.

– Теперь иди, солдат! Никто не должен видеть нас вместе.

Виктор кивнул головой и, не оборачиваясь, направился в сторону своей комфортной казармы. Ему тоже не нужны были неприятности.

Светало стремительно. Из прибрежных рощ слышались гортанные крики птиц.

Лори плыла на обломках старого плота вниз по течению. Она лежала ничком, стараясь, чтобы ее не заметили с правого берега. Вдалеке, на левой стороне реки, Лори увидела двух крокодилов, которые, затаившись, поджидали её, чтобы внезапно и стремительно напасть на свою жертву.

Знаменитые американские острокрылые крокодилы, которые заплывают в речки Флориды из океана.

– Дьяволы, – сказала с ужасом Лори. – От монстров и мобовцев ушла! От вас уйти трудно, дьяволы!

Она судорожно обеими руками стала подгребать к правому берегу. Ничего другого не оставалось делать, левая часть реки была смертельно опасна. Лори успела выскочить на сушу, и речные хищники остались ни с чем.

Но на берегу Лори увидела двух добровольцев-мобовцев из заградительных частей. Они были с ранцевыми огнеметами. Тоже, своего рода, крокодилы. Только двуногие и вооружённые до зубов.

– Стоять на месте! – приказал Лори один из них. – Ни шагу вперед!

– Понимаете, – сказала Лори, – я служу здесь, я заблудилась. Я могу с вами развлечься. С обоими! Понимаете…

– Понимаем, – ответил второй, – всё понимаем.

Добровольцы-мобовцы одновременно направили на неё стволы огнемётов, и в мгновение густые языки мощного пламени сожрали молодое тело Лори.

Утром перед поверкой, Виктор, встретив в коридоре Люсьена, спросил его:

– Доложи мне, Люсьен, а какое имя у той, черненькой маленькой девушки из взвода связи. Ты же знаешь всех!

– А чёрт их разберёт, я вижу женщин только издали, как и ты. Ты же понимаешь, запрещено. Риск велик. Дотерплю, как-нибудь, до дома.

В целях безопасности любое необязательное общение здесь сводилось к нулю.

К ним подошел незнакомый воин из соседней роты.

– Кто из вас Виктор? – поинтересовался он.

– Я! – ответил Ковалёв. – А что произошло?

– Ничего особенного. Просто тебе передали письмо. Держи!

Он протянул Виктору маленький почтовый конверт.

– Благодарю тебя! – Виктор заспешил с письмом в свою комнату, пока не распечатывая конверт. – Как я ждал этой весточки!

– Вот и славно, – сказал ему вслед Люсьен, – дождался Виктор письма. Ведь тут нет ни интернета, ни нормальной сотовой связи.

До своего жилья он дошёл быстро.

Прошёл к столу и торопливо вскрыл конверт.

– «Милый мой славный Витя, – прочитал Виктор. – Пишет тебе твоя Лида. Твоя всегда и навечно, и не вздумай от меня скрываться. Я жду тебя всегда и люблю. Только в разлуке я поняла, как ты нужен мне».

Лицо Виктора сияло от радости.

«Ты напрасно приревновал меня к Ефиму, – ему явственно слышался Лидин голос.– Ну, несерьезно! Он был моим товарищем, всего лишь товарищем. Я пишу «был», потому что его нет в живых. Пишу тебе, милый Витенька, и мне кажется, вижу тебя и разговариваю с тобой. Прости, что долго не писала. Не знала, с чего и как начать…

Две недели назад мы всем курсом поехали отдохнуть после окончания весенне-летней сессии в Приозерск. Ты знаешь, он находится не так далеко от Карелии. Был с нами и Ефим. Рано утром… Как всё ужасно! Об этом, Витя, было напечатано в некоторых наших газетах. Правда, некоторые не верят в то, что произошло с нами тогда. Но, в принципе, подобных случаев здесь у нас уже не десятки, а сотни»

…Конечно же, читая письмо, Виктор четко представил всю картину случившегося. Ему нетрудно было ее представить. Вот из девичьей палатки выбирается его Лида. Она направляется с ведром к роднику, но вдруг замечает, что из-за дерева к ней направляется огромное человекообразное существо, обросшее черно-бурой шерстью.

– Ребята! – кричит в страхе Лида. – Здесь гмон! На помощь!

Из палатки в одних трусах выскакивает Ефим и бесстрашно бросается на человекообразное существо. Ему даже удается в прыжке ударить гмона обеими ногами. Но бой явно не равен. Монстр ловко хватает лохматыми ручищами Ефима за пояс и легко разрывает его тело, словно лист бумаги.

Крики ужаса и отчаяния, видевших всю эту жуткую картину, отпугивают лохматое двуногое существо. Недовольно рыча, гмон скрывается в лесной чаще.

«Вот такие дела печальные, – продолжал читать Виктор. – Ефим спас меня от смерти. Мне безумно жаль его. Да и «жаль», пожалуй, не то слово. Я чувствую себя виноватой перед ним. Но я любила и люблю только тебя, Витенька. Только тебя, тебя, тебя и еще тысячу раз тебя! Целую и жду. Твоя Лида».

Виктор взволнованно повторил:

– «Твоя Лида». Как я долго ждал этого признания. Моя Лида.

Пряча письмо в карман куртки, Виктор побежал на утреннюю поверку, на ходу приводя в порядок автомат и ощупывая подсумок с гранатами.

На утреннем построении, на плацу, присутствовала только рота Вьюни. Вероятно, в этом имелась необходимость. К новобранцам подошёл командир полка Джек. Он был не один, а с долговязым рыжим человеком в серой шляпе. На плече у незнакомца висела большая дорожная сумка и видео-фотокамера.

– Я думаю, вы всё понимаете, почему я решил на поверке повидаться именно с вами, новичками, новобранцами, – сообщил он. – Правильно! Потому что завтра утром ваше подразделение становится дозорной ротой. Призываю вас всех быть очень осторожными и бдительными. Приказываю открывать огонь в любого незнакомого вам человека, в животных, птиц на поражение. Стрелять – без предупреждения! Ни с кем не церемониться! Это всё, что я хотел вам сказать.

Человек, стоящий рядом с Джеком, широко улыбался.

– Господа, парни, – пояснил всей роте Джек, – со мной рядом… Фил Краут, журналист. Он утверждает, что мы с ним знакомы с детства, но это не так. Как он сюда попал, ума не приложу. Видно, молодняк из заградительных батальонов принял его за своего. Но в Растущей… Обсервации он разгуливать не мог. Это исключено. Мы проверили. Так что, Вирус Агрессивной Мутации всех нас минует.

Но даже это сообщение не обрадовало воинов.

Почти все невольно отшатнулись от журналиста, буквально сделав два шага назад.

– Я пришел с севера. Вероятно, меня приняли за вашего. Вы ведь не носите форму, – Фил улыбался. – Я хочу сделать отсюда репортаж. Кое-что я уже краем уха слышал в заградительных отрядах. Но они знают очень мало. Поэтому я рассчитываю на вас.

– Господа, всем вольно! И послушайте, что я доложу вам в назидание другим, – объявил Джек. – Журналисту, этому человеку… непутёвому и нерассудительному придется остаться здесь до окончания событий. Его отсюда и раненым выпускать нельзя. Информация отсюда – безумие! И так ведь в США царит паника. Достаточно того, что есть.

– Ты шутишь, Кайл! – возмутился Фил. – Я через неделю буду уже в Вашингтоне. Я работаю быстро. Я никак не ожидал тебя здесь встретить, Кайл.

– Я никогда не носил такого имени, – проворчал командир полка. – Ты что-то прутаешь, господин Краут, и поэтому молчи! Я – Джек! Коротко и ясно.

– Но мы же учились с тобой, Кайл, в одном колледже, даже какое-то время любили одну девушку. Ты знаешь, что я на ней женился.

– Так будь счастлив, сэр, и не болтай вздора.

– Странно. Трудно поверить. Но я допускаю, что я обознался.

– Да, обознался. Но не важно. Ты же неглупый парень, Фил. Ты же знал, что здесь нельзя появляться посторонним.

– Но я не посторонний.

– Я лично не знаю тебя, но в курсе того, что ты вредный журналист и стараешься писать о том, что взбредёт тебе в голову. Всегда идёшь против течения, причём, мощного. Ты же молчать не будешь. А молчать необходимо всю жизнь. Ведь эта война на долгие годы, и ещё неизвестно, кто из неё выйдет победителем.

– Я знал, что появление здесь журналистов не приветствуется, но не буду молчать, – честно признался Фил. – Если точнее, то я знал, что это место закрыто для прессы. Но для того я живу на свете, чтобы не молчать. Поэтому и пробрался к вам. Не скрою, такой поход стоил мне больших материальных затрат и физических усилий. Пришлось проявить кое-какую изобретательность. Только поэтому я остался жив.

– Я рад за тебя, Фил Краут. Но ты совершил роковую ошибку.

– Мне просто везло, Кайл, то епсть, я хотел сказать, Джек. Я почти вышел на передовые позиции. Я всегда там, где нежелательно находиться представителям прессы. Я не буду молчать, иначе я дерьмо, а не репортер!

– А поскольку ты знал, что тебе нельзя здесь находиться и ты не будешь молчать, мы вынуждены тебя… расстрелять. Ты – наглец, Фил! Тебе не стоило пробираться туда, где таких, как ты, не жалуют!

– Ты шутишь? – оторопел Фил. – Это же суд Линча! Но ведь ты за моё убийство ответишь по закону!

– Мне позволено во имя закона всех стран и народов нарушать все и всяческие законы, – с уверенностью заявил Джек. – Это не убийство, а исполнение приговоров на основании существующих положений – теперь мой святой долг. А вот ты поступил не совсем красиво и не очень этично, как журналист и человек. Ты пришёл, Фил, в то место, где тебя совсем не ждали. Тебя сюда никто не приглашал. Ты незваный гость! Получается, почти что, враг.

– Я не враг. Я просто борюсь, как могу, за истинную демократию, а не за её жалкое и смешное подобие.

– Зря ты не учёл, Фил, что расположение нашей части – наш дом. Ты ворвался в него непрошенным и незваным. Но я уважаю тебя, Фил, за смелость. Через несколько минут тебя не будет в живых. В этом я не рекомендую тебе сомневаться.

– Но ведь ты, Джек, гражданин свободной страны, где все равны. То, что ты собираешься сделать со мной, дико и смешно!

– Если тебе весело, Фил, то можешь смеяться, – отпустил мрачную шутку Джек. – Но я не стал бы так поступать на твоём месте. Времена круто изменились! Человечество борется уже не за свободу, а за то, чтобы просто… выжить. Запомни только одно: ты пошёл против воли Президента и Конгресса США, появившись здесь.

Джек подчеркнул, что и ООН, и другие международные организации запретило освещать в прессе стран всего мира ход военных действий против монстров.

Это решено, и обсуждению не подлежит.

– Ты всегда был уверен в том, что останешься безнаказанным потому, что вбил себе в голову, Фил, что борешься за демократические права и свободу слова, – заметил командир полка мобовцев. – Ты пошёл против воли и распоряжений подавляющего числа правительств многих стран мира! Можешь не сомневаться в том, что мне за твою ликвидацию выдадут какой-нибудь орден. Правда, я в нём не особо нуждаюсь.

– По-твоему получается, Джек, что если завтра половина Америки выйдет на улицы городов в нестиранных носках, – дерзко возразил журналист, – значит они – экстремисты и террористы? Так получается?

– Носки следует стирать регулярно и учитывать, – ответил Джек, – что их запах может не понравиться кому-то из сильных мира сего или даже самых обычных граждан.

– Но ведь многие из тех, кто служит и учувствует здесь в боевых действиях, вернутся в свои страны, – привёл свой аргумент Фил. – Они расскажут, если не всем, то своим близким и знакомым, о том, что видели на границе с Обсервацией. Они расскажут, что видели во Флориде. Да ведь и в некоторых других Штатах дела обстоят не лучше.

– Мои воины никому и ничего не расскажут, не сделают этого, – ответил Джек. – А если кто-то и начнёт за бутылкой рома или водки изливать свою душу, то его просто примут за сумасшедшего или фантазёра. Многие солдаты склонны преувеличивать важность и величие своих подвигов. Нет, таких чудаков не спрячут в сумасшедшие дома, а просто посочувствуют им и заставят пить не спиртное, а принимать лекарства.

Но, по глубоким и чётким убеждениям Джека, Фил – сосем не тот человек, кому очень многие не поверят. Он – совсем другое дело. Он – журналист, пусть не аккредитованный сюда ни одной из стран земного мира.

Если он опишет в своей «паршивой газетенке», хотя бы, о сотой части из того, что здесь происходят, найдутся идиоты, которые встанут на защиту мутаранов и тех, кто с большим удовольствием… перерождается. Таковых во всём мире – великое множество. По самым и разным причинам.

– А твоя смерть спасёт многие десятки тысяч жизней, Фил, – пояснил Джек. – Твоя смерть – можно сказать, панацея, излечивающая от заблуждений толпы идиотов. Твоя гибель – истинное спасение для очень и очень многих. Долго живёт именно тот, кто ничего ни знает. Я думаю, что сказал всё. Больше мне нечего тебе сообщить. Передавай привет гражданам иного мира! Первая моя мысль оставить тебя в живых была ошибкой с моей стороны и даже… преступлением перед человечеством. Каюсь, что такая мысль мелькнула в моём усталом мозгу.

Никто из воинов роты Вьюни не проронил ни слова, ни вздоха. Некоторые, почему-то, улыбались. Но, может быть, кто-то таким вот образом оценивал «искристость» чёрного юмора своего полкового командира, не верил в то, что сейчас может произойти. Но явно, что большинство сочувствовало журналисту.

Джек повернулся к двоим, крепким джентльменам в чёрных джинсовых костюмах, офицерам секретного отдела полка, и коротко сказал:

– Расстрелять! Труп сжечь! А мне в кабинет чего-нибудь успокоительного! Бутылку виски, черт возьми! Нет! Лучше водки! Я сегодня заслужил!

Махнув рукой, Джек удалился. Несколько человек из специальной службы быстро сняли с плеча журналиста сумку и фотокамеру. Потом недоумевающего Фила грубо вытащили за пределы плаца. Журналист был больше удивлен, чем напуган.

Один из добровольцев-мобовцев направил на него ствол автоматической винтовки.

– Я не верю!!! – закричал Фил. – Не верю!

Длинная прицельная очередь убила журналиста. Тело облили бензином и подожгли.

– В смерть надо верить, как в бога, – грустно сказал Робертино, – у нас в Рязани… Впрочем, я уже забыл, кто я и что. А журналист сумел выйти из жуткой обсервации, которой нет конца. Да будет ли? Но ведь уйти отсюда легко. Надо просто… умереть.

– Да, репортёр попал уже в другую обсервацию, – продолжил мысль товарища Виктор. – Будем надеяться, что Господь спишет с него часть самых тяжких грехов, и на том свете он станет крупным магнатом или видным политиком. Господин Краут сумел остаться честным человеком. Это героический поступок.

Вьюни тут же, на плацу, приступил к организации предстоящего, завтрашнего дозорного обхода границ территории расположения мобовского полка.

Весь день Ковалёв находился под впечатлением убийства журналиста и блогера Фила Краута. Он понимал, что это акция была запланирована, пожалуй, в самых властных верхах США. Чтобы прикрыть свои грязные задницы эти деятели не пожалеют ни чужих, ни своих.

Да и нет них своих среди рядового населения собственной страны. Жаль, что этого не могут понять многие американцы, которым внушили, что они входят в «золотой миллиард» и особая… нация. Подобные фокусы в истории не новы и не имеют перспектив.

Глубокой ночью в номер к Ковалёву явился пьяный улыбающийся Джек. Разбудил Виктора, застал его в трусах и в майке. За плечами у командира полка находилась скорострельная винтовка последней модификации системы «М». На боку висела чем-то загруженная сумка.

Бесцеремонно Джек сел в кресло и сказал:

– Не будем ссориться, Виктор. Ты – надёжный солдат. Если я позволил себе какие-то замечания в твой адрес в грубой форме, так ты должен понять меня. Все мы здесь находимся в особом напряжении. Особенно, я.

– Понимаю, Джек, – задумчиво произнёс Виктор. – Обстановка неспокойная и требует постоянного внимания.

– Ты пользуешься у меня особым доверием, поэтому я пришёл к тебе.

Неторопливо Джек объяснил, что в сумке у него двенадцать красных флажков и ещё бутылка с самым настоящим ямайским ромом, закуска тоже. Сделают дело, а потом на лоне природы выпьют за крепкую и нерушимую солдатскую дружбу.

Оказывается, пьяный Джек решил лично прямо сейчас принять участие в усилении безопасности личного состава. Не так далеко отсюда, в двух километрах, в небольшой роще находилась глубокая канава, наполненная вязкой грязью. Глубина её примерно семь-восемь метров. Если туда, по какой-то случайности, попадёт кто-нибудь из зазевавшихся мобовцев, то уже не выберется из неё. А это плохо. Канаву необходимо огородить красными флажками. Не стоит откладывать это дело в долгий ящик.

Прекрасно Виктор понимал, что Джек, по сути, запланировал лично вывести его подальше от расположения мобовской части и ликвидировать, может быть, и сбросить труп Ковалёва в эту самую канаву. Понятно, что коварный и продуманный Кайл Тернер сообразил, что ликвидация Кира дело рук Ковалёва.

Если Джек решил расстрелять Виктора лично и без свидетелей, значит, он не поставил никого из своих приближённых в известность о том, что вычислил убийцу Кира, по всей вероятности, тоже сотрудника ЦРУ. Получается, что никто, даже из специального отдела полка не ведал о том, что Джек – это тщательно замаскированный шпион высокого уровня Кайл Тернер. Скорей всего, об этом не ведал и командир мобовской дивизии Бен.

– Никакого оружия с собой не бери. Виктор, – сказал Джек. – Лишний груз. Ты под моей надёжной защитой. Понесёшь сумку с флажками и прочим. Одевайся!

– Я не сомневаюсь в том, что надёжно защищён, – Виктор неторопливо надевал на себя брюки. – Но сапёрную лопатку и электрический фонарь обязательно надо взять с собой.

– Да. Моего фонаря будет мало. Пожалуй, без них тебе не обойтись. Лопатку положишь в сумку. А фонарем будешь освещать путь, но потом, метров через двести. Я буду, в целях безопасности, следовать за тобой и говорить, куда надо идти. Всё чётко.

– Мне известно Джек, где находится эта опасная канава.

– Тогда никаких проблем нет. Считай, что они почти решены, солдат.

Через несколько минут они вышли из расположения воинского жилого здания. Похоже было на то, что они даже не попали в поле зрения часовых. Хитроумный Джек всё продумал и наверняка заранее распорядился, снял охрану в районе отеля и усилил другой, наиболее «важный» участок. Кто будет спорить? Командиру полка виднее.

Виктор находился в критическом положении. Понятно, что Джек расстреляет его рядом с той самой глубокой канавой, которая на самом деле существует. Нелепо его огораживать красными флажками потому, что о существовании её знают уже почти все. Да и в этом месте исключено появление гмонов и лазутчиков. К тому же, с правой стороны от реки – минное поле. О безопасных проходах по нему знает каждый мобовец.

Надо было что-то предпринимать прямо сейчас. Ковалёв остановился.

– Ты почему прекратил движение, солдат? – проворчал Джек. – Иди вперёд!

– Перед собой, на тропе я вижу растяжку, – сказал Виктор. – Пока не понял, мина это или граната.

– Но такого не может быть! – глаза пьяного Джека от удивления расширились. – Ну-ка, отойди в сторону! Я сам посмотрю.

Ковалёв сделал шаг в сторону. Этих нескольких моментов ему хватило для того, что извлечь из сумки сапёрную лопатку и нанести ей мощный удар по переносице самоуверенного Джека.

Командир мобовского полка упал на спину, выронив скорострельную винтовку из рук. Он умирал, находясь в сознании.

– Проклятый дикарь! – прохрипел Джек. – Ты что сотворил, мерзавец?

– Ничего особенного, – привёл приговор в исполнение. – Пламенный привет тебе, Кайл Тернер, из далёкой России! Там тебя помнят.

Чтобы не терять времени и не выслушивать исповеди умирающего, Ковалёв нанёс саперной лопаткой ещё один удар по черепу Джека. Отправил подлеца в дальнюю и неведомую дорогу.

Сумку вместе с флажками и всем содержимым Виктор закопал довольно глубоко, в илистой почве реки. Пригодилась сапёрная лопатка. Тяжёлую винтовку системы «М» пристроил за плечами мертвеца и столкнул его в воду, подальше от берега. Этого веса достаточно, что тело Тернера на какое-то время опустилось на дно и запуталось в речных водорослях. Сапёрную лопатку тщательно отмыл от крови и отправился назад, казарму-отель. До утра оставалось ещё несколько часов, можно было ещё немного поспать.

Пошёл частый дождь, который окончательно и смыл все следы.

Утром Ковалёв со своими воинами отправился в дозор. По поведению самых главных командиров он понял, что пока ещё никто не хватился Джека. Вероятно, они не сомневались в том, что он пока отдыхает в своих шикарных апартаментах, в двухэтажном отеле, предназначенном для начальствующего состава.

Передернув затвор автомата, Виктор поставил флажок на предохранитель. Люсьен и Робертино сделали то же самое со своими автоматическими винтовками; так же, как и командир, повесив их на ремнях, на шее.

– Сегодня мы идем контрольным дозором в район Горелой Рощи, – пояснил Виктор. – Вы в моей тройке. Ты, Люсьен, впереди; ты, Робертино – за ним; я – замыкающий. Интервал пять семь метров. Обход рассчитан на один час! Если нет вопросов, вперед!

– Вопросов нет, – ответил Робертино, – все ясно!

– У меня вопрос, – поинтересовался Люсьен, направляясь в сторону Горелой Рощи. – Когда ты, Виктор, генералом станешь?

– Я не думал об этом, Люсьен, – ответил Виктор. – Я просто не представляю себя генералом. Раньше мог представить. Теперь… никак. Обсервация заставляет думать очень… реально.

– Не наговаривай на себя, – сказал Люсьен. – Все перемелется, закончится. Получишь очередное или внеочередное воинское звание, очень много долларов и будешь стремиться попасть в генералы. И резон есть. Невеста тебя любит, значит, ты не потерянный человек. Письмо написала. Русские ведь тоже стремятся к хорошей и сытной жизни. Так ведь?

– Отставить злые разговоры, Люсьен! – осадил подчинённого Ковалёв. – В России, слава богу, никто не голоден. Самое странное и страшное заключается в том, что кое в чём ты прав. Скорей всего, у меня завершится хандра – и я, возможно, пойду по карьерной лестнице вверх, если мне ничего не помешает.

– Ну вот, видишь, – заметил Люсьен. – Реальный расклад.

– Какие-то нелепые разговоры, – заметил Робертино. – Сначала выжить надо, а потом и мечтать… на полную катушку.

– Может быть, я и стану генералом, если мне позволят, – сказал Ковалёв. – Я им стану, если именно это генеральское кресло уже не приготовлено в перспективе для какого-нибудь мальчонки, продукта сексуальных стараний представителей мафиозных структур. В России пока всё поставлено с ног на голову.

– Тебя, Виктор, не узнать, – подал голос Робертино. – Ты начал говорить и мыслить совсем по-другому. Согласен. Такие нелепости в нашей стране наблюдается. Но мы почти к этому привыкли.

– Как всё запущено в мире земном! – злорадно пошутил Люсьен. – А я после службы у границ Обсервации пойду в брадобреи, подамся в цирюльники. Очень хочу кому-нибудь перерезать бритвой горло. Не берите в голову, у меня такой вот, индивидуальный юмор. В жизни всегда должно оставаться место и для веселья и задора. Мне не нравится выражение ваших пасмурных лиц.

Пусть чёрный юмор у Люсьена, но он пришёлся Виктору и Робертино по душе. Почему бы ни посмеяться, даже тогда, когда для этого нет причины?

Дозор Виктора Ковалёва входил в сектор Горелой Рощи. Всё трое шли, строго следуя друг за другом. Вдруг раздался одиночный выстрел. Виктор инстинктивно схватился за раненное плечо.

Падая и теряя сознание, он успел дать короткую, прочти не прицельную, очередь по диверсанту из Обсервации.

– Робертино, наложи повязку на рану Виктора, – распорядился Люсьен, – а я добью этого негодяя!

– Люсьен, не походи к нему близко, – предупредил его Робертино, оказывая помощь раненому командиру и товарищу, – этот гад, наверняка, вирусоноситель.

– Я и отсюда не промахнусь, – ответил Люсьен. – Виктор его тяжело ранил.

Сказав это, он выпустил из автоматической винтовки длинную прицельную очередь.

Через десять минут здесь появились люди с ранцевыми огнеметами и, держась на почтительном расстоянии от возможного очага заражения, сожгли труп диверсанта.

Прибывшие санитары положили Виктора на носилки и понесли к дороге, где стоял бронетранспортер с красным крестом.

– Надеюсь, что никто из вас не вступал в ближний бой с бандитом? – на всякий случай спросил воинов отделения Ковалёва моложавый, рыжий ирландец, доктор Стив, хотя уже знал, что близкого контакта с вирусоносителем у воинов МОБа не происходило. – Это было бы не здорово.

– Само собой,– ответил Робертино, – мы с ними не контачили, доктор Стив.

– Какой смысл, доктор Стив, нам было приближаться к лазутчику? – сказал Люсьен. – Мы хорошие стрелки. И зачем нам обниматься с бандитом?

– Будьте предельно осторожны. На будущее говорю, – предупредил их Стив. – Вирус Агрессивной Мутации – страшная болезнь. Но я хирург, и займусь здоровьем вашего Виктора.

– Мы уже что-то подобное слышали о страшном вирусе, – съязвил рязанский парень Робертино, – и кажется не только от тебя, Стив.

Больше врач не стал читать нравоучения воинам. Понял, что его серьёзно не воспринимают. Воинов больше всего заботит состояние здоровья Виктора.

Хирургическую операцию Виктору сделали буквально через час, и скоро он пришел в себя. Открыл глаза и увидел перед собой Джека.

– Тебе повезло, парень, – сказал хирург Стив. – Я не очень уважаю русских, но мне приятно, что ты остался жив. Тебе очень повезло.

– Почему? – вяло спросил Виктор. – Почему?

– Потому, что полетишь домой. В Россию. Раненных и мертвых мы тут не держим. Время дорого. Да и пополнения хватает. Радуйся, что остался жив.

Виктор закрыл глаза. Ковалёву трудно было скрыть от частично заносчивого доктора-американца, что он не желает его видеть. Хирург, больше ни слова не говоря, удалился.

Оставшись в одиночестве, Виктор вспомнил о высокомерном Джеке, воспитанном с раннего детства на голливудских небылицах, уверенном в исключительности своей, введённый в глобальное заблуждение нации. Но, слава богу, Кайла Тернера больше нет на этом свете. Ковалёв выполнил сложное задание. Случай помог, чего уж скрывать.

Очень многое иностранцы, как говорится, берут с потолка. К примеру, то, что самая лучшая в мире и непобедимая армия США. А того ведь и не ведал, что только на поле сражения, в непосредственном соприкосновении с противником определяется, кто сильней. Из англосаксов такие вояки, как из огурца ананас.

Да ведь и некоторые западные страны погрязли в нелепых и смешных заблуждениях. Если бы это было не так, то, к примеру, французы не имели бы наглость считать своего Наполеона Бонапарта великим и непобедимым полководцем, элитные гренадёрские части которого русские войска на реке Березина разделали под орех, а сам он едва унёс ноги. Спасал свою шкуру стремительно и, надо сказать, умело.

Над головой Виктора, высоко в небе, на мгновение завис вертолёт. Потом винтокрылая машина стала медленно опускаться на землю.

– У нас тут всё по закону и справедливости, – пояснил Виктору малознакомый пожилой человек в синем костюме, вроде бы, Том. – Анализ крови у вас нормальный.

– Хотелось бы мне верить в то, – прямо сказал Ковалёв, – что я здоров и лживый англосаксонский мир устроен справедливо. Не пытайтесь убедить меня в том, чего нет.

– Я абсолютно далёк от политики. Я врач. Хочу лишь повторить, что медицинская комиссия подтверждает, что вы здоровы. Впрочем, признаюсь, что медицина в данном вирусе пока толком не разбирается. Сами понимаете, единственное лечение – смерть. Вы получили ранение, поэтому, как положено, должны отправляться домой, в страну, где вас ждут, любят и ценят. У себя, как я предполагаю, в России получите награду, обязательно, внеочередное воинское звание и солидные деньги.

– За что же? Я тут всего-то чуть больше двух месяцев и пробыл то.

– Предполагаю, есть за что. Вы многое успели сделать. Пусть теперь поработают другие. Надеюсь, о том, что вы здесь видели, никому не расскажете? Если расскажете, то вас примут за сумасшедшего. Вы меня понимаете? Вам никто не поверит. Правительство вашей страны тоже не заинтересовано разводить панику… от Москвы до самых до окраин.

– Буду молчать. Мне еще надо дослужиться до генеральского чина.

– Похвально.

Вертолёт приземлился.

Виктор хотел подойти к провожающим, но человек в синем комбинезоне остановил его. Любой контакт с бывшими сослуживцами теперь для него исключался.

– Не положено! Теперь вы уже не служите в специальных частях МОБа. Да и рисковать нельзя лишний раз. Вирус опасен. Все вокруг здоровы, но нам с вами обязательно следует перестраховаться. Так что, летите, бодрым и весёлым!

– Тогда, счастливо оставаться! Всем привет!

Махнув рукой нескольким провожающим, среди которых были Люсьен и Робертино, Виктор забрался по лестнице в кабину вертолёта. Его радовало то, что самонадеянный и уверенный в своих силах Джек, он же Кайл Тернер, переоценил свои возможности.

Благо, что он никого не поставил в известность, что сам решил стать палачом и судьёй. Об этом пока не ведал, даже его заместитель, ныне командир полка, Рекс. Вероятно, такая же сволочь, как и этот самый… Джек. Конечно, через пару дней они сообразят, что и к чему. Но Ковалёв будет уже в России.

Через мгновение винтокрылая машина поднялась в воздух, а потом превратилась в маленькую точку на небе. Ковалёву не дано будет знать, что общительный рязанский парень-рубаха Робертино через два дня погибнет в рукопашной схватке с гмонами. выполнив важное задание специального подразделения внешней разведки ФСБ,

Сейчас Виктор был доволен тем, что сумел ликвидировать командира полка Джека, Кайла Тернера, проломив его череп сапёрной лопаткой на берегу мутно-зелёной реки. Всё справедливо. Ведь тот самый Джек несколько лент являлся непосредственным организатором нескольких террористических актов на территории России и похищения россиян на территории стран, которые издавна являются сателлитами США.

А за такие «художества» всем иностранным негодяям следует платить ценой собственной мерзкой жизни.

Никогда Ковалёв не узнает, что Робертино за два дня до своей гибели, убьёт ударом ножа, ликвидирует афроамериканца Элмера. Ведь именно он ранил Ковалёва, а не лазутчик из Обсервации. Внимательный и расчётливый Робертино заметил это и отдал должное агенту ЦРУ. Возможность такая имелась. Река с зелёною водой всё сохранит в тайне, на то ведь она, мутная вода.

Громыхая ведрами и коромыслом, в сени вошла Лидина бабушка.

– Доигралась, допрыгалась! – Анна Трофимовна находилась в состоянии страха, близкого к ужасу. – Ах, Лидка, Лидка! Как жить-то теперь будем, а? Горе ты мое! Ведь военное положение! Любого могут расстрелять даже за то, если он неровно улыбнётся начальнику. А тут… Здесь полное безобразие.

– Что случилось, бабушка? – Лида встала из-за кухонного стола. – Что произошло?

– Что произошло! Что произошло! – сказала, зашумела на всю избу старушка. – Нам теперь с тобой конец настал. Время нынче опасное. Твои-то родители далеко, на Чукотке, в Билибино. Их в тюрьму не посадят. А нас с тобой на Беломорканал какой-нибудь или на Колыму отправят. Доигралась, Лидка!

– Да что случилось, в конце концов? Можешь ты мне сказать, бабушка?

– Письмо тебе пришло, Лидка, – ответила шёпотом она, – из самой заграницы. Какие-нибудь ихние шпионы тебе написали этакую… записку. Я перед всеми соседями смолчала, как партизан белорусский. Но вот Дуся говорит, что изничтожат нас с тобою, как пить дать, ещё и дом спалят, для верности. Может, нас и судить не станут. А так… запросто закопают в картофельной грядке. Сейчас такое модно… без суда и следствия. Грохнут, а скажут, что прохожие… насмерть забили.

– Ах, бабушка, какая ты у меня тёмная, – с грустью сказала Лида, – ты все еще не можешь привыкнуть к демократии.

– Какая-такая демократия? Типун тебе на язык, Лидка, – замахала пожилая женщина руками. – Человек нынче и пятака не стоит. Вот тебе и вся демократия, и для них она, а не для нас. Даже этих пузатых и лупоглазых пострелят периодически убивают. Знаешь, сколько за это время их всех постреляли. Небось, в телевизор-то глядишь?

– Дай мне письмо! Чего душу-то рвешь? Наверняка, оно от Вити!

– В сенях, на ящике лежит, – сказала Анна Трофимовна разочарованно. – Я-то про него и подзабыла. Получается, что и пожизненно нас с тобой не упекут. Ну, и жизнь – никакого не наблюдается в ней разнообразия!

Лида выскочила в сени и нетерпеливо вскрыла конверт.

Принялась читать:

«Здравствуй, моя милая Лида! Скоро увидимся. У меня большущий отпуск. Все дела потом! Значит, так. На 10 августа, в воинской кассе нашего аэропорта, в Пулково, на твое имя лежит оплаченный авиабилет, прямо до Иркутска. Предъявишь там паспорт и получишь билет. Ничему не удивляйся. В Иркутске у нас с тобой в гостинице «Ангара» номера по соседству, уже оплачены и забронированы. Я не успеваю залететь в Питер, поэтому встретимся в Сибири. В общем, будем отдыхать, тратить деньги и плескаться в Байкале. Правда, вода там холодная.

На турбазе, в Листвянке, забронированы два места, два отдельных номера. Одним словом, собирай чемодан. Целую и люблю! Твой лейтенант Ковалев, в общем-то, уже капитан. Все подробности сообщу, в пределах разумного и возможного, но только потом. Ещё раз целую и жму руку!».

Лида с нежностью прикоснулась губами к письму, к листку бумаги, исписанному мелким знакомым почерком.

И вот уже она в салоне современного российского самолёта «Суперджест-100» Летела почти на «край света» счастливая, улыбающаяся.

Крылатый лайнер пошел на посадку. Её в Иркутском аэропорту встречал шикарно одетый Виктор с пышным букетом таёжных сибирских жарков – купальниц. Он обнимал, целовал ее. Как прекрасно человеческое счастье, прошедшее через суровые испытания!

Потом они отдыхали в ресторане, ходили по магазинам, рынкам, гуляли по набережной Ангары, катались на речном трамвае-теплоходе…

Ночью Лида постучалась в номер к Виктору.

– Я решила тебе отдаться, Витя! – сказала Лида очень громко, на весь этаж. – До свадьбы долго ждать!

Виктор отворил дверь.

– Тихо, Лидуха, – он впустил её в свой номер. – Почему про это должны знать всё?

– Пусть весь мир знает, как я счастлива!

А на следующее утро они, безмерно радостные, ехали не на обычном туристическом автобусе, а на «такси» до самой Листвянки, где и находятся основные байкальские туристические базы и дома отдыха. У него с собой большая дорожная заплечная сумка с продуктами и всякой мелочью.

После отдыха на Байкале полетят на Чукотку, в Билибино. Должен же Виктор познакомиться с родителями Лиды с Алексеем Сергеевичем и Мариной Анатольевной, её братом Максимом и ёго семьёй. Скорей всего, и свадьбу они отпразднуют там, на Севере России.

Шофер остановил «Ред Булл»» почти у самой воды. Виктор щедро расплатился с ним, закинув за спину сумку, взял Лиду за руку, и они весело сбежали к байкальской воде, раздеваясь почти на ходу.

– Холодная, какая! – Лида и потрогала руками воду. – Нет! Такая прохлада не по мне. Самый настоящий лёд.

– Чепуха, Лидочка! Но ты побудь на берегу,– сказал Виктор. – Я только окунусь.

Он с разбегу нырнул в воду.

Вода, действительно, была очень холодной, и он поспешно выскочил на берег. Они легли на песок. Виктор с детским восторгом смотрел в небо, следя за полетом чаек. Лида нежно поцеловала его в щеку.

– Смешно, – произнесла Лида, проводя пальцами по коже, ниже груди, – у тебя на животе пробивается какой-то черно-бурый волос. Какой-то треугольник получается. Как я раньше его не заметила.

– Плевать! Настоящий мужчина должен быть волосатым, – сказал Виктор и тут же с ужасом произнёс. – Что?! Треугольник?!

Виктор вскочил на ноги, нервно, тщательно разглядывая свой живот.

– Откуда?! – с ужасом спросил себя Виктор. – Почему?! А-а-а! Вот, кто виноват. Негритянка Лори! Подлая!!! Но ведь кровь у меня в порядке. Проверяли… там. Значит, ошиблись. Это Лори! Чтоб её сожрали крокодилы! Через два-три дня я буду, заразен, я стану опасным для людей, для всех, без исключения, я заражён. Я буду вирусоносителем. Зачем? Какой ужас!

– Что ты говоришь, Витя? – испуганно сказала Лида. – Что с тобой? Ты заболел? Ты мне изменил с какой-то негритянкой? Жаль, конечно. Но я, всё равно, люблю только тебя. Я сама виновата, что ты мне изменил. Я была капризной, невнимательной к тебе. Теперь я буду другой. Я всё проняла.

– Не изменял я тебе ни с кем! Просто очень долго был рядом с ней, разговаривал… Общался, чёрт возьми! Нашёл себе на задницу приключение!

Он отошёл от неё в сторону. Достал из кармана джинсовой куртки сотовый телефон. Попробовал позвонить генералу Ягодину, под Санкт-Петербург. Вдруг, получится. А зачем? Ведь, возможно, уже время упущено.

Но Виктор дозвонился. Разбудил Геннадия Михайловича глубокой ночью. Ведь здесь с Иркутским временем – пять часов.

Сонным голосом генерал-майор Ягодин сначала смачно и витиевато выругался, но потом ответил Виктору:

– Не паникуй, солдат! Не делай глупости! Тебя через несколько часов найдут!

Ковалёв находился в полной растерянности. Лида говорила ещё что-то, но Виктор её не слушал. Он торопливо натянул на себя одежду, схватил дорожную сумку.

Она не спешила одеваться, с ужасом смотрела на него.

– Лида, – на мгновение, взяв себя в руки, сказал Виктор, – я ничего не могу тебе объяснить. Ничего! Не имею права. Я давал подписку о неразглашении тайны. Возвращайся в Иркутск в гостиницу! В твоем номере, в шифоньере, стоит большой кейс. Там деньги – рубли и доллары. Много денег! Всё заработано честно, заработано жизнью моей. Всё твое!

– Что ты говоришь, Витя? Что ты такое говоришь?

– Выйдешь замуж и забудешь обо мне, и правильно сделаешь. Садись на самолет и возвращайся домой. Не мешкай. Мне нельзя больше жить! Я должен уйти от людей, я должен покончить с собой.

Ковалёв переживал трагедию. Но если волосяной треугольник на животе только стал появляться, значит, он ещё никого не заразил.

Лида упала перед ним на колени.

– Я люблю тебя, Витя, – тихо сказала Лида. – Не гони меня. Я не смогу жить без тебя.

– Пошла прочь, – Виктор и оттолкнул её, – прочь! Спи с теми, с кем хочешь! Живи, как хочешь! Ты свободна!

– Ты же знаешь, что я тебе верна. Зачем ты так? Ты – единственный мой, Витя. Первый и последний! Я ведь, кроме тебя, никого не любила…

– Пошла вон! Ты мне надоела!

Глубоко обиженная Лидия ничего не могла понять. Что же за резкая перемена произошла в поведении её любимого человека?

Большая группа молодых бурятов подошла к Ковалёву.

– Однако ты девушку обижаешь, – заметил один из них. – Нехорошо поступаешь.

– Прочь от меня! – закричал Виктор, пробиваясь сквозь толпу кулаками и ногами, орудуя тяжелой дорожной сумкой. – Я должен отсюда уйти… в горы!

Ярость его была велика. Он пробился к дороге. Никто не мог его остановить. Ковалёв был свободен. Или ему казалось, что он куда-то уходил, подальше от этих мест. Виктор не сомневался ни на секунду в том, что не имел права никого заражать.

Время потеряно, и никакой Ягодин ему теперь не в состоянии помочь. Виктор на мгновение остановился, чтобы перевести дух, и потерял сознание. Упал навзничь в траву за шоссейной дорогой, всего лишь, в метрах трёхстах от неё.

…Но, всё-таки, Ковалёв уходил всё дальше и дальше. Сколько суток длился его путь, он не знал и не ведал. Ему казалось, что он ушёл очень далеко. Наверное, так оно и было. Погруженный в тяжелые думы он не замечал, что за ним, крадучись и, прячась в густой листве кустарников и трав, шла и Лидия.

Она с любовью следила за каждым его шагом, с нежностью и любовью. У Виктора имелся запас продуктов, она же питалась только таежной ягодой и перестоявшей, одеревеневшей черемшой.

– Боже мой, – сказал он, – зачем же я прогнал Лиду? Ведь она уже была со мной в постели. Она уже заражена. Впрочем, нет! Я пока ещё не стал опасным вирусоносителем, жертвой этой мерзкой «Сигмы». Теперь чёрно-бурый треугольник на моём животе стал почти густым и страшным. Как я несчастен!

Прошло ещё несколько суток. На одном из мест отдыха Виктор услышал голоса и увидел совсем молодых – парня и девушку. Эти туристы были немного навеселе.

Спрятаться от них Виктор не успел, да и надеялся, что они пройдут мимо. Теперь он точно знал, что встречи с ним людей не сулят им ничего хорошего.

– Игорёша, – выразила своё восторженное состояние девушка, – а мы не одни.

– Не подходите ко мне, – предупредил Виктор, – ко мне приближаться опасно!

– Какой милый и красивый, – девушка и, внезапно прыгнув в сторону Виктора, игриво коснулась пальцами его носа. – Да ещё и смешной… какой-то!

Не ожидал Ковалёв, что она поступит так не ординарно и не предсказуемо.

– Всё, – прорычал Виктор, – ты заражена, дурёха! Ближе трёх метров ко мне походить нельзя. Как же вы этого не пронимаете?

Ковалёв выхватил из кармана большой складной нож, но убить её не смог.

Усталость и старая рана давали о себе знать. Девушка успела отскочить к парню и залепетала:

– Мне страшно, Игорек.

– И теперь он тоже, – сказал Виктор, – заражен. Ты подарила ему смерть. А ты заражен, юноша! Теперь ты болен!

На своё счастье парень и девушка решили просто убежать, и это было правильным, рациональным решением.

Виктор догнать их не мог. Недавнее ранение не позволили ему резво бегать. Немного посидев на заросшем травой бугре, он решил продолжить свой сумбурный путь. Но теперь уже он не видел в этом никакого смысла. Ведь он, явно, стал причиной заражения незнакомых парня и девушки, и теперь в этих местах начнутся страшные, необратимые метаморфозы.

Из густых кустов к нему вышла Лидия. Она присела на корточки, поглаживая Виктора по волосам.

– Тебе плохо, мой лейтенант, мой Витя, любимый, – сказала Лида. – Тебя ищут люди в противогазах и прорезиненной одежде. Тебе необходимо немного побыть в специальной клинике. Если ты болен, Витя, то тебя вылечат. В каком же ты аду побывал, мой солдат?

– Ты здесь, Лида? – тихо и безучастно произнёс он. – Что же ты наделала? Ах, Лида, Лида… Нам теперь обоим придётся умереть. Именно сейчас… происходит период инкубации…

– Пусть так и будет. Мне с тобой и смерть – в радость, милый. Я еще никогда так не любила тебя, как сейчас. Но только ты мне расскажешь всё, где был и что делал. Хорошо? Всё равно, ведь нам умирать вместе. И тайна твоя будет похоронена… вместе с нами.

– Расскажу. Теперь уже… можно. Слушай. Там, в Обсервации…

Он рассказывал самое основное и так, чтобы Лида поняла, что происходит в мире. Пусть хоть перед собственной смертью знает чуть больше, чем очень многие люди.

В конечном счете, перевоплощение людей племени Пэта завершилось благополучно. После этого они отошли дальше, в горы, чтобы никто их пока не видел и не слышал.

Преображенные гигантские женщины забеременели и, таким образом, это стало началом будущих родовых отношений и развития новообразованного племени гмонов. Все они общались друг с другом с помощью упрощённого языка и жестов. Хотя и помнили кое-какие слова.

По ночам, обросшие шерстью, гиганты, в основном, мужчины совершали набеги на близлежащие деревни. Старых они не щадили, а молодых, юных, здоровых и красивых… попросту насиловали. Кто бы мог подумать, что гмоны, которых иные называли истребителями разума, не так уж и глупы.

Вот и сейчас, крадучись, большое племя Пэта-Измайлова, спускалось с гор в низину. Они уже все были не людьми, а гмонами, на телах которых висели обрывки одежды. У некоторых самцов в руках – рюкзаки, а самок – сумочки.

Они, держали в руках огромные дубинки и шли туда, где большим лагерем встали молодые богатые русские. С ними находилось и больше десятка тех людей, которыми очень скоро предстояло стать двуногими чудовищами.

Несколько мощных иномарок, шикарные палатки, дым, идущий от мангалов, музыка, возбуждённые голоса парней и девиц. У преображённого могучего Пэта на плече висел рюкзак, один из гмонов курил, по старой памяти, у другого на голове была намотана какая-то пёстрая тряпка… У одного монстра, каким-то, непонятным образом на голове торчала фуражка полицейского. Как говорится, остатки былой «роскоши» и слабые следы человеческой памяти.

Пэт ударил себя левой лапой в грудь и сказал:

– Пэт – царь!

Он показал правой волосатой рукой в то место, где стояли лагерем туристы. Так он отдал свой приказ. Уклонения от распоряжений и повелений «царя» или «короля» Пэта каралось смертью.

Гмоны напали на лагерь туристов внезапно.

– Ну, блин, нам кердык! – один из отдыхающих стрелял из пистолета в представителей многочисленного племени диких «людей». – Стоять, долбанные отморозки!

– Какой кошмар! – сказала, теряя сознание, полуобнажённая девица.

Ругань, истошные вопли, рычание… Куски разорванных тел, кровь, разбитые автомобили… Трупов оказалось не так много. Но изнасилованы были все, без исключения. Из тех, разумеется, кто остался в живых… Племени Пэта требовалось пополнение. Ясно, что уйти измученным туристам гмоны не позволили, они взяли их в плен и повели далеко в горы. Старики и женщины тоже не стали исключением.

Но на вершинах сопок племя Пэта ждал неприятный… сюрприз. Их, гмонов, и заражённых вирусом людей, а так же и беззащитных пленных встретили плотным пулемётным огнём и гранатомётной атакой несколько рот МВД. Засада с их стороны оказалась удачной и надёжно организованной.

От племени Пэта в живых остался он, и ещё семеро гмонов и людей-вирусоносителей. Им удалось сохранить свои жизни и уйти дальше, в горы. В число погибших попал Кар и все те, кому почти на берегах Иртыша Пётр Терентьевич пообещал великое будущее. Но оно не состоялось. Погибли и ставшие гмонами Шоха и Калач. Понесли серьёзные потери и солдаты. Не без этого. Война. Жестокая, кровопролитная, ни на жизнь, а на смерть.

На небольшой поляне, затерянной в тайге, был разложен огромный шалаш-костер. В середине его – две плотно вбитые в землю жерди с веревочными петлями-удавками.

– Здесь и будет место нашей с тобой смерти, – пояснил Лидии Виктор. – Мы подожжём большой костер и задушим себя, чтобы у нас не имелось надежды и соблазна спастись. Ведь заживо гореть – неприятно. От нас останется только зола. Я всё продумал.

– Мы хорошо поработали, – сказала Лида, – сделали такой большой костер. Я помню в детстве, даже в скаутском лагере, мы таких костров не делали.

– Пойми, Лидуха, нельзя оставаться жить. Я виноват перед тобой. Перед Родиной своей, перед всем Человечеством. Но что же теперь делать?

– Я люблю тебя, Витя. Я буду с тобой.

– Спасибо, моя родная. У нас и продуктов-то совсем мало осталось. Уже вечер. Скоро мы приступим к делу.

Но она уже не слышала его. Лида, в организме которой начались превращения, уснула. Может быть, Виктору это только казалось. Впрочем, нет. Она не спала и даже встала на ноги. Но зачем?

Происходило странное. Перед ними обоими появилась бабушка Лиды. Она стояла от них далеко в стороне, но громко сказала:

– Я думала, что вы там по гостиницам водку пьёте, отдыхаете. А вы, вон что, в горы потащились, как дикие обезьяны.

– Бабушка, я скоро умру. Меня не будет на свете, – Лида заплакала. – А так хочется жить! Очень хочется.

– Да брось ты, Лидка, мне тут шарики за ролики закручивать. Никто и никогда не умирает. Если бы киноартисты, которых уже зарыли, были мёртвыми, разве ж мы бы смогли видеть их по телевизору и слышать опосля их голоса? Мёртвые, доченька, не оставили бы ничего нам на память, даже своих фотокарточек и памяти о них. Всё после них умерло бы, даже вещи. Так вот.

Виктор ничего не успел возразить своей несостоявшейся Анне Троофимовне. Она внезапно исчезла. Точно так же, как и появилась.

А солнце неумолимо катилось к западу. Оно сверкало лучами сквозь плотную листву деревьев, отчитывая последние часы, нет, пожалуй, уже минуты Виктора и Лидии, последние мгновения их жизней.

– Послушай, Виктор, – Лидия посмотрела прямо ему в глаза. – Послушай меня!

– Что? – Виктор, не отводил от неё взгляда. – Что, Лида? Как болит рана! Как болят кости, всё тело. Я перерождаюсь. Так, что же ты хотела мне сказать?

– Зачем?! Зачем, дурья ты голова, нам убивать себя? Потому что за тебя всё решили?! Да? Мы будем жить, Виктор! Ты понял меня?! Или, по уставу, тебе не полагается жить? За тебя всё решили командиры и чиновники всяких разных мастей и рангов? Когда жить, когда умирать… Сколько их над нами, боже ты мой, командиров-то! Трутней и проходимцев! Мы будем не одни. Сейчас везде – и в Сибири, и во всем грешном свете – уже очень много гмонов! Они живут! А чем же мы хуже, чем они?

– Не говори вздора, Лидия! Я солдат, я – гражданин России!

– А я кто, по-твоему? Но Россия-то, как и весь мир, не погибла. Она преображается, как и мы. Я буду рожать тебе маленьких гмонов. Потом мы где-нибудь в байкальской тайге найдем такую же порядочную семью и поженим наших детей. Пусть они тоже размножаются! Пусть питаются мясом интеллигентов и других представителей всевозможных прослоек и классов.

– Что ты говоришь, Лида?

– Пусть наши дети жрут всех, кто придётся им по вкусу! Пусть они едят и тех, кто пытался сожрать нас с тобой живьём, когда мы были людьми. Но мы не были людьми. Нам только казалось, что мы люди… Мы были рабами у самого настоящего быдла всех рангов, степеней и мастей. Мы зависели от кучки пиарщиков, сдирающих с нас кожу…

– Я не узнаю тебя… Я не понимаю. Как мне скверно….

– У меня тоже раскалывается голова. Слушай дальше! И попробуй мне возразить! Так вот… Только сейчас мы вырвались с тобой из страшной и огромной обсервации. К нам пришла свобода, а ты отказываешься от неё. Ни прадеды, ни деды, ни отцы наши не знали свободы. Они были рабами и гордились этим! Я люблю тебя, Виктор. Я хочу, чтобы ты жил, лейтенант Ковалев. Разреши же и мне остаться в живых!

– Я уже по званию капитан. Я же писал тебе, Лида. Но ты, наверное, права. Я об этом не подумал. Ведь, правда, мы теперь свободны. Говорят, средний век гмона – двести лет. Ты знаешь, а мне твоя мысль начинает… нравиться. Я себе ведь даже и думать не позволял о том, что ты сейчас выразила ясно и просто.

Время мгновенно устремилось вперёд, словно сделало скачок.

Бескрайние просторы сибирской тайги. Над ними пролетали и самолёты, и птицы.

Невозможно было узнать Виктора и Лидию. Огромные, сплошь покрытые густой чёрно-бурой шерстью, физически сильные… Они шли на север, в дальние байкальские горы. Пищи и воды им в дороге хватало, к местам ночлега они были не прихотливы.

В один из дней, рано утром, их ноздри ощутили знакомый запах. Они осторожно пошли в ту сторону, где находились им подобные. Возможно, это было не до конца уничтоженное племя Пэта, которое снова становилось большим. «Измайловцы» приняли новичков в свою компанию без эксцессов и враждебных эмоций.

А генерал Ягодин стоял на трибуне, в парадном мундире, обвешанный орденами, перед огромным плацем. Мимо него строевым шагом проходили солдаты, чеканя шаг.

– Капитан Ковалёв! – Выкрикнул Ягодин. – Капитан Ковалёв, ко мне!

Из огромного строя, состоящего из гмонов, вышел и он, такой же, как все

– Капитан Ковалев! Ха-ха-ха! – рычал преображенный Виктор. – Ха-ха-ха!

– Витя! Ого-го-го! – вторила ему волосатая подруга, в прошлом Лидия, обгрызая острыми зубами кусок сырого мяса.

Ковалёв, ставший гмоном, крепко обнимал свою подругу. Он, как в старые добрые времена, потянулся к её губам своими. Но… проснулся, скорей всего, очнулся, вышел из забытья и кошмарных видений.

Боже мой! Так это был, всего лишь, очень долгий и тяжёлый болезненный сон. Никуда Ковалёв не уходил, ни в какие байкальские горы, никого не пытался убить. Виктор вспомнил, что он потерял сознание в трёхстах метрах от шоссейной дороги.

Он огляделся по сторонам. Да, он в больничной палате. Всё-таки, Ягодин вовремя пришёл к нему на помощь. Но где же теперь его Лида? Что с ней? Он очень тихо, слабым голосом произнёс эти слова вслух.

– Я здесь мой милый, – послышался знакомый голос. – Я эти дни находилась рядом с тобой. Я всегда буду с тобой, мой герой!

Лида, стоявшая у окна, подошла к его кровати, придвинула к ней стул и присела рядом. Легонько прикоснулась пальцами к его лбу. Глаза её были усталыми. Она сказала ему, чтобы он не двигался, не волновался и много не говорил. Говорила его любимая женщина, и Виктор слушал её.

А случилось вот что. В тот момент, когда он потерял сознание, Лида и добрые парни-буряты помогли ей не только вызвать машину скорой помощи, но и сопроводить на своей легковушке-иномарке до иркутской специализированной клиники.

Здесь уже знали о Викторе Ковалёве, благодаря стараниям генерал-майора Ягодина. К счастью, опасности для окружающих пока Ковалёв не представлял. Через трое-четверо суток он уже был бы не излечим, потому бы и подлежал физическому уничтожению. Такова реальность.

Лида сообщила Виктору, что за эти трое суток, пока он находился в бессознательном состоянии и его интенсивно лечили, ей тоже было предложено пройти обследование. Всё нормально. Она не заражена этим чёртовым ВАМом, если точнее, то одиннадцатым штаммом вируса «Сигма».

Виктора, пока он находился в бессознательном и сонном состоянии, как говорится, загружали лекарством. С помощью множества произведённых инъекций и капельницы. К счастью, как раз вакцину против этого вируса разработали, именно, в Иркутском научно-исследовательском противочумный институт Сибири и Дальнего Востока. Здесь, как раз, и занимались разработкой опытно-экспериментальным производством вакцины против страшного вируса.

При институте уже существовали и действовали медицинские специализированные противоэпидемические бригады и других мобильные формирования. К производству ценного и пока ещё дефицитного, остро необходимого и не во веем совершенного лекарства подключился и Усолье-Сибирский химико-фармацевтический комбинат. Он находится не так далеко от Иркутска.

Лидия должна была обо всём этом говорить Виктору, чтобы вселить ему надежду на выздоровление, на их счастливую супружескую жизнь. Но она не сказала о том, что Виктор выйдет из клиники инвалидом, с частичной потерей памяти, не избежит и… слабоумия. Ведь в результате заражения, как и чрезмерно интенсивного лечения сильнодействующим препаратом практически состарился примерно на тридцать лет.

Какая Лиде разница? Она любила и всегда будет любить своего героя.

– Неважно себя чувствую, Лида, – признался он. – Но я встану на ноги. Мне необходимо возвращаться в часть. Ведь война с гмонами ещё продолжается. Я в этом не сомневаюсь.

Она легонько сжала пальцами его руку. Улыбнулась Виктору. Придёт время – и он обо всём узнает. Даже о том, что он – инвалид, и ни о какой армейской службе теперь не может идти и речи. Кроме того, он Герой России. А что касается войны, то она идёт, и нет ей конца и края.

Пока что победу за победой одерживают, именно, гмоны и те, кто скоро станет такими, как они. Страшные перемены. Но, как раз, о них сейчас не следовало знать Виктору и не только ему, а всем, кто пока находился и находится в неведении и всему плохому отказывается верить. Как же неуёмна стихия перевоплощений, и нет этому конца.