Czytaj książkę: «Из равнодушия восставший»
Он шёл из лихих девяностых годов в светлое будущее нового века, но, в сущности, не ведал, куда и зачем идёт. Что-то ведь должно было в его серой жизни перемениться, не может же до гроба продолжаться так.
Перед глазами путника стоял образ, дорогой его сердцу и до гробовой доски милый ему. Каждому известно: всё то, что не дано забыть, то в памяти никогда не утонет. Не время от времени, а постоянно она будет выплёскивать наружу самое незабываемое. Достаточно на секунду замедлить шаг и прикрыть глаза – и она, вся перед ним, маленькая, тридцатилетняя красавица, блондинка от рождения. Нет, не жена, не любовница, не знакомая… А вот его доченька, которой он отдал всю свою жизнь, и ни разу не пожалел об этом. Анна, Анюта, Аннушка, Анечка, Аня…
Правда, злые языки нередко вешали на неё всех собак, говорили, что заносчивая и… злая. За что же такую, милую и хорошую упрекать в том, в чём она не грешна? Да, конечно же, немного Аня была горделивой, спесивой, самонадеянной… Но, скорей всего, потому, что знала себе цену. Поэтому к окружающим, к тем, от кого не имела ни какой пользы, относилась высокомерно, с гонором. Ему, отцу, приходилось часто защищать свою доченьку от таких вот оскорбительных нападок, даже физически. Умел пока.
Он понимал, что Анюта не идеальна во многом. Даже с мужчинами не разборчива… Ни на ком из них не могла остановиться. Да, видно, нынче нравы такие… современные. Многое из того, что не так и давно осуждалось, порицалось или, в крайнем случае, не принималось обществом, теперь стало нормой. Очень многое. Даже и перечислять не было и смысла.
Но Аня была и осталась его дочерью, и поэтому он старался ничего такого не замечать и не давать оценку тому, чего, скорей всего, не понимает.
А теперь же он внезапно сделался никому не нужным. Оказался в зоне полного равнодушия, из которого, по его мнению, невозможно было выбраться. Он остался… один на один с огромным и неуютным миром, который смотрел на него, как, почти что, на муравья, на букашку. Как ещё прикажете смотреть окружающим людям на него, Прохорова? Бездомный, безработный бродяга, самый настоящий бомж… Их по просторам Земли бродит, пожалуй, не десятки, а сотни миллионов.
Став таковым, Прохоров понял, что подавляющему числу людей, которые, как бы, очень сильно любили Россию и российский народ, он был не нужен. Граждане и гражданке, как будто, и не замечали его, порой смотрели на бродягу в упор, но не видели его. Таков расклад, такова реальность. Как просто полюбить весь народ, и зачастую невероятно сложно понять суть проблем одного конкретного человека. Во все века, к сожалению, было так. А ведь любое многозначное число состоит из отдельных единиц. Но, как-то, власть имущие позабыли об этом.
Повернулись они вместе с крупными чиновниками и представителями крупного бизнеса спиной к чужим проблемам и сделали вид, что их не существует. Всё объяснимо. Нелепо и смешно обитающим в белокаменных палатах обращать внимание на людей второго и третьего сорта. Мало ли какой голубь умирает от голода или холода на обочине большой дороги, построенной бандитами для наживы и процветания своих выкормышей.
Для них, для тех, кто его, вроде, и понимал и, будто бы, сочувствовал таким, как Прохоров, подобное явление давно уже считалось ординарным, привычным. Ни он первый, ни он последний… Извечно на планете Земля общество во всех странах делилось на очень уважаемых господ и дам и на многочисленных… остальных. Но он-то, как и миллионы подобных ему людей, не принадлежал даже к этим, «остальным». Он стал бездомным и нищим бродягой, причём, быстро, в один момент. Как-то вот на некоторых господ и дам откуда-то свалились огромные деньги и разного рода богатства, которые ранее принадлежали, если не народу, то государству, и всё встало с ног на голову.
Появились в России Великой, где общественный запрос на справедливость никогда не уйдёт в небытие, и каста «брахманов», и «неприкасаемых». Под какой ещё «патриотический» лозунг заставят или настоятельно попросят встать народ те господа и дамы, которые пока ещё не ведают того, что играют с огнём?
Человеческое равнодушие продолжает порождать увеличивать количество так называемых потерянных людей, превращает их в невидимок. Когда неудачники опускаются на социальное дно, тогда и становятся таковыми, их уже почти никто из отечественных «шоколадных зайцев» не видит… в упор, не замечает. Обманутых, отверженных, обездоленных, круглых неудачников просто нет потому, что… быть не может. Не должно быть – точка!
Но ведь они есть. И если бы их насчитывалась на планете, всего лишь, несколько сотен тысяч, а то ведь не миллионы, а уже… миллиарды. Всё новые и новые страдальцы по разным причинам пополняют ряды бомжей, в буквальном смысле слова, лишних людей, которые или просто устали бороться за своё существование, или не привыкли к такому, невиданному и не очень понятному для них раскладу. Возможно, страдальцы во многом и сами виноваты в том, что происходит. Скорей всего, отчасти это так. Но только отчасти.
Пусть земной мир людей разделён на счастливых и невезучих. Пусть! «Но зачем же бороться за собственное существование, когда надо просто жить?». И всё! Радуйся солнечному свету, если он есть. Когда же и светило не ласкает лики человеческие приветливыми лучами, то стоит довольствоваться тем, что имеется.
Да и не по-божески получается – бороться. Ведь сопротивление и даже заступничество за ближнего и дальнего – уже, получается, грех, ибо кто-то будет непременно побеждён тобой или кем-то другим. Возможно, им окажется и самый близкий для тебя человек, причём, ни в чём неповинный.
По железнодорожному полотну, октябрьской осенью, уже немолодой бродяга шёл с тяжёлым и уже изрядно потёртым рюкзаком за плечами на Восток России новоявленный бомж Прохоров. В вечерней мгле, в бича, обросшего густой рыжей бородой, разгулявшийся и озверевший таёжный ураган безжалостно швырял не пригоршни, а цветистые охапки кленовых листьев.
Идущий слышал, как трещали стволы деревьев, а некоторые из них падали недалеко от насыпи, покорно и безропотно переходя в мир иной. У них, у деревьев, тоже есть свой рай и ад, и грешны они… по-своему. Но то ведомо, в данном случае, только им, представителям не только флоры и фауны, а всем живым существам, предметам и явлениям, обитающим в бесконечных обителях Мироздания. Они, вероятней всего, тоже разумны и, по-своему, счастливы и не совсем. К примеру, ныне брошенных бездомных собак тоже, как и отвергнутых самой жизнью и обществом людей, великое множество.
Получается, что не на столько совершенен и справедлив земной мир, как хотелось бы немногочисленным филантропам.
Несколькими годами раньше Прохоров, когда, как говорится, был сыт, одет и обут, он категорически был против существования бродячих собак. Опасны, непредсказуемы, зачастую больны, не являются украшением ни одного города или посёлка. Да, конечно же, их столько развелось, и они подлежат уничтожению.
А рядом с ними ещё и люди, обряженные в обноски, которые по утрам, вместе с бездомными собаками, голубями и воробьями, дежурят у городских мусорных баков. Здесь всегда можно найти себе кое-какую одежду, кусок хлеба и даже интересную книгу о слёзных переживаниях тех господ и дам, которые вогнали миллионы людей и собак в полную, беспросветную безысходность….
Опустившись на социальное дно, Прохоров начал понимать бродячих собак, даже любить их. Он разделил их долю, потому и стали для него эти четвероногие существа, по сути, братьями и сёстрами. Ни больше и ни меньше. Да и псы, и суки с печальными глазами уже не облаивали его, как иных, особенно, сытых и ухоженных. Собаки – не глупый народ, они многое видят и понимают. Теперь Прохоров, отныне и навсегда, был для них своим. И это не преувеличение, а факт.
Да и он, при первой же возможности, делился с ними последним куском, естественно, добытым большой частью в мусорных бачках. Что теперь-то стыдиться того, что есть?
Сырой, невидимый, мощный, безжалостный ветер не стонал, не рычал, он надрывно выл в телеграфных проводах, которые были протянуты от деревянного столба к точно такому же столбу. Они уже ни одно десятилетие стоят здесь, по обеим сторонам Восточносибирской железнодорожной магистрали. И как обычно, есть два пути: один – вперёд, в будущее; а другой назад, в прошлое.
Но чаще всего, у бродяг к минувшему все пути отрезаны раз и навсегда. И они, изгои не только родных и близких своих, но и единого человеческого общества, всех времён и народов, понимают, что перемен к лучшему не ожидается. Да и большинству из них уже и не нужны всякие и разные перемены. Ни к чему себя баловать и злить остальных.
Одна мечта: найти место для ночлега, да такое, чтобы не замёрзнуть. Есть, правда, и другая; не умереть с голоду, найти что-нибудь съестное. Благо, что залежалые продукты по утрам выносят из своих квартир хозяйки к мусорным бачкам. Случается, что и частные магазины балуют бродяг и пенсионеров своей просроченной продукцией.
А столбы телеграфные не просто стояли, а наблюдали за тем, сколько и когда пройдёт по шпалам новоиспечённых путешественников, ставших таковыми по воле злого рока, из былой уютной обители в совершенно новый и непредсказуемый мир опасностей, тревог, неверия и полных разочарований и огорчений в их никчемной жизни. Мизантропия, как раз, и базируется на человеческом равнодушии.
Не дай бог, если вот-вот она станет нормой даже в любой, отдельно взятой стране. От этого опасного заражённого участка и пойдёт цепная реакция, и уже никто не сможет остановить глобального взрыва. Никто! Да и некому будет.
Констатировать, что мир жесток – это ничего не сказать. Терпи, человек, и борись самостоятельно с невзгодами и житейскими проблемами. Молчи! Так, в основном, и поступал в дальней дороге Захар Алексеевич Прохоров, редко подавал голос, бормотал что-то себе под нос. Но ни на кого он не роптал. А если и пел, и смеялся, то чаще всего, мысленно.
Он угрюмо шёл туда, на Восток, где его никто и нигде не ждал. И путь свой тяжкий из небольшого западного города России он начал ещё в мае, ибо знал, что зимой нелегко будет продвигаться в сторону Великого Тихого океана.
Почему он шёл именно туда, для него оставалось загадкой, непостижимой тайной, которую он и не брался, не пытался раскрыть. Зачем себе голову ломать? Надо идти – вот и всё! А то, именно, что осталось навсегда за его спиной, уже не принадлежало ему, а лишь памяти его, горячей, обожжённой невзгодами, обидами и полным недоумением по поводу того, что произошло с ним.
Ветер усиливался, поэтому шагать по шпалам становилось всё тяжелее и тяжелее. Рваные штаны и штормовка пузырились на Прохорове так, как будто паруса фрегата, помятого безжалостным штормом. Что касается кепки, то она давно уже была сорвана вихревым потоком и унесена в один из глубоких оврагов, в самую низину горного участка железной дороги. Туда ей и дорога. Если понадобится, то Захар Алексеевич найдёт себе на какой-нибудь свалке другую. А свалок, так называемых полигонов, нынче вокруг множество.
Путник, то и дело сходил с железнодорожного пути на край гравийных скатов железной дороги, пропуская встречные и попутные поезда – грузовые, и пассажирские. Товарных проходило гораздо больше.
Глядя на загруженные товарные вагоны и заполненные цистерны, всё же, Прохоров, размышляющий о несправедливости и человеческой черствости, иногда выражал свои мысли вслух. Устал он, утомился от долгого пути, вот и уже начал говорить… Даже робко, но спорил с кем-то невидимым, возражал ему… Но ведь не понимал, что в его-то личной беде совсем не виноваты те, кто не очень-то и думал, то есть переживал за судьбы народных масс.
Его ведь из собственной квартиры выгнал не премьер министр России, а родная дочь, милая Аннушка. Впрочем, нет, он, родной отец не очень доброго создания, не мог называть даже сейчас, в трудное для него время, свою дочурку… невоспитанной. Может быть, она справедливая? Или не совсем? Но она… хорошая.
Просто чего-то девочка недопонимает. Да и, может быть, он вот сам во многом виноват, не сумел сделать её жизнь счастливой и радостной. Не научился воровать и грабить, брать взятки… Остался человеком старой формации? Нет, просто человеком. Тоже ведь нелегко в подобной ситуации ни превратиться в хамелеона или флюгера.
Анюта игриво и даже с юморком год назад сказала родному отцу:
– Папа, ушел бы ты от нас с мамой. Нет от тебя толку никакого…
– Куда же я пойду, доченька? Родственники мои, почти все перемёрли… Да если уж я тебе с матерью не нужен, то… кому-то и подавно, будто костью в горле встану.
Прохоров с некоторой надеждой посмотрел на свою жену, сухонькую женщину, ставшую в последнее время очень суровой. Но жалости или участия к своей судьбе не прочитал в её маленьких и злых глазках. Ведь он почти тридцать лет прожил вместе с этой женщиной, и ведь многое доброго и даже материального в их совместной жизни создал своими, собственными руками.
Пусть не всё так блестяще получилось, как у других. Но зато ведь, они теперь не на улице. Да и не так бедны, как многие. Теперь его жена Вера Григорьевна предприниматель, имеет частное ателье и пару магазинчиков. Ведь когда он работал, сумели же, как-то, подкопить денег для таких вот надобностей.
– Нашу трёхкомнатную квартиру делить бессмысленно, – как бы, со вздохом сказала ему Вера Григорьевна. – На мои деньги не рассчитывай! Всё в дело пойдёт. Да и ты здесь, Захар Алексеевич, не причём. Сам понимаешь, Анна, скоро замуж выйдет…
– Как же я не причём! Ведь я и главным инженером одно время работал на заводе металлоконструкций. Да ведь в нашем городе, в Луговске меня многие знают и помнят.
– А что толку? Тут почти каждый каждого знает. Многие делали вид, что тебя уважали. Что сейчас? Тебя с треском с завода вышибли за… вздорный характер,– ухмыльнулась Вера Григорьевна.– А дочери нашей Анюте строить жить надо. Ты ведь отец… понимаешь. Ты же мужчина, а не хвост собачий.
– Ничего не понимаю! – откровенно признался Прохоров.– Да и за кого она-то выйдет? Ведь с её… характером и поведением…
– Я то, папаня, выйду… за кого-нибудь, пусть за Мишку или Владимира Петровича… Петрович вот он – человек, свою квартиру обязательно детям оставит и жене. А ты… Ты лучше о своей шкуре сам теперь заботься! Надоело нам с мамой тебя кормить!
– Шкуре?! Да я, всего-то, три месяца не работаю… в силу обстоятельств. – у Прохорова глаза чуть не выпали из орбит. – И такое ты, Аня, говоришь, не очень хорошее, о родном отце? Чем же я тебе помешал в жизни-то?
Печальные очи Аннушки тоже своеобразно среагировали на ситуацию. По её щекам покатились горючие слёзы. Откровенные слёзы, идущие от души. Если, конечно, она таковую имела.
Здесь, в родной семье, его, Захара Алексеевича, явно перестали понимать. Что не уважали и раньше, он знал, но терпел… Ради того и терпел, чтобы у Ани, дочки его, был отец, а не какой-нибудь там… балбес из местной секты йогов… с чётко выработанной забугорной политической программой. Возможно, все беды в его семье и шли от местного ашрама. Беспредел в стране крепчал повсюду, но не по себе, а под мудрым руководством чёрти кого…
В их подмосковном городке прочно обосновался сплочённый коллектив граждан, объявивших себя представителями седьмой или восьмой человеческой расы. Бесподобный и наглый народец… Впрочем, не все из них таковые. Большей частью среди «избранных» оказались люди потерянные и зомбированные… оттуда, из-за «бугра». Давно уже ведь земная теология стала одной из сфер политического влияния и негативного воздействия на массы. Но эти, несчастные, как были лакеями, так ими и остались. Что уж говорить, на всей Земле-матушке подобные и даже более страшные явления происходят.
Конечно же, Прохоров понимал, что при такой вот страшной ситуации ему нет смысла оставаться здесь. Надо уходить, а то ведь доведут или до сумасшедшего дома или до гроба. Смерти он не боялся, а страшился вечной разлуки с ними, с родными. В частности, с милой Аннушкой. Бедная доченька. Несчастная его… девочка Аня.
Тяжело ведь ей в жизни придётся. Ничего не умеет делать, к мужскому полу не равнодушна… до патологии. Бесшабашна и невоспитана с юных лет. Его упущения, потому что он больше слушал, чем говорил. Да и не давали ему особо то и рассуждать. Только сейчас он это понял в дороге, которая вела его в никуда.
Как же Аня будет существовать на земле, в городишке, богом забытом, без него, без родного отца? Ведь живёт она только мечтами, в которых одно желание: стремительно разбогатеть и сделать свою жизнь райской. Но ведь характер у неё – не сахар. Даже получается, что нет никакого характера. Сплошная истерика и уверенность в том, что ей все и всюду должны.
Прохоров отчётливо сейчас вспомнил, как страшно и обидно ему стало в тот миг, когда он понял, что не нужен он своей Аннушке. Жена уже не в счёт… Он тогда, в момент озарения, за несколько дней перед уходом из родного дома, сел однажды на стул в прихожей и с жуткой, неуёмной грустью обхватил голову руками.
В тот же вечер он напился с горя… и высказал своей супружнице всё то, тогда о ней думал и знал, что он теперь о ней думает. Он совсем недавно сообразил, что был всегда для своей или частично своей второй половины, всего лишь, временной отдушиной. Чего-то и когда-то с каким-то мужичком не срослось, а вот её… вечная любовь к тому незнакомцу и осталось. А Прохоров так, временно…
Теперь уже даже пню придорожному понятно, что его, как бы, вторая половина от суровой целомудренности не страдала. Ему иногда некоторые… намекали на это, но он смеялся. Потешными ему казались такие вот посторонние разговоры. Не может ничего подобного происходить – и точка!
Но Вера Григорьевна терпеливо ждала того счастливого момента, когда, пусть под старость лет, но самостоятельно встанет на ноги и найдёт себе постоянного кобеля двуногого. Пусть за деньги, но найдёт. Такая вот странная и особенная была у неё симпатия к Прохорову, состоящая из врождённой и частично приобретённой… ненависти.
Теперь, наконец-то, она добилась своего… оперилась почти что, за счёт его стараний. Начинала уже не очень активно, но в предпринимателях числиться. Какие-то лекции читала в народе платные, имела пару магазинчиков, ателье по пошиву одежды для женщин. Столько долгих и серых лет прожил он с паучихой и так ни в чём до конца не разобрался. Но бог с ней-то! А как же дочь, Аннушка, его кровиночка? Почему и когда же он успел стать для неё врагом?
Ведь и не таких отцов любят. За примером далеко и ходить не надо. Вера Григорьевна, чёртова жена, так беззаботно и откровенно любила и теперь обожает своего покойного папеньку, совсем не положительного человека. Нет! Не обо всех умерших следует говорить только хорошее или скромно молчать.
Вот и нашёл в себе малую толику смелости Прохоров под хмельком открыто сказать, Вере… такой же подлой, что её покойный папа, которого она боготворила, был не совсем добрым человеком. Жил за счёт матери-старухи, у которой перед её смертью отобрал всё – и дом, и сбережения денежные, и потом не пустил на порог собственной квартиры, доставшейся ему чужим потом, материнскими стараниями. Добрые люди… приютили старушку. Сестре собственной ничего не дал.
Странная семейка. Жуткая! А ведь у этого негодяя имелось несколько квартир… Всё, что смог, к своим рукам и прибрал. Великовозрастный сосунок. Да и алкаш беспробудный. Честно сказать, по всем параметрам, не совсем порядочный человек.
Но вот умер. А ведь нельзя таким вот людям, вообще, уходить в мир иной, ибо там ничего хорошего их не ждёт. Не верил Прохоров, что подобных субъектов Господь прощает за их грехи или за то, что они в каждую свободную минуту в церковь бегут… помолиться. Разве Всевышний с великой радостью благословляет на очередные грехи детей Дьявола? Нет! Убийцу даже проще Всевышнему простить, нежели полного подонка.
И вот теперь открылось Захару Алексеевичу самоё страшное, именно то, что и жёнушка его выбрала путь сволочной, и он никогда не замечал её грехов.
Может быть, не хотел… замечать ничего скверного. Наверное, просто потому, что не верил он, вообще, в человеческие подлости. Может быть, и сталкивался с ними, но не понял, что ему везде и всюду пакостят самые надёжные друзья и приятели. Чего уж там вспоминать и переливать из пустого в порожнее?
Ну, ладно. Бог ей судья или кто-то другой… Но ведь доченька его тоже явно пошла, что называется, по «женской линии». Умела «благодарить» за добро тех, кому обязана, кто не в состоянии был ответить на её «концерты» наглостью, чванством, высокомерием… жесткостью. Что уж тут судить и рядить. Люди всё подмечают…
А он, Прохоров, слеп, и поныне не верит тому, что произошло. Его предали самые родные и близкие, те, в ком он души не чаял. За что-то обиделись на него? Но за что, он так и не смог постичь, и не в состоянии этого и теперь. Времени обдумать случившееся имелось предостаточно. Уже почти полгода шёл он в сторону Тихого Океана, существуя на случайные заработки во время коротких остановок в городах и весях. Но ведь не дурак, а понять не может, что с ним такое произошло и почему.
Как и положено бродяге по судьбе, жил в подвалах, на чердаках, в заброшенных домах, в землянках… Какие-то ухари украли у него паспорт, диплом о высшем образовании и все остальные документы. «добрые» полицейские выбили ему почти зубы. Без всякой причины они делали это. Впрочем, причина имелось. Ему доставалось не только от них и только потому, что он – тунеядец и люмпен, опустившийся на социальное дно. Таким, как Прохоров, люди смотрят вслед не столько с жалостью, сколько с ненавистью.
Разве он заслужил такого отношения к себе? Нет. Ведь он – не эгоист жуткий и не алкоголик? Захар Алексеевич с любым может поспорить и доказать, что он нормальный мужик. Только вот, правда, не везло ему в жизни последние несколько лет. Никто на нормальную работу не брал, не уверен в себе был… Да и не требовались в его городишке инженеры-технологи по обработке металла, он, в частности. Многие предприятия развалились или превратились в склады.
Жулики активно начали заниматься куплей-продажей, то есть, как раз, тем что называлось не так и давно спекуляцией. Его на работу не брали. Возраст не юный… Да и слишком честен, что во взоре его читалось. Кому ныне такой вот рудимент нужен? А жена только надсмехалась над ним. Да и просто ей так было поступать, ибо доходы она уже… делала не кое-какие, но пока не мощные. Одним словом, «бабки» имела.
Но вот он, наконец-то, шагая по шпалам, перестал тонуть и копаться в собственных кошмарных мыслях, выскочил из них, как от страшного пекла. Но не потому, что не мог привыкнуть к постоянному терзанию. Дело заключалось в другом. Он поймал себя на том, что не говорит вслух, а уже кричит. Ведь на его зычный голос стало отзываться здешнее горное эхо. А ведь долгое время в пути молчал, почти ни о чём и не думал.
Понятно, что Прохоров примерно знал, где сейчас находится. На Урале или чуть дальше, уже не Европе, а в Азии. Какая разница? Железная дорога продолжала вести его вверх, в горы, где, возможно, суждено было Прохорову выжить или подохнуть, подобно немощной бродячей собаке. Да один ли он такой? Много в мире подобных ему. По самым и разным причинам…
Открылась страшная правда, обнажилась истинная суть многих двуногих мерзких тварей, которые себя за сверхлюдей и поныне считают, за простых каких-то особенных, дворян новоявленных, внезапных графов и князей. Подлецы сняли маски, чтобы потешиться над теми, кого они, если ещё до конца не уничтожили, то пытаются довести до гибели. У них это, кстати, не так плохо получается.
Но ведь и он, Прохоров, тоже негодяй, если разобраться. Ведь в наследство доченьке своей Аннушке ничего не оставил, денег не скопил… Да и можно ли было попридержать, когда его жутко загадочная супружница всё заработанное умела превращать в грязь и хлам. Как-то ещё ведь умудрилась в предприниматели выбиться. Не без помощи и самой настоящей местной секты, разумеется.
Где-то там их «богиня», в Англии, а щупальца свои разбросала по всему белому свету. Но за всё «блага» отпущенные таким, как Вера Григорьевна, полпредами иностранных бесов, потом придётся платить… Впрочем, может быть, он, Захар Алексеевич, в данном плане чего-то недопонимает. Пусть мужик с высшим образованием, но прост, открыт и наивен. Времена ведь иные настали, а с ними, откуда-то, не только узурпаторы появились, но и новые пророки и даже… боги.
Патологические страсти и события, какой-то несуразный поток нечистой речной воды, получается, а лавина смердящих фекалий. В нём ныне барахтаются все, не только нищие, но и те господа и дамы, что преуспели в разбойном деле. Но ведь этот вонючи поток – их стихия. А народу как же быть? Вот и тонут те, кто не приспособлен к такому «купанию». Понятно, что пострадали от этого Прохоров и подобные ему.
Куда же он сейчас, в конце концов, идёт? Не ведает. Но пока ещё относительно тепло, идти можно. Знакомые бичи, такие же бедолаги, как он, посоветовали идти в тайгу. Там много бездомных людей собралось, лесными дарами кормятся, живут в землянках, а то заброшенные зимовья занимают или новые строят. В тайге всегда прокормиться можно. Есть ведь в ней и частные предприниматели, которые заготавливают лекарственное техническое сырьё, ягоду, грибы, кедровые орехи… В общем, там и заработать можно.
Никакого физического труда Прохоров не боялся. Есть ли будет жильё, то и поработать можно. В родном городе ему просто некуда было притулиться. В подвале долго не продержишься, полиция мигом вычислит и выгонит. Так и происходило, когда н на рынке грузчиком подрабатывал. А сейчас идёт на восток, как говорится, в поисках лучшей доли. Не просто идёт, а копается в собственной памяти.
Разве ж он ни заботился о жене и дочери? Ведь Захар им даже борщи варил, ибо они, ни мать, ни дочь, не желали уметь делать даже самых простых женских дел… Не обращал Захар внимания на некоторые насмешки в его адрес со стороны. Дескать, подкаблучник и семейный раб. Полагал, что ему просто завидуют. Не прав был. Оказалось, что люди сочувствуют ему… своеобразным способом. Ладно, что есть, то и есть. Ничего уже у него теперь и не было и нет. Ни-че-го!
Как же он, Прохоров, не понял смолоду, что попал в скопище тварей, нелюдей, для которых остальные человеки не существуют? Надо было бежать сразу же от такой вот «тихой» любви сломя голову. Да она ведь, Вера, никогда и не говорила ему, что любит его. Молчала. Скрывала вечно свои женские «загадки». Да он и не спрашивал. Полагал, что любит, но, как-то, по-своему сдержанно.
– Ведь ты бы своего папашу, Вера, никогда бы не стала выгонять из его же собственного жилья, да и своего тоже? – Прохоров снова ушёл в собственные воспоминания. – Ведь не стала бы ты гнать в неизвестность этого не очень, прямо скажем, хорошего человека? Отец, всё же. Хотя, он ведь тебе ничего и не оставил, а многое имел. Всё твоёй сестре младшей. Продуманной… Она тебя кинула. Да и мамаша твоя тоже никогда не думала о тебе. Никогда!
– Не твоё дело! Как ты смеешь так вот говорить о моём отце, пьяная сволочь? – завопила Вера Григорьевна. – Караул! Убивают!
– Никто тебя не убивает,– тихо ответил Прохоров. – Мне многое не понятно. Я не могу постичь, почему сейчас и Анюта выгоняет меня из собственного дома? Неужели, она монстр, которого ты родила… Не понимаю… Моя ведь кровь. И за что же? За то, что я только и жил ради неё и тебя.
Из соседней комнаты выскочила его доченька и бросилась с кулаками на отца. Она тоже кричала, что и её убивают. Он оттолкнул её. Анна театрально упала, предварительно отбежав в коридор, к дивану. Туда было мягче…падать.
«Боже мой,– с удивлением подумал Прохоров, – мне уже давно не страшно погибнуть, где-нибудь, на пустынной дороге. Ведь жизнь прожита зря». Если бы ему сказали, что такое когда-нибудь с ним случится, то он просто бы беззлобно засмеялся. Но ведь, нет же! Случилось! С ним? Уму не постижимо… Они сдали его тогда в полицию с большим трудом, но сделали это. Там к нему «люди при исполнении» отнеслись с пониманием и уважением. В полиции многое знали о происходящем в его семье и тоже оказались… неплохими людьми.
Но теперь вот он шёл, устало дыша, а рельсы вели его всё выше и выше, в горы. Идти было трудно. Прохоров, немного поразмыслив, стал осторожно спускаться вниз, по откосу, надеясь отыскать, если не таёжную дорогу или профиль, то, по крайней мере, какую-нибудь большую тропу. Там он передохнёт немного, и пойдёт дальше. На восток страны. Не важно, куда и зачем, но надо было шагать.
Может быть, там, где-нибудь, у берегов океана он остановится, осмотрится и сможет, наконец-то, хоть что-то понять в своей нелепой жизни. Там и тайга есть, не только в Сибири. Говорят, что богата она своим животным и растительным миром. Вряд ли китайцы успеют вырубить все ценные породы деревьев на радость российским и зарубежным разбойникам. К счастью, ещё многое осталось…
Но неужели «родные» и «близкие» Захара Алексеевича хотели его физически уничтожить? Если так, то зачем? Почему? Возможно ли такое? Но по-разному получается. Ничего не поделаешь. Оказывается, не существует для двуногих чертей даже слабовыраженных понятий о человеколюбии. Таков расклад. Какие там у них могут быть близкие и родные? Разве только сам Главный Бес, что стоит с огромной кочергой у большого костра, над которым висит котёл с кипящей смолой.
Прохоров продирался сквозь ольховый зарост, спускался вниз… Там, благодаря уже робко наступающему рассвету, проглядывалось подобие какого-то пути. Может быть, именно эта стезя приведет его куда-нибудь. Он остановился на минуту, поправил на плечах рюкзак, вытер рукавом пот со лба.
Но кто-то невидимый, откровенный, прямой и жестокий заговорил внутри его. Тихо так, вкрадчиво, но уверенно, голосом, слышимым только Захаром Алексеевичем. «Но зачем ты куда-то идёшь? – говорил один из его внутренних советников и, может быть, повелителей. – Ни лучше ли немного передохнуть, а потом повеситься на суку ближайшего кедра? Подумай! Так будет лучше для всех. Для бывшей жены твоей, дочери… истинной красавицы Анны и, в конце концов, для руководства страны, в которой ты прозябаешь. Ведь, прикинь, им и без того нелегко «рулить», а вас бичей и бомжей в России становится всё больше и больше».
Захар натурально отмахнулся правой рукой от наседающих на него мыслей. Он подошёл к стволу большого клёна, облокотился на него. Увидел, на теле таёжного гиганта не большой ручеек застывшей смолы. Прикоснулся дрожащими пальцами к янтарным бусинам образовавшейся и мгновенно застывшей поверх коры живицы.
– Ты плачешь, брат? – тихо спросил он у клёна. – Тебе, видно, тоже порой приходится нелегко в твоей таёжной жизни. Ты плачешь, а я вот… не могу. Ведь то, что свершилось почти что полгода тому назад, прошло, но не забылось. А я разучился жалеть себя… Да и, не умел, видать, такого делать. Во всех людях видел только хорошее. И сейчас так… Получается, что во всём виноват только я. И больше никто. Но таких, как я, в конце нашего двадцатого века много. Очень много.
Он присел на коряжину, ощущая в себе жуткое желание что-нибудь съесть или, хотя бы, закурить. Захар и сейчас вот, на самом деле, думал о том, как там, в далёком российском городишке приходится его милой Анюте, глупой, несмышленой дочери. А какой же ещё? Ведь по неразумению своему она поступила так. Лично своей рукой вытолкнула родного отца за дверь; за всё доброе и светлое отправила на преждевременную смерть того, кто дал ей жизнь. Какую – ни какую, но ведь жизнь!
Впрочем, что тужить-то? Им сейчас, обоим, хорошо. Стоит ли беспокоиться? Магазинчики Веры Григорьевны приносят какие-то доходы. Им славно без него. Если бы это было не так, то не находился бы сейчас Прохоров здесь, в горах, на Урале. Он бы спокойно смотрел в экран телевизора и пил горячий кофе, сидя на диване. Как прежде… Его бы терпели, но, конечно же, до поры и до времени…
Нет, то, что не объяснимо, то и не растолкуешь. Не дано ни одному колдуну или магу. Если бы сейчас здесь Прохоров увидел снежного человека, то ничуть бы его появлению не удивился. А вот тому, что стряслось с ним, не перестаёт удивляться… Ведь рассказывали ему о подобных случаях, что с другими людьми, происходили.
Прохоров, если и верил каким-то странным, неадекватным историям, то до конца понять не мог ни звериных, ни человеческих душ. Дочь выгоняет отца, жена – мужа, сын – родную мать… и так до бесконечности. Подлый, неуправляемый мир, где очень лёгко самому последнему шакалу объявить себя царём…
Он понимал отчётливо, что там, в далёком подмосковном городке, откуда его выжила родная дочь, очень надеются и Аннушка, и Вера Григорьевна, что он, Захар сгинул, как собака, в пути. Они не сомневаются в том, что он подох в дороге, которая ведёт в никуда и конца не имеет. А Захару Алексеевичу страшно, что им от таких мыслей становится очень хорошо… Это уже не чёрствость и не равнодушие. Здесь что-то более страшное…
Но он, почему-то, живой, не оправдал их надежд. Не смог погибнуть, наложить на себя руку или, по-настоящему, а не театрально бросится под поезд. Ничего Захар не может. Не приспособлен он ни к жизни, ни к смерти.
Думая обо всём этом, он уснул, прямо под могучим клёном, на его, местами выступающих из-под земли корнях. Он так устал жить, что уже не понимал, где явь, а где сон. Кто-то тряс его за плечи или ему снилось, что какой-то незнакомой и молодой женщины в стёганке он рассказывает о своём нелёгком житье-бытье.
Но ведь он не жалуется на своё существование. А сетует только на то, что живёт, а ведь его дорогие и любимые надеются, что нет его больше на земле и быть не может.
Моложавая женщина, черноволосая, в кирзовых сапогах, стёганке вела его за руку, словно дитя малое, к не очень большому посёлку, по краю довольно широкой гравийной дороги. По правой стороне Захар видел кладбище с крестами, с богатыми и не очень, памятниками. Заметил и немало могил, на которых стояли только деревянные столбики.
– Здесь покоятся такие, как ты, – пояснила женщина, – бродяги. Но в нынешнем году их немного было – не больше двадцати. Значит, жизнь идёт к лучшему.
– Так разве я ещё не умер? – на полном серьёзе спросил Прохоров.– Конечно, не умер. Но скоро я умру, я понимаю. Ведь ты ведёшь меня хоронить…
– Была нужда мне тут ямы копать и зарывать живого, здорового и красивого мужика, – засмеялась женщина.– А веду я тебе к себе в дом, поешь, водки выпьешь, отмоешься и…
– … и пойду дальше.
– Не думаю, что от меня ты куда-то сможешь уйти. Да и зачем? От добра ведь добра не ищут. Ты просто забыл, Захар… Ты всё мне рассказал о себе. Мы всю ночь беседовали. Я искала здесь свою козу… Видать, не судьба уже и найти. Её потеряла, но зато тебя нашла… человека. Ты для меня теперь, почему-то, значишь больше, чем моя коза…
– Трудно поверить. А козу волки сожрали…
– А ты верь мне, Захар. Я просто так ничего не делаю и не говорю. Скорей всего, мою козочку Милку не волки, а собаки одичавшие задрали. Они сейчас почти такие же злые, как и люди. Пока мы идём ко мне… в избу, послушай, что и я тебе расскажу.
И она просто без всяких там предисловий поведала ему историю собственной жизни, тоже ведь не очень романтическую и, образно говоря, не поэтическую. Имелся у неё муж, любил безумно, цветы дарил и всякое такое.
Но вот когда запахло жареным и начались, организовались не сами собой, общенародные трудности в стране, её, Кирилл, по образованию строитель с высшим образованием, как и она, Ирина, быстренько нашёл себе женщину, где-то, в Греции или даже… в Италии. Умело прибрал к своим рукам их трёхкомнатную квартиру, машину продал не «слабую»… дачу, ему деньги необходимы на билет были.
Всё произошло просто, ничего загадочного. Он даже помойные вёдра честно… разделил, себе половину оставил. И умчался навсегда за кордон. При этом дочке своей Маше даже напоследок шоколадку не купил. Долго Машенька отцу писала письма, папа молчал и молчит. Славный батяня, сумел оставить дочку и жену свою под чистым небом, получается. Ирина в смятении тогда находилась…
– Проморгала я вспышку, что называется, Захар Алексеевич, – улыбнулась Ирина. – Но сумела – выжила ведь. Да и старушка тут одна добрая перед смертью своей на нас с Машей свой дом отписала. Царство ей небесное! Там рай и будет Ефросинье Васильевне.
– Странно, как-то, поступил ваш муж, Ирина, – удивился Прохоров.– Не по-людски.
– Почти так же, как и ваша бывшая жена и, к большому огорчению, и дочь… твоя – Аня. Не возражай мне, Захар! Не надо! Не защищай тех, кто продал душу Дьяволу. Воспринимай всё так, как есть на самом деле. Не придумывай пёстрых и красивых сказок.
– Но я, всё равно, буду вспоминать дочь свою Анну. Она просто не поняла…
– Она просто… Не обижайся, Захар. Она просто перещеголяла в своем коварстве собственную маму. Придёт время – и она выбросит на улицу и её так же, как и тебя… на улицу. Если не на улицу, то из жизни. Твоя дочь обвинит свою мать в тех грехах, о которых ты и не подозреваешь. Ты, Захар, доверчив и наивен. До конца дней своих будешь переживать, что, по их велению и хотению, не помер, не доставил им такой радости.
– Не знаю… Может быть, скоро я и умру… С такой жизнью.
– Нет. Не умрёшь,– она взяла его за локоть.– Я не дам тебе умереть. Ты не стар, физически здоров, образован и, чувствую, что далеко не импотент. Да и не в том дело вовсе. Никто не имеет человеческого права желать смерти даже врагу… А ты ведь и не враг им.
– Нет, Ирина, я не враг им. Никогда таковым не был, да и сейчас пытаюсь их понять и
– …и оправдать. Ты просто нормальный человек, каких большинство. Вот и всё. Ни хороший, ни плохой. Обычный. Но главное, что – человек.
– Мне тоже теперь так кажется, – он улыбнулся. – А совсем недавно я думал, что… бродячий пёс.
– Ты многое рассказал о себе. Мы ещё поживём, Захар. Злорадствовать не будем, но спокойно посмотрим со стороны на то, как будет плохо им… моему бывшему мужу и твоей обиженной жёнушке. Избави бог, я не желаю им зла. Я ведь такая же… дура, как и ты, Захар. Пусть у них всё и всегда складывается хорошо.
– Пусть их обойдут горести и печали.
– Но так не бывает… Господь каждого из нас заставляет платить по счетам. Я тоже молюсь богу, чтобы там, в Греции, у бывшего мужа моего, Кирилла, жизнь текла нормально.
Прохоров улыбнулся, как мог. Оскалился, показал Ирине внутренность своего щербатого рта. Пусть пока будет так, как говорит красивая и незнакомая ему женщина. Но он-то знал, что внутри себя хитрый, коварный, можно сказать. Он, Захар Прохоров, всё равно, в тайне от этой светлой души, новой, считай, жены своей Ирины, молодой и приятной, будет ночами думать о своём прошлом, в частности, о доченьке Аннушке, да и жене своей бывшей, не совсем путёвой. Видать, и она не такая уж и злая, а просто что-то вот не поняла в жизни главного.
Если так, то ведь и он, Захар Алексеевич в произошедшем виноват, вовремя не разъяснил ей, как и что. А ведь надо было бы. Тогда бы ничего страшного не произошло… Может быть, они славные люди, но вот что-то не поняли в жизни или рассудками своими и душами незрелые… Всё придёт доброе и к ним. Пусть только так и происходит.
Но с горечью Захар Прохоров понимал, что будет им плохо, там, в подмосковном городишке, когда узнают, что ему не так уже теперь и погано в жизни, что даже и женился, обрёл новую семью, нашёл достойную работу соответственно своему образованию и опыту… А как же иначе? Но ведь, с его стороны, опять же, просматриваться… подлость, некрасивый поступок по отношению к той же Анюте. Ведь страдать она станет и ночами не спать… Жив ведь отец-то, да ещё и нужен кому-то.
Странно устроен мир, господа и товарищи. Но когда рядом совсем мало таких людей, которые готовы тебя понять и поддержать, лучше уж вести беседу с деревьями, птицами, ветром, который вот сейчас стал немного тише, и уже не срывал с грязного, вонючего бича и бродяги истлевшую на нём одежду.
Что уж тут говорить. Даже опричники времён Ивана Грозного прекрасно понимали, что на Руси множество сказок стало реальностью, но далеко не все они страшны. Достаточно из них и таковых, которые имеют, вполне, оптимистический финал. Но пока удачные концовки не глобальны. Неужели он, всё же, восстал из человеческого равнодушия. Почти не верится. А как же другие? Что с ними-то будет?.. Все они идут куда-то: одни к новой жизни, другие к собственной гибели. Факт. Чего уж тут сомневаться?
Но не свиньи ведь они, стоящие у кормушек с обильной жратвой, а люди… большей частью. А значит и должно им по-людски и жить, и не озлоблять собственных сердец.
