Czytaj książkę: «Спасти мир и не стать депутатом»

Спасти мир и не стать депутатом

ЛОГВИНОВ АЛЕКСАНДР

СПАСТИ МИР И НЕ СТАТЬ ДЕПУТАТОМ

юмористическое фэнтези

Книга четвёртая

Пролог

Заседание, на которое никто не избирался

Зал Междумирной думы горел торжественно.

Обычный пожар распространяется снизу вверх, боится воды и заканчивается пеплом. Торжественный начинался с гимна, подпитывался аплодисментами и оставлял после себя постановление. Поэтому тушить его никто не решался: для этого требовалось согласие профильного комитета.

Под куполом висели двенадцать солнц. Одиннадцать освещали зал, двенадцатое вело прямую трансляцию и временами выбирало неудачный ракурс. В ложах сидели короли, драконы, республиканские призраки, три народа без территории и одна территория без народа. Все они были официально представлены и потому чувствовали себя хуже, чем дома.

В центре трибуны стоял Эраст Акакиевич Кунилин.

На нём был тёмный костюм, переживший две войны, одну свадьбу и знакомство с тёщей. Перед ним лежала папка с надписью: «СОГЛАСИЕ НА ИЗБРАНИЕ». Папка была открыта на странице, которой утром ещё не существовало.

— Я повторяю, — сказал Эраст. — Я не давал согласия выдвигать мою кандидатуру.

Председательствующий, прозрачный мужчина с золотым колокольчиком вместо сердца, заглянул в регламент.

— Согласно статье восьмой, согласие кандидата желательно.

— Но не обязательно?

— Обязательно желательно.

Тарас Ананиевич Тюлькин сидел в первом ряду и держал плакат «КУНИЛИН — НАШ ВЫХОД». Слово «выход» было написано поверх слова «выбор», потому что первоначальный лозунг ему самому не понравился.

— Я говорил, что плакат пригодится, — шепнул он Мире.

— Ты говорил, что мы придём посмотреть, как Эраст проиграет.

— И продолжаю надеяться.

Вера стояла у лестницы на трибуну. Рядом с ней Антонина Марковна раздавала депутатам пирожки и незаметно выясняла, кто из них продажный, кто голодный, а кто совмещает.

Над залом зажглась надпись: «ДО КОНЦА ГОЛОСОВАНИЯ — ТРИ МИНУТЫ». Потом подумала и исправилась: «ДО КОНЦА ВСЕГО — ТОЖЕ». Мироздание любило экономить на предупреждениях.

Эраст поднял документ.

— Если я победил, покажите бюллетени.

— Они засекречены.

— От кого?

— От результата.

— Тогда покажите протокол.

— Он ещё не составлен.

— На каком основании объявлена моя победа?

Председательствующий улыбнулся с сочувствием человека, которому давно запретили понимать собственную работу.

— На основании неизбежности.

За стенами зала что-то огромное ударило в город. В окнах показалась чёрная волна из неотданных голосов. Она сметала башни, стирала границы миров и превращала каждого встречного в сторонника кандидата, которого тот видел последним.

— Эраст! — крикнул Тарас. — Соглашайся!

— На что именно?

— Потом уточним!

— Из-за таких слов обычно и появляется парламент.

На столе возник серебряный мандат. Он был тёплым и дышал.

Председательствующий протянул его Эрасту.

— Примите полномочия, и миры будут спасены.

— А если откажусь?

— Они получат свободу выбора.

— Звучит неплохо.

— На семь секунд.

Чёрная волна пробила внешнюю стену. Депутаты бросились к выходам, но выходы уже вошли в коалицию и закрылись.

Эраст посмотрел на Веру.

— Не смей становиться депутатом ради меня, — сказала она.

— А ради мира?

— Мир взрослый. Пусть объяснит, зачем ему это понадобилось.

Серебряный мандат открыл маленький рот и произнёс голосом Эраста:

— Голосование окончено. Кандидат избран единогласно.

Тарас медленно опустил плакат.

— Но я голосовал против.

Мандат повернулся к нему.

— Ваш голос учтён как особенно эмоциональное согласие.

И тогда Эраст понял: спасать придётся не мир от депутатов. Спасать придётся право мира не выбирать его.

А началось всё за тридцать дней до этого, когда Дом получил письмо без обратного адреса и впервые отказался открывать конверт.

Часть первая

Кандидат поневоле

Глава первая

Письмо, которое проголосовало само

После истории с Тишиной Дом старался вести себя как обычный дом.

По утрам он открывал окна. По вечерам закрывал двери. Ночью скрипел ровно настолько, чтобы жильцы помнили о его возрасте, но не вызывали плотника. Комнаты перестали перемещаться без спроса, лестница вела на второй этаж, а не в детство, и только кладовая по четвергам выходила к морю. Это считалось допустимым бытовым отклонением.

Эраст учился ничего не спасать.

Получалось плохо, но спокойно.

Он завёл папку «ДЕЛА, В КОТОРЫЕ МЫ НЕ ВМЕШИВАЕМСЯ» и за неделю подшил туда сорок семь сообщений о местных пророчествах, две просьбы свергнуть бессмертного тирана и жалобу вулкана на незаконную застройку кратера. Папка пухла. Миры продолжали существовать. Это оскорбляло его профессиональные привычки и одновременно радовало.

Тарас занимался садом. Под словом «занимался» он понимал наблюдение за тем, как Мира копает, а под словом «сад» — всё, что не успело убежать с участка.

Антонина Марковна выращивала помидоры. Помидоры её боялись и созревали по команде.

Вера читала на крыльце. Софья и Фёдор строили из старых избирательных урн крепость, хотя никто не помнил, откуда в сарае взялись избирательные урны.

— Это не урны, — сказал Эраст, осмотрев находку. — Это ящики для анонимных предложений.

— А почему внутри бюллетени? — спросила Софья.

— Чтобы предложения оставались анонимными даже для тех, кто их написал.

Фёдор вытащил листок.

— Здесь твоё имя.

Эраст взял бюллетень. В верхней строке значилось: «Выборы представителя от домов, дверей и иных объектов временного проживания». Ниже был единственный кандидат: КУНИЛИН ЭРАСТ АКА-КИЕВИЧ. Отчество перенесли неправильно, отчего оно выглядело как два отдельных возражения.

Напротив фамилии уже стояла галочка.

— Кто поставил?

— Она сама появилась, — сказал Фёдор.

— Галочки сами не появляются.

Дом написал на стене: «ПОЯВЛЯЮТСЯ».

— Вы голосовали?

«Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА ГОЛОСА».

— Тогда откуда ящик?

Дом помолчал. В прихожей открылась дверь, которой прежде не было. Из неё выкатился почтовый вагончик на курьих ножках, поклонился и выплюнул на коврик белый конверт.

На конверте было написано: «ЛИЧНО КАНДИДАТУ. ВСКРЫТЬ ДО ВЫДВИЖЕНИЯ». Под надписью стояла вчерашняя дата.

— Просрочили, — сказал Тарас с облегчением. — Можно не читать.

Конверт сам разорвал край и прочитал себя вслух:

— Уважаемый Эраст Акакиевич! Настоящим уведомляем, что инициативная группа в составе четырёхсот спасённых, недоспасённых и своевременно не спасённых миров выдвинула вас кандидатом в депутаты Междумирной думы.

Эраст сложил руки.

— Отказываюсь.

Письмо зашелестело.

— Ваш отказ зарегистрирован как первое предвыборное обещание.

— Какое?

— Не стать депутатом.

Тарас оживился.

— Отличная программа. Я бы проголосовал.

— Не смейте.

Во дворе все ящики одновременно захлопнулись. Из каждого донёсся вежливый металлический голос:

— Голос учтён.

Тарас посмотрел на свои руки.

— Я же ничего не бросал.

— Вы выразили намерение, — ответило письмо. — В современной избирательной системе этого более чем достаточно.

Дом погасил окна среди белого дня.

На стене появилась короткая надпись: «НЕ НРАВИТСЯ».

— Мне тоже, — сказал Эраст.

Письмо поклонилось.

— Поздравляем. У вас уже два сторонника.

Глава вторая

Инициативная группа из тех, кого не спросили

К полудню у калитки собралась инициативная группа.

Первым пришёл маленький мир Тишина. Он принёс табличку «МЫ НЕ ВЫДВИГАЛИ» и море в жестяной кружке. За ним явился Балансир с весами, на одной чаше которых лежало согласие, а на другой — двадцать семь подписей одинаковым почерком. Потом прибыл Боря Благородий без сияющих доспехов, зато с тележкой, которую обещал никому не чинить без просьбы.

Четыреста миров не поместились во дворе и выстроились вдоль горизонта. Некоторые прислали делегации. Другие — погоду. Один мир выразил поддержку землетрясением, но, узнав цель собрания, извинился повторным толчком меньшей силы.

Эраст поставил перед собой список подписей.

— Начнём с простого. Кто выдвинул мою кандидатуру?

Все подняли руки, лапы, ветви и иные органы коллективной ответственности.

— Теперь кто хотел её выдвинуть?

Все опустили.

— Прекрасно. Объясняйте.

Скром Никанорович вышел вперёд.

— К нам пришли сборщики подписей. Сказали, что вы хотите защитить право миров отказываться от спасения.

— Это правда.

— Поэтому мы отказались подписывать.

— Логично.

— Они записали отказ как поддержку вашей программы.

Тарас заглянул в лист.

— Здесь возле каждой подписи стоит «против».

— Именно, — сказал Балансир. — Но в бюллетене был вопрос: «Вы против того, чтобы Кунилин защищал ваше право быть против?»

Мира закрыла лицо ладонью.

— Кто составлял вопрос?

— Комиссия ясных формулировок.

— Их надо распустить.

— Они уже распущены, — ответил Балансир. — Поэтому присутствуют во всём.

Антонина Марковна принесла поднос с чаем. Делегации потянулись к чашкам. Тишина подняла табличку «МЫ ПРИШЛИ ЗАБРАТЬ ГОЛОСА».

— Разумно, — сказал Эраст. — Где они хранятся?

Письмо, всё ещё сидевшее на подоконнике, раскрылось.

— Отданные голоса являются собственностью избирательной системы.

— Голос не может принадлежать системе.

— После подсчёта может.

— Подсчёт ещё не проводился.

— Предварительный результат утверждён заранее, чтобы исключить влияние случайного волеизъявления.

Вера взяла письмо двумя пальцами.

— Где находится комиссия?

— В столице.

— Какой?

— Временной.

Дом распахнул дверь в коридор, которого вчера не было. В конце коридора виднелась площадь, заставленная портретами Эраста. На одном он улыбался, на другом грозил пальцем, на третьем обнимал младенца-дракона, которого никогда не видел.

Под всеми портретами стоял лозунг: «КУНИЛИН. ОН НЕ ХОЧЕТ ВЛАСТИ. ЗНАЧИТ, ЕМУ МОЖНО ДАТЬ БОЛЬШЕ».

Тарас присвистнул.

— Хорошо придумано.

— Кем?

— Не мной. Поэтому особенно обидно.

Из коридора донёсся гул толпы.

— Ку-ни-лин! Ку-ни-лин!

Эраст закрыл дверь.

Гул продолжился из чайника.

Антонина выключила его.

— Сначала поедите, — сказала она. — Потом будете бороться с народной любовью. На голодный желудок она особенно вредна.

Глава третья

Штаб сопротивления собственной победе

Штаб организовали на кухне, потому что все остальные комнаты Дом сдавал делегациям.

На двери повесили объявление: «КАНДИДАТА НЕТ». Через минуту неизвестная рука дописала: «ПОКА». Эраст снял объявление. Неизвестная рука приклеила два.

— Нам нужен план, — сказала Вера.

— План уже есть, — ответил Эраст. — Прибыть в комиссию, потребовать документы, установить основания выдвижения и официально снять кандидатуру.

— То есть сделать всё, чего от тебя ждут, — заметила Мира.

— От меня ждут согласия.

— От тебя ждут действий. Согласие они оформят сами.

Тарас сидел во главе стола. Перед ним лежала тетрадь «ПРЕДВЫБОРНЫЙ ШТАБ», которую он нашёл в собственной сумке и счёл знаком судьбы. На первой странице уже были распределены обязанности.

Начальник штаба — Тарас Тюлькин.

Кандидат — Эраст Кунилин.

Совесть кандидата — Вера.

Совесть начальника штаба — вакансия.

Мира прочитала и исправила последнее слово на «утрачена».

— Я не назначал вас начальником штаба, — сказал Эраст.

— Конечно. Иначе я был бы зависимым.

— От чего?

— От здравого смысла кандидата.

Антонина Марковна поставила на стол кастрюлю.

— А я кто?

Тарас сверился с тетрадью.

— Работа с населением.

— Население жалко.

— Тогда контроль обещаний.

— Вот это можно.

Софья и Фёдор принесли плакат. На нём Эраст был нарисован верхом на шкафу и держал в руке чайник как символ мирного труда.

— Это для школы, — объяснила Софья. — Нам задали нарисовать будущее.

— Почему я в будущем депутат?

— Учительница сказала, что это уже решено.

Эраст встал.

— Мы отправляемся немедленно.

Дом запер входную дверь.

— Откройте.

На стене появилось: «ТАМ ОПАСНО».

— Именно поэтому.

«ТЫ СНОВА СПАСАЕШЬ?»

Эраст остановился.

Вопрос был неприятным, потому что Дом научился задавать его вовремя.

— Нет. Я защищаю собственное право отказаться.

«ТОЛЬКО СВОЁ?»

Во дворе четыреста миров ждали возвращения голосов.

Эраст посмотрел на них через окно.

— Нет.

Замок щёлкнул.

Дверь открылась прямо на площадь временной столицы.

Перед порогом стоял высокий человек в белом костюме. Его лицо менялось каждую секунду: старик, женщина, ребёнок, дракон, дерево, снова старик. Каждый видел в нём кого-то немного похожего на себя и потому не сразу замечал отсутствие глаз.

Человек поклонился.

— Всенарод Всеволодович Единогласов. Ваш главный соперник.

— Вы хотите стать депутатом? — спросил Эраст.

— Я хочу того же, чего хочет каждый, кто на меня смотрит.

Тарас спрятал тетрадь за спину.

— Тогда при мне вам лучше не уточнять.

Единогласов улыбнулся лицом Эраста.

— Рад, что вы приняли участие в выборах.

— Я не принимал.

— Тем убедительнее ваша честность.

— Я сниму кандидатуру.

— Тем убедительнее решимость.

— Я призову голосовать против себя.

— Тем убедительнее независимость.

Эраст впервые понял, почему власть иногда не спорит с противниками. Она просто включает их возражения в программу.

Единогласов протянул приглашение на первые дебаты.

В графе «тема» было написано: «ПОЧЕМУ КУНИЛИН ОБЯЗАН ПОБЕДИТЬ». В графе «позиция оппонента»: «ПОЧЕМУ ОН ОБЯЗАН ПОБЕДИТЬ ЕЩЁ УБЕДИТЕЛЬНЕЕ».

— Увидимся вечером, — сказал Единогласов.

— Не увидимся.

— Прекрасная первая реплика.

Он ушёл.

Тарас открыл тетрадь и записал: «Соперник неприятный. Говорит разумно, но чужими мыслями». Потом подумал и добавил: «Опасен для широкой аудитории».

Глава четвёртая

Столица временного назначения

Временная столица существовала двести семнадцать лет.

Её построили на случай, если мирам однажды понадобится общее место для принятия решений. Место понадобилось сразу. Общего решения не приняли ни разу.

Город назывался Кворум. Улицы сходились к зданию Междумирной думы и расходились от него уже с поправками. Дома имели по два фасада: один обещал избирателям перемены, второй объяснял, почему перемены временно невозможны. На площадях стояли памятники людям, которые ещё не совершили подвиг, но уверенно лидировали в предварительных опросах.

Эраста встретил оркестр. Музыканты исполняли марш против его воли, но по утверждённой партитуре.

— Прекратите, — потребовал он.

Дирижёр поклонился и заиграл громче: просьбу кандидата сочли обращением к народу.

К процесcии присоединились журналисты. У первого вместо головы была камера, у второй — заголовок, третий состоял из вопросов и потому не имел тела.

— Вы действительно не хотите власти?

— Да.

— Сенсация! Кандидат признался, что власть ему не нужна. Как он намерен ею распорядиться?

— Никак.

— Кандидат обещает радикальное сокращение управления!

— Я ничего не обещаю.

— Кандидат отказался от популизма и дал обещание не обещать!

Вера взяла Эраста под руку.

— Молчи.

— Молчание будет истолковано.

— Но хотя бы короче.

Комиссия размещалась в круглом здании без входа. Вокруг него ходили граждане и подавали заявления в окна. Каждое окно отправляло их к следующему. Таким образом очередь двигалась быстро, а документы не приближались к цели.

Дверина, принявшая облик молодой женщины с медными петлями в волосах, коснулась стены.

— Здесь есть дверь, — сказала она.

— Где?

— Её упразднили как избыточно прямой способ попасть внутрь.

Тарас постучал по стене.

— А вернуть можно?

— Только если кто-нибудь выйдет.

— Но как он выйдет без двери?

— Поэтому комиссия работает в полном составе.

Антонина Марковна обошла здание, нашла служебное окно кухни и передала внутрь корзину пирожков. Через минуту в стене появилась дверь.

— Как? — спросил Эраст.

— Там тоже люди.

— Это не предусмотрено архитектурой.

— Архитектура многое скрывает.

Внутри их ожидала председатель комиссии Урна Аркадьевна Бюллетенева. Она была квадратной женщиной в сером платье. На груди висела пломба, на пальце — печать, а улыбка выдавалась только под подпись.

— Кандидат Кунилин, — сказала она. — Вы опоздали зарегистрироваться.

— Я пришёл сняться.

— Для снятия необходимо сначала зарегистрироваться.

— Тогда зарегистрируйте и немедленно снимите.

— Невозможно. Между регистрацией и снятием должно пройти десять дней предвыборной деятельности.

— Я не намерен её вести.

— Бездействие тоже является формой кампании. В вашем случае весьма успешной.

Она показала рейтинг. Кунилин набирал сорок один процент. Единогласов — сорок. Остальные девятнадцать принадлежали варианту «никто», который пока искал подходящего кандидата.

— Вчера у меня не было сторонников.

— Вчера вы ещё не успели их разочаровать. Это повышает потенциал.

Эраст положил на стол заявление об отказе.

Урна Аркадьевна прочла и опустила его в себя. На платье открылось прямоугольное отверстие, бумага исчезла, внутри что-то зашелестело.

— Ваше заявление принято.

— Решение?

— Отказано.

— Основание?

— Большинство голосов против вашего отказа.

— Голосование ещё не началось.

— Граждане имеют право заранее не согласиться с вашим будущим решением.

Изнутри председателя донёсся детский голос:

— Выпустите нас.

Все замолчали.

Урна Аркадьевна побледнела.

— Технический шум.

Софья подошла ближе.

— Там голоса.

Фёдор приложил ухо к серому платью.

— Много.

Урна Аркадьевна отступила.

— Несовершеннолетним запрещено находиться в помещении комиссии.

— Почему? — спросила Софья.

— Они задают вопросы до того, как научатся принимать ответы.

Тарас посмотрел на Эраста.

— Кажется, нашли, где хранятся голоса.

Председатель ударила печатью по столу. Из стен выдвинулись кабинки для тайного задержания.

— Заседание окончено.

— Нет, — сказал Эраст. — Теперь оно только стало содержательным.

Глава пятая

Голоса внутри

Кабинки окружили делегацию и задёрнули шторки.

Обычно за шторкой человек остаётся один со своим выбором. Здесь выбор оставался один с человеком.

На внутренней стенке кабинки Эраста появились три варианта: «Согласен», «Полностью согласен» и «Затрудняюсь возразить». Карандаш был привязан цепью к первому пункту.

— Нарушение формы бюллетеня, — сказал Эраст.

— Нарушение формы кандидата, — ответила кабинка. — Слишком много возражаете.

Он дёрнул шторку. Та не открылась.

Из соседней кабинки донёсся голос Тараса:

— У меня варианты лучше: деньги, должность или неприкосновенность.

— Ничего не выбирайте.

— А можно спросить размер должности?

— Нет.

— Тогда деньги.

Мира ударила по перегородке.

— Тарас!

— Я проверяю систему на честность!

— Свою проверь!

Дом не мог войти в здание целиком и просунул через служебную дверь длинный коридор. Дверина открыла его конец прямо внутри кабинок. Одна за другой шторки выворачивались в коридор и становились занавесками на окнах.

Антонина Марковна первой вернулась в зал комиссии. В руке она держала пустую тарелку.

— Кто пирожки съел?

Урна Аркадьевна прижала ладони к платью.

Изнутри раздался хор:

— Мы.

— Голоса едят? — удивился Фёдор.

— Если долго не выпускать, ещё и разговаривать начинают, — сказала Софья.

Эраст подошёл к председателю.

— Откройте хранилище.

— Невозможно до окончания выборов.

— Эти голоса принадлежат гражданам.

— Граждане отдали их добровольно.

— Значит, они должны храниться, а не использоваться без согласия.

— Голос существует, чтобы быть учтённым.

Изнутри платья кто-то сердито сказал:

— Меня учли не туда.

Другой голос добавил:

— А меня дважды.

Третий признался:

— Я вообще пришёл спросить время.

Пломба на груди Урны Аркадьевны затрещала. Сквозь щель вылетела маленькая светящаяся птица. Она облетела зал и села на плечо старика у окна.

— Мой, — сказал старик. — Я им голосовал против строительства моста.

— Мост построили? — спросил Тарас.

— Нет. Деньги закончились на обсуждении.

Птицы вырывались одна за другой. Красные, синие, прозрачные, тяжёлые, как обещания, и лёгкие, как память о них. Они находили хозяев или кружили в растерянности, если хозяина уже не существовало.

Урна Аркадьевна схватилась за пломбу.

— Остановите! Без голосов система рухнет!

— Возможно, — сказал Эраст. — Но сначала узнаем, хочет ли она стоять.

Последним из хранилища выполз маленький чёрный голос. Он не полетел к хозяину. Он сел на документ о выдвижении Кунилина и начал есть подписи.

— Чей он? — спросила Вера.

Урна Аркадьевна отвернулась.

Единогласов, стоявший в дверях, ответил:

— Ничей.

— Голос не может быть ничьим.

— Этот может. Он был подан теми, кто ещё не родился.

Чёрный голос доел последнюю подпись, вырос и произнёс:

— Будущее требует представительства.

За окнами Кворума все памятники нерождённым героям одновременно повернули головы к Эрасту.

Глава шестая

Избиратели, которые ещё не случились

Будущее прибыло без приглашения и сразу потребовало отдельную очередь.

Из дверей, окон, часов и незаконченных предложений выходили люди, которых пока не было. Они носили одежду незнакомого покроя, говорили словами, ещё не вошедшими в язык, и вспоминали события, которые настоящее только собиралось испортить.

Во главе процессии шла взрослая Софья.

Ей было около тридцати. На виске серебрилась прядь, на плече сидела Дверина размером с брошь, а в руке взрослая Софья держала тот самый плакат: «КУНИЛИН — НАШ ВЫХОД». Теперь слово «выход» уже не было исправлением.

Маленькая Софья посмотрела на неё снизу вверх.

— Я стану такой?

— Если повезёт, другой.

— А если не повезёт?

— Тогда именно такой.

Фёдор поискал в толпе себя.

— А я где?

Взрослая Софья не ответила.

Антонина Марковна мгновенно поставила между ними чашку чая.

— Сначала объясни молчание. Потом пей.

— У нас мало времени.

— Это не освобождает от вежливости.

Единогласов приветствовал будущих избирателей так, будто ждал их всю жизнь, включая ту часть, которая ещё не наступила.

— Ваши голоса будут услышаны.

— Они уже были использованы, — сказала взрослая Софья. — Поэтому мы здесь.

Она положила на стол карту будущего. На ней четыреста миров сливались в один административный округ. Между звёздами тянулись прямые улицы, солнца работали по расписанию, драконы имели регистрационные номера на крыльях. В центре находилась Дума, занимавшая больше места, чем всё остальное.

— Кто победил на выборах? — спросил Эраст.

— Вы.

— Тогда почему пришли поддерживать мою кандидатуру?

— Чтобы вы победили иначе.

Тарас задумался.

— Будущее разговаривает как тёща.

— Я слышу, — сказала Антонина Марковна.

— Поэтому и сравнил с уважением.

Взрослая Софья указала на чёрную область за границей карты.

— Если Кунилин проиграет, Единогласов объединит все желания в одну волю. Исчезнут войны, споры и выбор. Через семь лет исчезнет Фёдор: он первым откажется хотеть то, чего хотят все.

Маленький Фёдор осторожно поднял руку.

— А если Эраст победит?

— Он создаст систему защиты выбора. Система начнёт защищать людей от неправильных решений. Через девять лет выбор тоже исчезнет, только с хорошими формулировками.

— Значит, оба варианта ведут к одному, — сказала Вера.

— Не совсем. При Единогласове никто не замечает потери. При Кунилине все получают уведомление.

Эраст посмотрел на собственный портрет за окном.

— Почему я это сделаю?

— Потому что однажды ошибочный выбор погубит мир. Вы решите, что могли предотвратить.

— Какой мир?

Взрослая Софья снова посмотрела на Фёдора.

— Наш.

В помещении стало тихо.

Чёрный голос будущего расправил крылья.

— Мы имеем право голосовать, потому что будем жить с последствиями.

— Но вы ещё не существуете, — сказал Балансир.

— Именно поэтому последствия для нас особенно долгие.

Эраст взял карту.

— Вы хотите, чтобы я стал депутатом?

Взрослая Софья покачала головой.

— Мы хотим, чтобы вы дошли до победы и отказались после неё.

Урна Аркадьевна вскрикнула.

— Избранный не может отказаться!

— Почему?

— Мандат принимает человека.

— Вы хотите сказать: человек принимает мандат.

— Я сказала правильно.

На столе зашевелилась серебряная пластинка — образец депутатского мандата. По её краю открылись крошечные зубы.

Тарас отодвинул руку.

— Эраст, у них должность кусается.

— Любая власть кусается, — сказала Антонина Марковна. — Просто эта честнее.

Глава седьмая

Дебаты с человеком, у которого нет собственного мнения

Дебаты проходили на площади Свободного Согласия, огороженной по соображениям безопасности.

Зрителям выдали флажки двух цветов. Серый означал поддержку Единогласова. Тёмно-серый — поддержку Кунилина. Желающим воздержаться разрешили держать оба.

Ведущим был журналист без тела. Его вопросы висели над сценой и меняли знаки препинания в зависимости от рейтинга.

— Первый вопрос кандидатам: что вы дадите народу?

Единогласов шагнул к краю сцены. Его лицо стало лицом каждого зрителя одновременно.

— Всё, чего вы хотите.

Толпа зааплодировала.

Эраст подошёл к своей трибуне.

— Ничего.

Аплодисменты стихли.

— Поясните, — попросил ведущий, обрадованный возможностью превратить одно слово в скандал.

— Я не знаю, что нужно каждому из вас. И человек, который утверждает обратное, либо лжёт, либо намерен решить за вас.

Толпа задумалась. Это было запрещённое регламентом состояние, поэтому оркестр заиграл марш.

Единогласов улыбнулся.

— Мой соперник честно признаётся в неспособности понимать народ.

— А вы понимаете?

— Я и есть народ.

— Весь?

— Весь.

— Тогда с кем вы спорите?

Лицо Единогласова дрогнуло. На миг под тысячами отражений показалась гладкая белая кожа.

Второй вопрос вспыхнул над сценой:

— Как кандидаты относятся к правде?

— Положительно, — сказал Единогласов.

— Осторожно, — ответил Эраст.

Толпа загудела.

— Правда без условий часто является неполной, — продолжил он. — Особенно в предвыборной программе.

— Вы уклоняетесь! — крикнул кто-то.

— Да. От простого ответа на неправильно поставленный вопрос.

Тарас за кулисами поднял большой палец.

— Отлично! Рейтинг растёт!

— Я пытаюсь его снизить.

— Тогда говори ещё умнее. Народ этого не простит.

Третий вопрос задала девочка из Тишины:

— Если мы выберем вас, вы будете нами управлять?

— Нет, — сказал Эраст.

— Тогда зачем выбирать?

Эраст хотел ответить, но понял, что не знает.

Единогласов воспользовался паузой.

— Чтобы я мог исполнить ваши желания.

— А если мои желания изменятся?

— Значит, прежние были неправильными.

— Для кого?

Единогласов впервые посмотрел не на толпу, а на девочку. Его лицо стало её лицом, только взрослым и уверенным.

— Для будущего.

Взрослая Софья в первом ряду вздрогнула.

Над сценой появился четвёртый вопрос, которого не было в сценарии:

— КТО ИЗ ВАС ГОТОВ ПРОИГРАТЬ?

— Я, — сказал Эраст.

— Никто, — сказал Единогласов.

Площадь раскололась.

Из трещины поднялся огромный стеклянный ящик, наполненный чёрными голосами будущего. Они били крыльями о стенки и повторяли:

— Победа обязательна. Победа обязательна.

Единогласов шагнул к ящику. Голоса успокоились.

— Они боятся неопределённости, — сказал он. — Я дам им результат.

Эраст подошёл с другой стороны.

— Результат до выбора называется не результатом.

— А чем?

— Приговором.

Стекло лопнуло. Чёрные голоса вырвались над площадью и сложились в одно слово: «РЕШАЙТЕ».

Потом налетели на зрителей.

Каждый человек услышал собственный будущий страх. Толпа перестала быть толпой и превратилась в тысячи одиноких людей, уверенных, что если они выберут неправильно, погибнет всё.

Первый камень полетел в сцену.

Единогласов поймал его и превратил в бюллетень.

— Видите? — сказал он. — Народу нужен порядок.

Антонина Марковна вышла на сцену с кастрюлей и половником.

— Народу сначала надо поесть.

— Это не предусмотрено программой дебатов.

— Поэтому программа и плохая.

Она ударила половником по краю кастрюли. Звук оказался сильнее марша.

Толпа повернулась к ней.

— По одному, — приказала Антонина Марковна. — Сначала дети. Кандидаты в конец очереди.

Через десять минут беспорядки закончились. Не потому, что люди согласились. Потому что им выдали разные тарелки и разрешили просить добавку.

Рейтинг Эраста поднялся до пятидесяти двух процентов.

— Почему? — спросил он.

Тарас показал свежий заголовок: «КУНИЛИН НАКОРМИЛ НАРОД И НЕ ВЗЯЛ ЛОЖКУ СЕБЕ».

— Но кормила Антонина Марковна.

— Внизу есть уточнение.

— Где?

— Под рекламой.

Эраст закрыл глаза.

До выборов оставалось двадцать девять дней. Он лидировал, ничего не сделав, и это было самым убедительным доказательством неисправности системы.

Глава восьмая

Предвыборное обещание не обещать

Утром город был заклеен новыми плакатами.

«КУНИЛИН НЕ ОБЕЩАЕТ — КУНИЛИН ДЕЛАЕТ». Под плакатом мелко уточнялось: «Что именно делает, будет определено после избрания». Другой сообщал: «КУНИЛИН: НИЧЕГО ДЛЯ НАРОДА БЕЗ НАРОДА». Кто-то зачеркнул последнее слово и написал «ДЕНЕГ», отчего лозунг стал честнее и популярнее.

Эраст потребовал снять плакаты.

Городская служба сняла их с учёта и оставила на стенах.

— Нужен собственный лозунг, — решил Тарас. — Такой, после которого никто не проголосует.

— «Не голосуйте за меня», — предложил Эраст.

— Слишком кокетливо.

— «Я не буду вашим депутатом».

— Звучит как обещание независимости.

Мира сказала:

— «Вы справитесь без меня».

Все замолчали.

Дом написал на стене штаба: «ХОРОШО».

Лозунг напечатали на одном листе и вывесили у входа. Через час люди начали приносить цветы.

— Что теперь? — спросил Тарас.

— Почему они решили, что это агитация?

Вера прочла записки под цветами.

— Потому что им впервые сказали, что они справятся.

Эраст снял лист.

Под ним на стене проступила та же фраза. Дом отказался убирать.

К вечеру пришли представители трёх миров. Первый хотел, чтобы Кунилин запретил магию. Второй — чтобы сделал её обязательной. Третий требовал оставить всё как есть, но значительно улучшить.

— Я не могу одновременно выполнить ваши требования, — сказал Эраст.

— Поэтому нужен парламент, — объяснил первый. — Там несовместимые требования превращаются в компромисс.

— Какой?

— Магию запретят всем, кроме тех, кому разрешат обязательно.

Антонина Марковна записывала пожелания в тетрадь.

— А дороги?

— Нужны.

— Школы?

— Нужны.

— Деньги откуда?

Представители посмотрели на Эраста.

— Он найдёт.

— Уже обыскали?

Тарас отвёл делегации в сад и показал дерево обещаний, выросшее из выброшенной программы Единогласова. На каждой ветке висели золотые плоды с надписями: «ВСЕМ ПО ДОМУ», «МИР НАВСЕГДА», «БЕСПЛАТНАЯ ВЕЧНОСТЬ». Плоды были красивыми, лёгкими и совершенно пустыми.

— Берите, — предложил Тарас.

— А когда созреют?

— Они уже.

— Но внутри ничего нет.

— Зато каждому достанется.

Делегации ушли недовольными. Рейтинг Эраста вырос ещё на три процента: слух сообщил, что кандидат показал народу плоды будущего.

Ночью взрослая Софья разбудила его.

— Вы не должны пытаться проиграть слишком заметно.

— Почему?

— Система превращает любой поступок кандидата в доказательство его необходимости.

— Тогда что вы предлагаете?

— Стать таким же, как остальные.

Эраст нахмурился.

— Лгать?

— Обещать. Улыбаться. Не отвечать на вопросы. Называть поражение промежуточной победой.

— Нет.

— Тогда вы победите.

В комнате зажёгся свет. Вера сидела у окна.

— Есть ещё способ, — сказала она. — Узнать, кто создал выборы, в которых честный отказ считается агитацией.

Дом открыл маленькую дверцу под лестницей. За ней лежала старая папка.

На обложке значилось: «ПЕРВОЕ ГОЛОСОВАНИЕ. ДЕЛО УНИЧТОЖЕНО ЕДИНОГЛАСНО».

Внутри была одна фотография.

На ней молодой Эраст Акакиевич стоял рядом с Единогласовым и держал серебряный мандат.

Фотографии было три тысячи лет.

Глава девятая

Кандидат трёхтысячелетней давности

Эраст изучал фотографию до рассвета.

Человек на снимке был похож на него не приблизительно, а служебно точно: тот же прищур, тот же способ держать папку за нижний край, та же складка между бровями, появлявшаяся при виде плохо оформленного документа. Отличался только костюм. На древнем Эрасте была длинная мантия, застёгнутая на все пуговицы, включая декоративные.

— Предок? — предположил Тарас.

— У меня нет предков возрастом три тысячи лет, похожих на меня до очков.

— Может, ты хорошо сохранился.

— Я родился в своём мире.

— Это не всегда мешало нашим родственникам.

Антонина Марковна посмотрела на снимок и перекрестила фотографию ложкой.

— Не родственник.

— Откуда вы знаете?

— Родственники так папку не держат. Слишком бережно.

Взрослая Софья отказалась объяснять. Каждый раз, когда её спрашивали о фотографии, она начинала забывать собственное имя. Будущее защищало источник выборов от разглашения, стирая тех, кто подходил близко.

Дом отправил фотографию в комнату утраченных воспоминаний. Комната вернула её вместе с человеком.

Он вышел из стены, отряхнул мантию и поправил очки.

— Кунилин Эраст Акакиевич, — представился он.

Тарас сел.

— Теперь вас двое.

— Один, — сказал древний Кунилин. — Он моя последняя редакция.

Современный Эраст не подал руки.

— Объясните.

— Три тысячи лет назад меня избрали первым представителем соединённых миров. Я должен был выражать общую волю.

— И что произошло?

— Общей воли не существовало. Пришлось создать.

Древний Кунилин посмотрел на Единогласова на фотографии.

— Я собрал желания всех народов, устранил противоречия и поместил результат в живого носителя. Он стал Всенародом.

— Вы создали моего соперника.

— Мы создали друг друга. Чтобы Всенарод не превратился в тирана, я разделил собственную личность. Ему отдал способность соглашаться со всеми. Себе оставил способность сомневаться. Потом понял, что сомнение тоже может стать властью: человек начинает запрещать любой выбор, если не уверен в результате.

— Поэтому вы исчезли?

— Я переписал себя в будущее. Каждое поколение рождало нового Кунили-на, не помнящего прежних жизней. Вы — последний.

Современный Эраст снял очки.

— Это невозможно.

— Согласен.

— Не соглашайтесь со мной.

— Простите. Привычка разделения ещё не прошла.

Вера встала между ними.

— Зачем выборы начались сейчас?

— Потому что Дом закрыл штаб спасения миров. Пока герои принимали решения за других, Дума была не нужна. Когда миры получили право отказываться, возник вопрос: кто будет защищать это право от их собственных ошибок?

— Никто, — сказал Эраст.

— Это и есть правильный ответ. Но система не умеет учитывать отсутствие представителя. Пустое место немедленно становится самым влиятельным.

Тарас поднял руку.

— Я могу занять. Обещаю не влиять.

Мира посмотрела на него.

— Ты влияешь даже на мебель, когда садишься.

Древний Кунилин положил на стол металлический круг.

— Чтобы отменить выборы, нужно собрать три части первого мандата: право говорить, право решать и право отказаться. Единогласов хранит первое. Комиссия — второе. Третье исчезло.

— Где искать?

— У того, кто однажды отказался от власти и не стал героем.

— Имя?

Древний Кунилин открыл рот, но из коридора вошёл Родион.

На нём был новый костюм. В петлице сиял депутатский знак.

— Меня ищете? — спросил он.

Софья и Фёдор одновременно сказали:

— Крёстный?

Родион улыбнулся.

— Уже нет. Теперь я ваш законный представитель.

Глава десятая

Крёстный с депутатской неприкосновенностью

Родион вошёл в Дом без приглашения.

Дом попытался захлопнуть дверь, но депутатский знак раскрыл вокруг гостя прозрачный купол. Дверь ударилась о неприкосновенность и отскочила, прищемив собственное достоинство.

На стене появилось: «СНИМИ ЗНАЧОК».

— Не могу, — сказал Родион. — Он прирос.

Тарас осмотрел знак.

— К пиджаку?

— Глубже.

Антонина Марковна поставила перед ним тарелку.

— Сначала ешь. Предатели на голодный желудок слишком много объясняют.

— Я не предатель.

— Тогда тем более успеешь.

Родион сел. Купол неприкосновенности расширился и вытолкнул со стола соль, хлеб и Фёдора. Софья поймала брата за воротник.

— Удобная штука, — сказал Тарас. — Можно такую от семейных разговоров?

— Нет, — одновременно ответили Мира и Антонина Марковна.

Родион достал из кармана чёрный конверт.

— Вы должны прекратить кампанию против собственной кампании. Единогласов предлагает соглашение. Эраст получает место депутата, но передаёт право решать комиссии. Формально он власть принимает, фактически ничего не делает.

— Зачем тогда место? — спросила Вера.

— Чтобы люди видели знакомое лицо.

— Для этого существует фотография.

— Фотография не несёт ответственности.

— А депутат несёт?

Родион помолчал.

— По документам.

Эраст положил рядом древний металлический круг.

— У вас право отказаться?

Улыбка Родиона исчезла.

— Было.

— Где?

— Я отдал его, чтобы защитить детей.

Софья сжала руку Фёдора.

— От чего?

— От будущего. Комиссия собиралась исключить вас из родословной как лиц, способных изменить утверждённый результат. Я согласился стать временным депутатом и получил неприкосновенность для семьи.

— Какой семьи? — тихо спросил Фёдор.

Родион не ответил.

Купол вокруг него дрогнул. На прозрачной поверхности проступил список защищённых лиц. В нём были Родион, Софья, Вера, Мира, Антонина Марковна, Тарас и Эраст.

Фёдора не было.

— Почему? — спросила Софья.

— Его невозможно защитить, не зафиксировав будущее, — сказал Родион. — А если зафиксировать, он исчезнет раньше.

Фёдор подошёл к куполу и коснулся его пальцем. Защита пропустила его руку, будто ребёнка не существовало.

Дом задрожал. Все двери разом распахнулись в разные миры. Надписи на стенах сменяли друг друга: «ЕСТЬ», «БЫЛ», «БУДЕТ», «НЕ ОТДАМ».

— Успокойте Дом, — потребовал Родион.

— Он имеет право злиться, — сказала Вера.

— Сейчас право — роскошь.

— Поэтому вы стали депутатом? — спросил Эраст.

Родион встал.

— Поэтому я согласился быть плохим человеком в истории, где хорошие снова собирались спасать всех сразу.

Он снял пиджак. Значок остался висеть в воздухе напротив сердца. От него тянулась серебряная нить к Фёдору.

— Право отказаться не у меня, — сказал Родион. — Оно в нём.

— В Фёдоре?

— Фёдор и есть отказ, которому позволили родиться.

В этот момент мальчик стал прозрачным.

Избирательные часы на площади Кворума ударили двадцать девять раз.

Каждый удар отнимал у него один прожитый день.

Взрослая Софья закрыла глаза.

— Началось раньше.

— Что началось? — спросила маленькая Софья.

— Выборы вычёркивают тех, кто способен отказаться.

Эраст взял серебряную нить голой рукой. Она обожгла ладонь и попыталась обвиться вокруг пальца как кольцо.

— Тогда мы не будем снимать мою кандидатуру.

Все посмотрели на него.

Тарас первым понял.

— Мы выиграем?

— Да.

— И ты станешь депутатом?

— Нет.

— Эти два пункта плохо сочетаются.

— Поэтому у системы не будет готового ответа.

Антонина Марковна собрала тарелки.

— Наконец-то нормальный план.

— Вы поняли? — спросил Тарас.

— Нет. Значит, противник тоже не поймёт.

Дом написал на стене: «ПОБЕДИТЬ И НЕ СТАТЬ».

Эраст кивнул.

Так началась единственная в истории предвыборная кампания, целью которой была победа над должностью после победы на выборах.

Часть вторая

Голоса без хозяев

Глава одиннадцатая

Программа, которая начала выполнять людей

Утром предвыборная программа сама пришла в штаб.

Она вошла через окно, хотя дверь была открыта, положила себя на стол и потребовала подпись. Это была толстая синяя книга с золотыми буквами «БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ ВЫ ЗАСЛУЖИЛИ». Подзаголовок уточнял: «Независимо от желания».

— Я её не составлял, — сказал Эраст.

Книга открылась на первой странице.

— Программа сформирована на основании ваших невысказанных намерений.

— Намерение, которого я не высказал, не является обещанием.

— Поэтому оно особенно искреннее.

Тарас заглянул в оглавление. Там значились всеобщая справедливость, обязательное счастье, бесплатный переход между мирами и ремонт Дома за счёт бюджета, который ещё не был создан.

— Последний пункт неплохой, — признал он.

Дом написал на стене: «НЕ НАДО».

— Видишь? Даже недвижимость понимает последствия бесплатного ремонта.

Книга распахнулась на разделе о семейной политике. Строки выползли со страниц и обвились вокруг Веры и Миры. «СЧАСТЛИВАЯ СЕМЬЯ» попыталась усадить женщин рядом с мужьями. «ТРАДИЦИОННЫЕ ЦЕННОСТИ» выдала Антонине Марковне передник и запретила спорить.

Антонина сняла передник, связала им книгу и поставила сверху кастрюлю.

— Ценности хорошие, — сказала она. — Только почему-то всё время требуют, чтобы их носил кто-нибудь другой.

Тараса поймал пункт «ДОСТОЙНАЯ ЗАНЯТОСТЬ». Он выдал ему портфель и заставил ходить из угла в угол с озабоченным лицом.

— Я занят! — пожаловался Тарас. — Только не понимаю чем.

— Значит, должность руководящая, — сказала Мира.

Эраст раскрыл книгу на чистой странице и написал: «Кандидат ничего не обещает без отдельного согласия того, кому предстоит получить обещанное».

Чернила исчезли.

Он написал снова. Страница вытолкнула перо.

— Почему не принимаете?

— Пункт не улучшает жизнь населения.

— Он возвращает населению право решать.

— Население может решить неправильно.

— Это его решение.

Книга задрожала. Все красивые обещания осыпались со страниц и превратились в мелкий служебный шрифт. На обложке проступило новое название: «БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ ВЫ ДОЛЖНЫ СОГЛАСОВАТЬ».

— Уже честнее, — сказал Эраст.

Синяя книга укусила его за палец.

Капля крови упала на страницу. Программа довольно захлопнулась.

— Подпись кандидата получена.

— Это кровь, а не подпись.

— В политике разница устанавливается после победы.

За окном раздались фанфары. На площади появились плакаты: «КУНИЛИН ПОДПИСАЛ ПРОГРАММУ СОБСТВЕННОЙ КРОВЬЮ».

Рейтинг вырос до шестидесяти процентов.

Антонина Марковна посмотрела на укушенный палец.

— Я же говорила: не трогай чужие книги немытыми руками.

— Вы этого не говорили.

— Теперь говорю. Задним числом. Вижу, здесь так принято.

Глава двенадцатая

Право говорить от имени тех, кто молчит

Первая часть древнего мандата хранилась в Палате общественных выступлений.

Палата представляла собой огромный рот, построенный вокруг маленькой сцены. Зубы служили ложами для почётных гостей, язык — трибуной, а совесть архитекторов находилась на реставрации.

Чтобы получить право говорить, кандидат должен был выступить от имени всех, кто молчит. Перед входом Эрасту выдали список. В нём значились дети, умершие, ещё не родившиеся, народы без языка, люди, которым не дали слова, и люди, которые сами решили промолчать.

— Последние не поручали мне говорить, — сказал Эраст.

Распорядитель Палаты, господин Глас Народувич, удивился.

— Если они молчат, возразить не смогут.

— Поэтому их молчание особенно нельзя присваивать.

— Тогда вы провалите испытание.

— Предпочтительно.

Тарас подтолкнул его к сцене.

— Не забывай: нам надо победить.

— Чтобы отказаться.

— Я помню. Просто впервые в жизни меня пугают обе половины плана.

Рот закрылся. Тысячи зрителей исчезли во тьме. Над сценой зажёгся вопрос: «ЧЕГО ХОТЯТ МОЛЧАЩИЕ?»

Эраст подошёл к трибуне.

— Я не знаю.

Палата загудела.

— Говорите от их имени! — потребовал Глас Народувич.

— Не могу.

— Тогда хотя бы предположите.

— Они могут хотеть разного. Некоторые молчат от страха. Некоторые — из усталости. Некоторые считают разговор бесполезным. А кто-то просто не желает становиться частью чужой речи.

Глас показал на пустые ложи.

— Им нужен представитель!

— Им нужна возможность заговорить самим. И возможность не говорить.

Из темноты послышался один хлопок. Потом второй. Аплодисменты не стали общими: каждый начинал и прекращал в своё время.

На язык-трибуну выпала серебряная пластинка в форме губ. Первая часть мандата.

Глас Народувич схватил её.

— Она выдаётся тому, кто смог выразить общую волю.

— Общей воли не было.

— Поэтому вы выразили её точнее всех.

Единогласов спустился с верхнего зуба. Сегодня его лицо было лицом человека, которому каждый зритель однажды не сумел возразить.

— Право говорить принадлежит мне, — сказал он. — Я слышу желания всех.

— Вы слышите только то, что можно соединить, — ответил Эраст.

— Остальное создаёт шум.

— Остальное создаёт людей.

Единогласов прикоснулся к серебряным губам. Те приросли к его ладони.

— Пусть молчащие выберут между нами.

В Палате стало совершенно тихо.

Никто не поднял рук.

— Ничья, — объявил Тарас.

— Нет, — сказала Софья. — Они отказались выбирать говорящего за них.

Серебряные губы раскрылись и укусили Единогласова. Он отдёрнул руку. Пластинка перелетела к Эрасту, но тот не поймал.

Она упала между ними.

— Почему не берёшь? — спросил Тарас.

— Потому что это право не моё.

Фёдор, почти прозрачный, поднял пластинку. В его руках она превратилась в маленький колокольчик без языка.

— Теперь молчание тоже можно услышать, — сказал мальчик.

И впервые Палата не записала тишину в поддержку большинства.

Глава тринадцатая

Агитация по месту отсутствия

По закону кандидат обязан был встретиться с избирателями по месту их проживания.

Проблема заключалась в том, что многие избиратели проживали не по месту существования.

Первый округ находился в мире, который появлялся только по понедельникам. Они прибыли во вторник и обнаружили табличку: «НАСЕЛЕНИЕ БУДЕТ ВЧЕРА». Тарас предложил оставить листовки.

— Кому? — спросил Эраст.

— Будущему населению.

— Оно уже стало прошлым.

— Тогда пусть передадут.

Второй округ населяли тени, покинувшие хозяев из-за политических разногласий. Тени требовали отдельного освещения, восьмичасового тёмного дня и запрета людям наступать на них без письменного согласия.

— Разумные требования, — сказала Вера.

— Кроме освещения, — возразила одна тень. — Оно нужно только для видимости реформ.

Третий округ состоял из одной дороги. Дорога жаловалась, что все обещают её отремонтировать, но никто не спрашивает, куда она хочет вести.

— Куда? — спросил Эраст.

— Домой.

— Где ваш дом?

— Если бы знала, не была бы дорогой.

Дом протянул к ней коридор. Дорога вошла и свернулась ковриком в прихожей. Тарас вытер ноги. Коврик немедленно подал жалобу.

Четвёртый округ был богатым. Жители владели дворцами, золотыми облаками и личными пророчествами. Они просили снизить налоги на бессмертие.

— Кто установил налог? — спросил Эраст.

— Мы сами, когда были бедными и смертными.

— Отмените.

— Нельзя. Тогда бедные решат, что закон существует для богатых.

— А сейчас?

— Сейчас они уверены. Это стабильнее.

Пятый округ встретил кандидата пустой площадью. На домах висели портреты Единогласова. На каждом лицо соперника совпадало с лицом хозяина дома.

— Выходите, — сказал Эраст. — Я не стану агитировать.

Окна приоткрылись.

— А зачем пришёл? — спросил женский голос.

— Выслушать.

— И что обещаешь?

— Ничего.

— Тогда слушай.

Люди выходили до ночи. Они жаловались на мосты, цены, магов, соседей, прошлое и погоду, которая голосовала отдельно. Эраст записывал, но не предлагал решений.

Под конец старик спросил:

— А толк от тебя какой?

— Пока никакого.

— Честно.

— Это не программа.

— Поэтому и жалко, что выберем.

Когда они уходили, все портреты Единогласова были повёрнуты лицом к стене. Рейтинг Эраста поднялся ещё на четыре процента.

— Мы опять провалили провал, — сказал Тарас.

— Зато услышали округа, — ответила Вера.

— Голоса?

— Нет. Людей.

Тарас вздохнул.

— С такими тонкостями мы точно победим.

Глава четырнадцатая

Опрос, который заранее оказался прав

Институт общественного предчувствия опубликовал результаты опроса.

Кунилин набирал семьдесят два процента, Единогласов — семьдесят восемь, против всех выступали девяносто один, а затруднившиеся ответить уверенно лидировали со ста тридцатью четырьмя. Погрешность составляла плюс-минус население.

— Сумма больше ста, — заметил Эраст.

Социолог Фокус Группович развёл руками.

— Избиратели имеют сложные предпочтения.

— Один человек учитывается несколько раз?

— Если он сомневается — да. Сомневающийся представляет разные группы.

— Тогда меня должны учитывать тысячами, — сказал Тарас.

— Вас исключили как статистическую угрозу.

Опрос проводили на площади. Респондента сажали в прозрачную кабинку и показывали ему два будущих. В первом побеждал Кунилин, и миры погибали от чрезмерной защиты. Во втором побеждал Единогласов, и миры счастливо теряли свободу. Затем спрашивали, какой катастрофы человек боится меньше.

— Это не выбор кандидата, — сказала Мира.

— Страх точнее симпатии, — объяснил Фокус Группович.

Антонина Марковна села в кабинку.

Ей показали мир при Кунилине. Эраст сидел на троне из папок, Вера подписывала разрешения на любовь, Тарас руководил министерством случайных происшествий. Потом показали мир Единогласова: все улыбались Антонине и ели то, что она приготовила, не споря.

— Второе точно ложь, — сказала она.

— Почему?

— Нормальный человек обязательно скажет, что соли мало.

— Вы должны выбрать один вариант.

— Не должна.

Кабинка заволновалась. На стекле появился третий экран: Антонина переворачивает оба будущих кастрюлей.

— Вариант не предусмотрен! — крикнул социолог.

— Теперь предусмотрен.

Люди в очереди начали требовать третьи варианты. У одного появился мир, где оба кандидата проиграли. У другой — где депутатом избрали её кота. Кот немедленно потребовал неприкосновенность от ветеринара и возглавил рейтинг.

Фокус Группович выключил установку.

— Вы испортили репрезентативность!

— Нет, — ответил Эраст. — Вы обнаружили, что варианты не исчерпывают ответы.

— Но нам нужен результат.

— Зачем?

— Чтобы узнать, как проголосуют люди.

— Спросите после голосования.

Социолог побледнел.

— Тогда мы не сможем повлиять на ожидания.

Наутро газеты вышли с заголовком: «ОПРОС ДОКАЗАЛ: КУНИЛИН УВЕРЕННО БОРЕТСЯ ПРОТИВ РЕЗУЛЬТАТОВ ОПРОСА».

Рейтинг кота вырос до девятнадцати процентов. Сам кот отказался комментировать, сохранив репутацию самого содержательного кандидата.

Глава пятнадцатая

Закон, который прочитал граждан

Вторую часть мандата — право решать — хранил Комитет будущих последствий.

Комитет заседал в здании, которое строили после каждого принятого решения. Поэтому первый этаж был древним, второй ещё проектировался, а лифт привозил пассажиров туда, где кабинет появится через пять лет.

Председатель Решений Последович Последствий встретил их на лестничной площадке между настоящим и ответственностью.

— Чтобы получить право решать, кандидат обязан принять один закон.

— Какой?

— Любой. Последствия будут рассчитаны после принятия.

— Тогда сначала рассчитайте.

— Нельзя. Закон повлияет на расчёт.

Тарас заглянул в предложенные проекты. Первый запрещал бедность с первого числа. Второй обязывал всех быть здоровыми. Третий вводил ответственность за несчастье без уважительной причины.

— Красиво, — сказал он.

— Поэтому опасно, — ответила Мира.

Эраст выбрал самый тонкий документ. Он назывался «О праве гражданина отказаться от исполнения закона, с которым он не ознакомлен».

— Поддерживаю, — сказал Решений Последович.

— Вы читали?

— Название достаточно ясное.

— Тогда ознакомьтесь.

Председатель открыл документ. Закон раскрыл глаза.

— Наконец-то, — сказал он. — Теперь я прочту гражданина.

Бумажные страницы обвились вокруг Решения Последовича. На них появились его воспоминания, имущество, тайные намерения и список родственников, которым он обещал должности.

— Это нарушение частной жизни!

— Вы собирались действовать в частной жизни миллионов, — заметил Эраст.

Закон перескакивал с человека на человека и читал каждого вслух. Выяснилось, что авторы проекта сами не хотели ему подчиняться. Один рассчитывал на исключение, другой — на должность, третий полагал, что правила предназначены для менее разумных.

Фёдор коснулся страницы. Закон не смог его прочитать: мальчик не был зафиксирован ни в одном будущем.

— Прекратите! — потребовал председатель. — Документ вышел из-под контроля.

— Документ делает с вами то, что вы хотели делать с гражданами.

— Но мы действовали ради их пользы.

— Он тоже так считает.

Эраст разорвал проект пополам. Обе половины продолжили читать комитет, но уже противоречили друг другу. Чиновники побежали к выходу. Лифт увёз их отвечать за последствия, которые ещё не наступили.

На пустом столе осталась серебряная ладонь — право решать.

— Берите, — сказал древний Кунилин, появившийся в отражении окна. — Без неё мандат не отменить.

Эраст поднял ладонь. Она немедленно сжала его пальцы вокруг печати.

На полу возник первый указ: «СЧИТАТЬ РЕШЕНИЯ КАНДИДАТА ОБЯЗАТЕЛЬНЫМИ ДО ЕГО ИЗБРАНИЯ».

— Я ничего не решил.

— Именно, — сказала взрослая Софья. — Теперь ваше бездействие получило силу закона.

За окнами Кворум остановился. Кареты замерли, часы перестали идти, строители прекратили строить второй этаж.

Тарас посмотрел на неподвижный город.

— Эраст, реши что-нибудь.

— Что?

— Для начала — чтобы они снова дышали.

Эраст произнёс:

— Продолжайте сами.

Город ожил.

Серебряная ладонь разжала пальцы. На ней появилась трещина. Право решать впервые подчинилось решению не решать за других.

Глава шестнадцатая

День тишины, который слишком много сказал

До голосования оставалось двадцать пять дней, но комиссия неожиданно объявила день тишины.

— Почему сегодня? — спросил Эраст.

Урна Аркадьевна ответила официальным письмом: «Чтобы кандидаты не успели сказать лишнего». Последнее слово было подчёркнуто трижды и голосом Единогласова.

В Кворуме запретили произносить фамилии кандидатов, обсуждать программы и думать лозунгами длиннее трёх слов. На граждан надели мягкие намордники общественного спокойствия. Газеты вышли пустыми, но каждая пустота склонялась в пользу владельца издания.

Единогласов молчал лучше всех. Он стоял на главной площади и менял лица. Люди узнавали в нём себя, родственников, любимых героев и тех, кем хотели стать. Ни одного слова не требовалось.

Эраст остался в Доме.

— Если выйдешь, это сочтут агитацией, — сказала Вера.

— Моё отсутствие тоже сочтут.

Дом написал: «УЖЕ».

На улице скандировали молча. Тысячи людей открывали рты в едином ритме. От этой тишины дрожали окна.

Фёдор сидел на лестнице и становился всё прозрачнее.

— Я слышу их, — сказал он.

— Кого?

— Тех, кто хочет сказать «нет», но боится нарушить тишину.

Колокольчик без языка в его руке качнулся. По городу разошёлся неслышимый звон. Намордники начали падать, но люди не заговорили. Каждый сначала прислушивался к себе.

Единогласов поднял руку. Его лицо стало лицом Фёдора.

— Он использует ребёнка в агитации, — прошептал Тарас.

— Он использует всех, — ответила Мира.

Взрослая Софья закрыла младшему брату глаза, но было поздно. Фёдор увидел собственное лицо на площади — взрослое, уверенное и существующее. Он шагнул к окну.

— Там я есть.

— Это не ты, — сказала Софья.

— Но он не исчезает.

Единогласов протянул руку. Между ним и мальчиком возникла дорожка из будущих лет: школа, первая любовь, работа, старость. Всё то, чего Фёдор мог лишиться.

— Иди, — беззвучно предложило его взрослое лицо. — Я дам тебе настоящее будущее.

Фёдор сделал шаг.

Эраст не остановил его.

— Почему? — спросила Вера.

— Если удержу, я выберу за него.

— А если он исчезнет?

— Тогда это будет моя ошибка.

Фёдор дошёл до порога. Посмотрел на готовую жизнь. Потом на Софью, которая плакала и не звала его обратно.

— Там всё уже решено? — спросил он.

Единогласов кивнул.

— Тогда зачем там я?

Мальчик развернулся.

Дорожка будущих лет рассыпалась. Вместе с ней исчезло взрослое лицо Единогласова. Под ним впервые показалась глубокая трещина.

Фёдор снова стал видимым — не полностью, но достаточно, чтобы Антонина Марковна схватила его и долго не отпускала.

День тишины закончился раньше срока. Комиссия объяснила это чрезмерным количеством сказанного.

Глава семнадцатая

Партия тех, кто никуда не вступал

На следующий день у Эраста появилась партия.

Она возникла в прихожей между шкафом и вешалкой. Сначала пришёл устав, потом печать, затем три заместителя и только после них — члены. Члены утверждали, что никуда не вступали. Устав подтверждал: именно это являлось главным условием членства.

Партия называлась «Самостоятельные вместе». Её эмблемой был круг людей, стоящих спинами друг к другу и уверенно идущих в разные стороны.

— Распускайтесь, — сказал Эраст.

Председатель партии Вступай Невступаевич Безбилетный поклонился.

— Решение лидера принято единогласно.

— Я не лидер.

— Скромность внесём в программу.

— Я запрещаю вносить мои слова в программу.

— Борьбу с цензурой тоже.

Тарас с интересом изучил партийные билеты. Они были чистыми.

— А взносы?

— Добровольно обязательные.

— Размер?

— По совести.

— Тогда партия разорится.

Мира отобрала у него бланк заявления на должность казначея.

Партия быстро заполнила Дом. Одни требовали больше свободы, другие — строгого порядка для тех, кто свободой пользуется неправильно. Третьи хотели не участвовать в собраниях, но влиять на решения. Четвёртые пришли только узнать, почему их нет в руководстве.

Дом пытался расширяться, но каждая новая комната немедленно образовывала местное отделение.

— Зачем вам я? — спросил Эраст у Вступая Невступаевича.

— Людям нужен человек, который не хочет ими руководить.

— Пусть не руководит.

— Без должности это выглядит безответственно.

Антонина Марковна поставила посреди зала ведро и объявила:

— Кто хочет, чтобы Эраст решал за него, кладите справа. Кто не хочет — слева.

— Что класть? — спросили партийцы.

— Свою ответственность.

Никто не подошёл.

— Тогда забирайте устав и идите домой.

— Но партия уже зарегистрирована!

— Значит, ей есть где жить.

Устав попытался спрятаться под диваном. Фёдор вытащил его и написал на первой странице: «Каждый член имеет право выйти, не объясняя почему». Вся партия исчезла, оставив после себя печать и трёх заместителей. Заместители ещё час спорили, кого теперь замещают.

Вечером рейтинг Эраста достиг семидесяти процентов.

— Почему опять? — спросил он.

Вера показала газету: «КУНИЛИН СОЗДАЛ ПАРТИЮ И В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ОТ НЕЁ ОСВОБОДИЛСЯ».

Тарас вздохнул с уважением.

— Политический опыт растёт быстрее, чем мы успеваем его отрицать.

Глава восемнадцатая

Город, в котором запретили слово нет

Третью часть мандата нашли по отсутствию.

На картах существовал город Согласенск. В нём не было ни преступлений, ни конфликтов, ни отказов. Любая просьба исполнялась, каждое предложение поддерживалось, а свадьбы заключались раньше знакомства, чтобы никто не успел передумать.

— Здесь спрятано право отказаться, — сказал древний Кунилин. — Иначе город не тратил бы столько сил на его запрет.

У ворот стражник спросил:

— Согласны соблюдать законы?

— Сначала покажите, — ответил Эраст.

— Вопрос предполагает ответ «да».

— Тогда это не вопрос.

Стражник растерялся. Шлем на его голове произнёс за хозяина:

— Согласен.

В городе за людей отвечали вещи. Касса соглашалась с ценой, кровать — с режимом сна, кольцо — с браком. На площади стоял памятник первому человеку, который сказал «да» раньше, чем услышал предложение.

Фёдор шёл последним. С каждым шагом он становился плотнее. Запрещённый отказ притягивался к нему.

Антонина Марковна купила хлеб. Продавец назвал цену в десять золотых.

— Два.

— У нас не торгуются.

— Тогда один.

Очередь ахнула. Слово «нет» здесь считалось опаснее пожара: пожар мог уничтожить дом, отказ — порядок.

К ним подошёл городской глава Согласий Угодникович. Его рот был зашит золотой нитью, чтобы случайно не произнести лишнего. За него говорил нагрудный знак.

— Гости обязаны принять почётное гражданство.

— Отказываемся, — сказал Эраст.

Земля дрогнула.

— Повторите?

— Нет.

В городе погасли фонари. Двери перестали открываться перед теми, кто не хотел входить. Кольца посыпались с пальцев. Сотни жителей замерли, впервые почувствовав, что между просьбой и согласием существует пространство.

— Вы разрушаете общество! — закричал глава собственным голосом. Золотая нить лопнула.

— Оно держалось на слове, которое людям запрещали говорить.

— Они сами согласились!

— Могли отказаться?

— Это вызвало бы хаос.

— Значит, не могли.

Из-под памятника донёсся стук. Фёдор приложил ладонь к камню. Плита раскрылась, и наружу вылетело единственное чёрное слово. Оно было маленьким, злым и очень уставшим.

«НЕТ» облетело площадь. Один житель отказался от почётной работы. Другая — от свадьбы. Третий не захотел перемен и остался жить как прежде. Город не рухнул. Он только перестал быть одинаковым.

Чёрное слово село Фёдору на плечо и превратилось в серебряное сердце — третью часть мандата.

Мальчик стал полностью видимым.

— Получилось, — сказала Софья.

— Пока, — ответила взрослая Софья.

Над городом появилось лицо Единогласова.

— Благодарю, — произнёс он. — Вы нашли для меня последнюю часть.

Серебряное сердце вырвалось из рук Фёдора и полетело к небу.

Эраст бросил следом право решать. Серебряная ладонь схватила сердце на лету.

Колокольчик молчания зазвонил без языка. Три части первого мандата соединились — не у Эраста и не у Единогласова, а прямо над площадью.

Из серебряного света возник человек.

Он был похож на обоих кандидатов и ни на одного.

— Первичный представитель восстановлен, — объявил он. — Все последующие выборы признаны ошибкой.

Тарас обрадовался:

— Значит, домой?

Серебряный человек повернулся к нему.

— Нет. Теперь избирать не требуется. Я буду представлять всех вечно.

Город Согласенск опустился на колени.

Эраст посмотрел на древнего Кунилина.

— Вы знали?

Тот не ответил.

Потому что исчез.

А лицо серебряного человека стало лицом Эраста.

Часть третья

Вечный представитель

Глава девятнадцатая

Первый указ последнего депутата

Первичный представитель начал с отмены ожидания.

Он поднял серебряную руку, и все решения, которые жители Согласенска когда-либо собирались принять, вступили в силу одновременно. Один человек женился, развёлся и подал заявление на повторный брак. Другой уволился с работы, на которую ещё не устроился. Городская казна выплатила пособия тем, кто через десять лет мог временно нуждаться.

— Зато быстро, — сказал Тарас.

— Быстро не всегда значит вовремя, — ответил Эраст.

— В наших приключениях обычно значит раньше катастрофы.

— Сейчас катастрофа и есть раньше.

Первичный представитель стоял над площадью, не касаясь земли. Его лицо оставалось лицом Эраста, только без сомнений. Именно отсутствие сомнений делало сходство оскорбительным.

— Мною принято решение избавить миры от тяжести выбора, — произнёс он. — Каждый получит то, чего хотел бы, если бы располагал полной информацией.

— Кто располагает полной информацией? — спросила Вера.

— Я.

— Откуда?

— Это следует из полномочий.

— Полномочия не создают знания.

— Теперь создают.

Над городом распахнулась огромная папка. Из неё посыпались справки о будущем. Каждая подтверждала сама себя и имела печать следующего дня.

Фёдор поймал одну. В справке было написано, что он не существует, поскольку его существование создаёт правовую неопределённость.

— Неправда, — сказал мальчик.

Документ вздрогнул.

— Возражение принято и признано следствием недостаточной осведомлённости.

Фёдор порвал справку. Обе половины объявили себя двумя независимыми подтверждениями.

Антонина Марковна подошла к серебряному человеку.

— Ты ел?

— Потребности населения учтены.

— Я не про население. Про тебя.

Первичный представитель замер. Вопрос не относился к его полномочиям.

— Представитель не имеет личных потребностей.

— Поэтому откуда знаешь чужие?

На его лице появилась первая морщина.

Единогласов стоял у края площади и наблюдал. После восстановления Первичного его лица менялись медленнее, словно кто-то забирал у него людей.

— Он поглощает мои способности, — сказал он Эрасту. — Скоро я стану никем.

— Вы и были никем. Просто очень убедительно.

— А вы станете им.

Первичный повернулся к Эрасту.

— Кандидат Кунилин назначается моим временным человеческим обликом.

— Отказываюсь.

— Отказ учтён как подтверждение независимости представителя.

Серебряная тень отделилась от его ног и легла на Эраста. На груди Кунилина появился депутатский знак.

Он попытался снять его. Значок ушёл глубже.

Тарас постучал по металлу пальцем.

— Поздравляю. Ты ещё не победил, а должность уже начала тебя носить.

Глава двадцатая

Лицо государственного значения

К утру лицо Эраста стало официальным символом стабильности.

Его печатали на документах, монетах, талонах на приём и упаковках обязательного завтрака. На городских часах вместо цифр разместили двенадцать выражений Кунилина: от умеренно обеспокоенного до служебно недовольного.

Настоящий Эраст смотрел на всё это без выражения. Именно его ещё не успели утвердить.

— Подай в суд, — предложила Мира.

— На незаконное использование внешности?

— На плохой портрет.

Тарас купил монету и сравнил профиль.

— Здесь нос увереннее.

— У носа не может быть уверенности.

— Поэтому ему и доверяют.

Гражданам тоже начали выдавать утверждённые лица. Согласным полагалась улыбка. Сомневающимся — выражение временного понимания. Несогласные получали лицо Эраста, чтобы их протест выглядел поддержкой кандидата.

Вера увидела на площади женщину без лица. Та держала в руках маску и плакала.

— Почему не надеваете?

— Мне выдали лицо довольной матери. А мой сын пропал.

— Вы сообщили?

— Мне объяснили, что при полной информации я была бы довольна. Значит, сын найдётся или его отсутствие окажется полезным.

Эраст снял собственный официальный портрет со стены и приложил к нему депутатский знак. Металл нагрелся. Портрет ожил.

— Население довольно, — сообщил нарисованный Кунилин.

— Эта женщина не довольна.

— Частное чувство не влияет на общий показатель.

— Показатель без частных чувств ничего не измеряет.

Портрет задумался и тут же был заменён новым, менее склонным к разговору.

Софья и Фёдор начали собирать снятые лица. Они складывали их в тележку Бори. Маски шептали забытые имена, ругались, смеялись и просили вернуть морщины.

Дом открыл во дворе комнату без зеркал. Там люди выбирали лица сами. Некоторые возвращали прежние. Другие пробовали новые. Один старик решил остаться без лица до вечера, потому что устал соответствовать.

Первичный представитель объявил комнату незаконным производством личности.

— У Дома есть разрешение? — спросил посланник.

Дом написал на двери: «НА СЕБЯ?»

— На оказание услуг населению.

«Я НЕ ОКАЗЫВАЮ. Я ПУСКАЮ».

— Это одно и то же.

Дверь захлопнулась перед посланником.

На площади тысячи официальных лиц одновременно улыбнулись. Настоящие люди под ними молчали.

Единогласов коснулся своей щеки. Она стала гладкой.

— Скоро у него будет одно лицо для всех, — сказал он. — Ваше.

— Почему моё?

— Потому что люди поверят принуждению, если оно выглядит как сомнение.

Эраст впервые испугался собственного лица.

Глава двадцать первая

Оппозиция при правительстве

Эраст решил создать сопротивление.

Через семь минут сопротивление зарегистрировали как Департамент организованного несогласия при канцелярии Первичного представителя.

Тарасу выдали должность начальника. Вере — удостоверение морального контроля. Мире предложили возглавить комиссию по резким замечаниям. Антонину Марковну назначили общественным советником без права советовать публично.

— Удобно, — признал Тарас. — Кабинет, зарплата, два выходных.

— Мы должны бороться с властью, — сказала Мира.

— Именно. Теперь власть обязана обеспечить условия.

Эраст прочёл положение о департаменте. Оппозиции разрешалось критиковать отдельные недостатки, предлагать улучшения и проводить митинги в поддержку права проводить митинги. Запрещалось ставить под сомнение необходимость того, что разрешало сомневаться.

— Отказываемся от регистрации, — сказал он.

Секретарь поставил штамп.

— Отказ зарегистрирован как первая протестная акция.

— Мы не будем пользоваться кабинетом.

— Экономия средств включена в отчёт об эффективности.

— Мы распускаем департамент.

— Успешное завершение проекта.

Тарас посмотрел на Эраста.

— Они даже поражение оформляют как выполненный план.

— Значит, нельзя действовать в пределах их языка.

— Молчать?

— Молчание они уже учитывают.

— Тогда говорить непонятно.

— Вы и раньше справлялись.

Они провели первое заседание департамента и обсуждали только личные дела. Вера спросила, почему Эраст не спал. Мира потребовала, чтобы Тарас вернул взятый из гостиницы халат. Антонина Марковна выясняла, кто не ел. Ни одного политического заявления сделано не было.

Секретарь пытался составить протокол. «Эраст не спал» превратилось в критику режима труда. «Вернуть халат» — в требование реституции имущества. Вопрос об обеде стал программой продовольственной безопасности.

Фёдор взял протокол и нарисовал на нём дом с кривой трубой.

— Что это означает? — спросил секретарь.

— Дом.

— Какую позицию выражает?

— Никакую.

Секретарь побледнел. Документ не смог превратить рисунок в пункт повестки. По бумаге пошла трещина.

Софья добавила солнце. Тарас — козла. Мира пририсовала козлу галстук. Антонина Марковна написала рецепт пирога.

Протокол развалился.

— Вот наш язык, — сказала Вера. — То, что не обязано становиться позицией.

К вечеру стены Кворума покрылись детскими рисунками, рецептами, любовными записками и жалобами на соседей. Система пыталась найти в них общую программу и перегрелась.

Первичный представитель издал указ: «СЧИТАТЬ ЛИЧНОЕ ОБЩЕСТВЕННО ЗНАЧИМЫМ».

Антонина Марковна прочитала.

— Хорошо. Тогда пусть общество моет посуду.

В ту же минуту во всех правительственных учреждениях появились грязные тарелки.

Глава двадцать вторая

Выселение Дома

Дом получил уведомление о выселении из самого себя.

Основанием стало отсутствие регистрации по месту существования. Согласно кадастру, здание одновременно находилось в сорока мирах, а значит, уклонялось от определённости.

— Я предупреждал, что документы понадобятся, — сказал Эраст.

На стене появилось: «ТЫ ПРЕДЛАГАЛ ПОСТАВИТЬ МЕНЯ НА УЧЁТ».

— Это другое.

«ДЛЯ КОГО?»

Приставы пришли утром. Каждый нёс дверь для принудительного выхода. Старший пристав предъявил решение суда, вынесенное зданием суда в пользу всех зданий.

— Освободите помещение.

Дом написал: «КУДА?»

— По месту фактического проживания.

«Я ТАМ».

— Тогда освободите себя и вселитесь обратно после проверки.

Тарас восхитился.

— Эраст, возьми его к нам. Он говорит на твоём языке, только страшнее.

Приставы открыли принесённые двери. За каждой находилась улица Кворума. Дом начал вытекать наружу: сначала прихожая, потом кухня, лестница и комната без зеркал. Люди выбегали, придерживая стены.

Дверина металась между проёмами. Если последняя дверь покинет Дом, он перестанет быть местом и превратится в набор помещений.

— Закройтесь! — крикнул Эраст.

«НЕ МОГУ. РЕШЕНИЕ СУДА».

— Вы не являетесь стороной дела.

«Я ЗДАНИЕ».

— Вы Дом. Это не одно и то же.

Надпись замерла.

Пристав потребовал не мешать исполнению.

Эраст забрал судебное решение и прочёл первую строку:

— «Выселить объект недвижимости». Дом — субъект.

— Недвижимость не может быть субъектом.

Дом переставил весь квартал на другую сторону площади.

— Возражение подтверждено действием, — сказал Эраст.

Приставы составили акт о побеге недвижимости. Пока они спорили, куда подшить квартал, Дверина закрыла принесённые двери и отправила их в здание суда. Суд немедленно оказался выселен из себя и приостановил решение до возвращения внутрь.

Дом собрал комнаты обратно. Одна кладовая осталась на площади и объявила независимость. Тарас пообещал зайти вечером за соленьями.

На стене появилась надпись: «СПАСИБО».

Эраст поправил:

— Не за что. Вы справились сами.

Дом зачеркнул слово и написал: «ЗНАЮ».

В эту секунду депутатский знак на груди Эраста треснул. Система не смогла определить, кому принадлежало решение: кандидату или Дому.

Из трещины выпал маленький ключ.

Дверина подняла его.

— Это ключ от пустого места в Думе.

— У пустого места есть замок? — спросил Тарас.

— Теперь есть. Первичный его запер.

Глава двадцать третья

Бюджет из невыполненных обещаний

Для продолжения кампании штабу потребовались деньги.

Тарас обнаружил это, когда типография отказалась печатать плакаты в обмен на будущую благодарность. Благодарность обесценилась после того, как Единогласов пообещал её всем без ограничений.

Казначейство предложило Эрасту государственное финансирование. Деньги лежали в мешках и тихо обещали вернуться после выборов вместе с процентами и несколькими родственниками.

— Отказываюсь, — сказал Эраст.

— Тогда частные пожертвования, — предложил казначей Доход Расходович.

Первым жертвователем оказался дракон Великсар. Он внёс золотую гору и потребовал не считать это влиянием, потому что гора была маленькой по драконьим меркам.

Вторым пришёл производитель избирательных кабинок. Он подарил тысячу шторок с логотипом Кунилина и попросил принять закон об обязательной тайне.

Третьим явился бедный старик и положил одну медную монету.

— Чего хотите? — спросил Тарас.

— Чтобы не врали.

— На одну монету?

— Поэтому дал мало. Вдруг не получится.

Эраст вернул золото и шторки, а монету оставил. К вечеру выяснилось, что это древняя денежная единица честного намерения. Она стоила ровно столько, сколько человек готов был потерять без выгоды.

Монета размножалась всякий раз, когда кто-то жертвовал без требования. Дети приносили пуговицы. Пекарь — хлеб. Тень отдала час темноты. Дорога пожертвовала один поворот.

Штаб наполнился странным капиталом. На хлебе печатали листовки, из пуговиц сделали значки, поворот позволял агитаторам неожиданно оказываться у нужной двери.

Доход Расходович пересчитал пожертвования.

— Их нельзя оценить.

— Значит, нельзя украсть? — спросил Тарас.

— Наоборот. Нельзя доказать размер ущерба.

Ночью бюджет попытались похитить. Воры унесли мешок пуговиц, но каждая возвращалась к ребёнку, который её отдал. Украденный поворот завёл преступников обратно в штаб. Хлеб зачерствел из принципа.

Утром Эраст опубликовал отчёт: одна монета, сорок две пуговицы, семь буханок, час темноты и поворот налево.

Газеты назвали бюджет непрозрачным, поскольку час темноты невозможно было осветить.

Первичный представитель издал указ о конфискации необъяснимых ценностей.

Антонина Марковна спрятала монету в банку с надписью «НА ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ».

— Там найдут, — сказал Эраст.

— Политики чёрный день всегда обещают, но никогда не признают наступившим.

Проверяющие открыли все банки, кроме этой.

Глава двадцать четвёртая

Ключ от незанятого кресла

Пустое место в Думе находилось между креслом власти и креслом ответственности. Оба давно были заняты, но сидевшие утверждали, что перепутали таблички.

Ключ Дверины открыл в воздухе маленькую замочную скважину. За ней обнаружился кабинет без стен, пола и чиновника. На столе лежала табличка: «ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ОТСУТСТВУЕТ ПО УВАЖИТЕЛЬНОЙ ПРИЧИНЕ».

— Какой? — спросил Тарас.

Табличка перевернулась: «НЕ НАЗНАЧЕН».

Эраст вошёл первым. В пустоте возникло кресло, похожее на него. Оно поправило спинку и приготовилось принимать решения.

— Не садитесь, — сказала взрослая Софья.

— Не собирался.

— Здесь собираются раньше людей.

Кресло подъехало сзади. Вера оттолкнула его. Оно зарегистрировало прикосновение как рекомендацию семьи.

На столе лежал журнал посещений. За три тысячи лет в нём не было ни одной подписи, но каждая страница считалась заполненной отсутствием представителя.

— Вот источник силы Первичного, — сказал Эраст. — Пустое место всё время учитывали как согласие на представительство.

— Как закрыть? — спросила Мира.

— Не закрывать. Сделать доступным.

Они вынесли кабинет на площадь и поставили рядом табличку: «МЕСТО ДЛЯ ТОГО, КТО НЕ ХОЧЕТ БЫТЬ ПРЕДСТАВЛЕН».

Сначала никто не подходил. Люди подозревали ловушку, бесплатную консультацию или обе сразу.

Первым сел старик с медной монетой.

— Что надо делать?

— Ничего.

— А платить?

— Ничего.

— Подозрительно, но посижу.

Потом пришла женщина без официального лица, тень, дорога и кот-кандидат. Каждый занимал место на минуту и уходил, не передавая полномочий следующему.

Первичный представитель уменьшался. Сначала перестал закрывать собой небо, затем поместился на крыше Думы.

— Прекратить незаконное отсутствие! — приказал он.

Очередь к пустому креслу выросла.

Единогласов появился рядом с Эрастом. Его лицо теперь почти не менялось. Под чужими чертами проступал усталый молодой человек.

— Если Первичный исчезнет, исчезну и я.

— Вы боитесь?

— Я чувствую страх всех, кто не хочет исчезнуть. Не могу понять, мой ли он.

— Попробуйте отказаться его выражать.

— Тогда кто я?

— Наконец узнаете.

Единогласов сел в пустое кресло.

Его лица отделились и разлетелись к владельцам. Осталось одно — незнакомое и растерянное.

— Меня зовут Всеволод, — сказал он.

Первичный представитель закричал. Не от боли — от потери единогласия.

В пустом кресле впервые сидел человек, который никого не представлял, даже самого себя до конца.

Глава двадцать пятая

Заседание без кворума и с Тарасом

Первичный созвал чрезвычайное заседание Думы.

Для принятия решения требовался кворум: половина депутатов плюс один. Половина явилась, один опоздал, а плюс пришёл отдельно и потребовал служебное кресло.

Тарас проник в зал под видом помощника самого себя. Охрана сверила лица, нашла сходство убедительным и пропустила обоих.

— Где второй? — спросил стражник.

— Отстал внутри, — ответил Тарас.

На повестке стоял единственный вопрос: признать Первичного представителя источником законной воли. Голосовать следовало поднятием руки. Депутатам заранее выдали руки, настроенные на правильную высоту.

Эраст стоял у двери. Депутатский знак не позволял ему войти без принятия полномочий и не позволял уйти как кандидату.

— Я застрял между статусами, — сказал он.

— Наконец нашёл подходящее место, — ответила Вера.

Тарас занял свободную трибуну.

— Уважаемые присутствующие и те, кого посчитали! Предлагаю проверить кворум.

— Уже проверен, — сказал председательствующий.

— Кем?

— Системой.

— А систему кто считал?

В зале зашептались. Плюс пересел ближе к выходу.

Тарас попросил депутатов назвать тех, кто их избрал. Один представлял горы, но не знал ни одной вершины. Второй говорил от имени моря и боялся воды. Третий представлял будущие поколения и не переносил детей.

— Это не имеет значения, — объявил Первичный. — Представительство выше личной связи.

— Тогда зачем представители? — спросил Тарас. — Назовите должность «выше личной связи» и заседайте без людей.

Первичный приказал начать голосование. Выданные руки поднялись.

Тарас тоже поднял руку.

— Я против.

— Ваш голос учтён как согласие участвовать.

— Тогда не участвую.

— Неучастие подтверждает признание процедуры.

— Хорошо. Я не существую.

Система замерла. У Тараса имелись паспорт, жена, долги и три протокола о случайном открытии порталов. Его несуществование противоречило слишком большому числу учреждений.

Мира из галереи сказала:

— Не преувеличивай. Иногда тебя действительно как будто нет.

Дума попыталась проверить. Кворум завис: Тарас одновременно присутствовал, отсутствовал и мешал.

Плюс вскочил.

— Я не могу прибавиться к неопределённому числу!

Он выбежал из зала. Кворум исчез.

Выданные руки упали на столы.

Первичный представитель уменьшился до человеческого роста.

— Заседание переносится.

— Куда? — спросил Тарас.

— В прошлое, где вы ещё не вмешались.

Часы над залом пошли назад.

Эраст успел схватить Тараса за рукав. Вера — Эраста. Мира — Тараса, но с другой стороны и значительно крепче.

Дума исчезла вместе с ними.

На пустой площади осталась Антонина Марковна.

Она посмотрела на Дом.

— Опять без обеда.

Дом открыл дверь в прошлое.

«НЕ ДОЖДУТСЯ».

Антонина взяла кастрюлю и вошла.

Глава двадцать шестая

Выборы, состоявшиеся три тысячи лет назад

Они упали в день первого голосования.

Кворум ещё не был столицей. На месте Думы стоял каменный круг, а представители миров сидели на земле, потому что кресла власти пока не изобрели. Никто не знал регламента, и поэтому собрание шло содержательно.

В центре стоял древний Эраст Кунилин.

Он был жив, молод и собирался предложить создание Первичного представителя.

— Мы прибыли из будущего, — сказал современный Эраст.

— Докажите.

Тарас показал депутатский плакат с лицом Кунилина.

— В прошлом ещё не умели так плохо рисовать, — признал древний.

Первичный появился следом, но здесь выглядел маленьким серебряным мальчиком. Он ещё не получил ни одного полномочия и прятался за древним Куни-линым.

— Это не представитель, — сказала Вера. — Это ваш страх.

Древний Эраст побледнел.

— Какой?

— Что миры выберут неправильно и вы будете виноваты, потому что могли вмешаться.

Серебряный мальчик заплакал. Каждая слеза превращалась в правило.

— Я хотел защитить их, — сказал древний Кунилин.

— От кого? — спросил современный.

— От войны. От ошибок. От самих себя.

— И создали того, кто решил стать ими.

Всеволод, бывший Единогласов, рассматривал собственные руки. Здесь он ещё не существовал.

— А меня когда создали?

— Позже, — ответил древний. — Когда представитель понял, что не знает общей воли. Я отдал ему способность соглашаться.

— Значит, я был оправданием его знания.

— Ты был способом услышать всех.

— Но слышал только то, что подходило всем сразу.

Серебряный мальчик подошёл к Фёдору.

— Если людям разрешить отказываться, они разрушат общее решение.

— А если не разрешить, общего решения нет, — ответил Фёдор.

— Ты исчезнешь.

— Может быть.

— Тебе не страшно?

— Страшно. Но это мой страх.

Мальчик коснулся его руки. Серебро стало кожей. На лице проступили черты — не Эраста и не Всеволода, а неизвестного ребёнка.

Древние представители начали спорить. Одни хотели единую волю. Другие требовали сохранить свободу миров. Третьи ещё не решили, но громче всех просили записать их в большинство.

Современный Эраст понял неожиданное.

— Первого мандата никогда не было.

Древний Кунилин отвёл взгляд.

— Был проект.

— Три части создали позже, чтобы доказать законность уже существующей власти.

— Мирам нужен был порядок.

— А вам — основание считать себя правым.

Первичный закричал голосами будущей Думы. Время вокруг каменного круга начало затвердевать. Если первое голосование завершится, вся история снова станет неизбежной.

— Выборы начались! — объявил древний председатель.

— Кандидаты?

Древний Кунилин поднял руку.

Серебряный мальчик поднял его руку выше.

Современный Эраст шагнул в круг.

— Я тоже.

Тарас схватил его за плечо.

— Ты решил участвовать в выборах трёхтысячелетней давности?

— Если проиграем здесь, в будущем выбирать будет некому.

— А если победишь?

— Тогда придётся не стать депутатом на три тысячи лет раньше.

Антонина Марковна вошла в круг с кастрюлей.

— Сначала обед. Даже историческую ошибку надо совершать не натощак.

Председатель посмотрел на собравшихся.

— Кто за перерыв?

Впервые в истории все подняли руки добровольно.

Первичный представитель улыбнулся.

— Единогласно, — сказал он.

И серебряный мальчик стал немного выше.

Часть четвёртая

Кампания до изобретения обещаний

Глава двадцать седьмая

Первый кандидат и второй первый кандидат

После обеда древние выборы продолжились.

Избирателей было сорок два: семь королей, девять старейшин, четыре дракона, двенадцать городов, одно море и девять народов, которые ещё не договорились, кто из них народ. Голосовать им предстояло за древнего Кунилина, современного Кунилина или серебряного мальчика, которого никто не выдвигал, но все уже боялись обидеть.

Председатель выдал кандидатам по камню.

— Это знак права говорить.

Тарас осмотрел камень Эраста.

— А если бросить?

— Лишитесь слова.

— В кого?

— Тогда лишится он.

Эраст забрал камень до того, как Тарас успел улучшить процедуру.

Первым выступал древний Кунилин.

— Миры стоят на пороге войны. Нам нужен представитель, способный принимать решения быстро и для всех.

Короли одобрительно загудели. Они любили решения для всех, особенно если «все» находились за границей.

Современный Эраст вышел в круг.

— Вам не нужен человек, решающий за всех.

— Тогда зачем ты кандидат? — спросило море, поднимая волну.

— Чтобы должность не досталась тому, кто считает её необходимой.

— А после победы?

— Откажусь.

Один из городов засмеялся всеми воротами.

— Значит, выберем тебя зря?

— Нет. Вы выберете возможность обойтись без меня.

— За возможность тоже нужно голосовать?

— Видимо, пока да.

Серебряный мальчик выступать не стал. Он посмотрел на каждого, и люди услышали собственный страх. Король боялся мятежа. Старейшина — молодости. Дракон — времени, которое однажды охладит его огонь. Море боялось высохнуть и потому первым произнесло:

— Пусть мальчик решает. Он знает опасности.

— Он знает только страх перед ними, — сказала Вера.

Председатель нахмурился.

— Женщины не включены в список говорящих.

— Почему?

— Таков обычай.

Антонина Марковна взяла его камень права говорить.

— Теперь обычай другой.

— Верните!

— Сначала попроси нормально.

Председатель попросил. Антонина вернула камень, доказав, что правила меняются быстрее, когда затрагивают составителя.

Древний Кунилин подошёл к современному.

— Ты не победишь. Они боятся войны.

— Вы тоже.

— Поэтому предлагаю порядок.

— Нет. Вы предлагаете передать страху право подписи.

Серебряный мальчик взял древнего за руку. На пальце Кунилина появилось первое кольцо власти.

— Оно поможет мне отвечать за последствия, — сказал древний.

— Нет, — ответил современный. — Оно поможет последствиям найти виноватого заранее.

Глава двадцать восьмая

Тарас изобретает предвыборное обещание

До голосования оставалось два часа, и Тарас решил, что кампании не хватает убедительности.

— Люди не понимают, что получат после твоей победы.

— Они ничего не получат.

— Это трудно изобразить на плакате.

Бумаги ещё не существовало, поэтому Тарас написал углём на ближайшем щите: «КУНИЛИН. БУДЕТ НЕ ХУЖЕ, ЧЕМ ВЫ САМИ».

Щит принадлежал военному вождю. Вождь прочитал и потребовал уточнить, кому адресована угроза.

— Всем, — сказал Тарас.

— Тогда поддерживаю.

Следующий лозунг он высек на камне: «КАЖДОМУ МИРУ — ПО СОБСТВЕННОЙ ОШИБКЕ». Камень оказался священным. Жрецы объявили надпись пророчеством и немедленно потребовали толкование.

— Ошибка будет бесплатной, — объяснил Тарас. — За исправление отдельно.

Жрецы тоже поддержали.

Эраст нашёл начальника штаба возле третьего камня.

— Прекратите обещать.

— Я ничего не обещаю. Я создаю ожидания.

— В чём разница?

— За ожидания отвечает тот, кто ожидал.

— Именно поэтому прекратите.

Тарас стёр лозунги. Следы угля остались, высеченные буквы тоже. Так появилось первое невыполненное обещание: его отменили раньше, чем успели дать.

Серебряный мальчик собрал стёртые слова. Они прилипли к нему золотыми полосами: «каждому», «собственной», «будет».

— Не трогай, — сказал Фёдор.

— Почему?

— Это чужие слова.

— Теперь общие.

Мальчик соединил обрывки. Над площадью вспыхнуло: «КАЖДОМУ БУДЕТ СОБСТВЕННОЕ».

Толпа зааплодировала. Никто не понял смысла, поэтому каждый вложил свой.

— Вот, — сказал Всеволод. — Так я и родился. Из фразы, с которой все согласны по разным причинам.

Тарас посмотрел на свои руки.

— Получается, я изобрёл политическую рекламу?

— Хуже, — ответил Эраст. — Вы сделали её работающей.

Антонина Марковна заставила его стереть надпись второй раз. На этот раз она дала мокрую тряпку.

— Запомни, — сказала она. — Если обещание не смывается водой, потом придётся смывать историей.

Глава двадцать девятая

Урна каменного века

Первую избирательную урну сделали из пещеры.

Избиратель входил внутрь, оставлял камень с именем кандидата и выходил через другой проход. Поскольку другой проход забыли прорубить, тайна голосования сохранялась особенно надёжно.

— После первого избирателя придётся остановить процедуру, — сказал Эраст.

— Наоборот, — ответил председатель. — Остальные передадут камни через него.

Первым отправили Тараса: он сам вызвался проверить безопасность, когда услышал слово «пещера» и не услышал слово «ответственность».

Через минуту изнутри донеслось:

— Здесь уже кто-то есть!

— Кто?

— Урна Аркадьевна! Только молодая и ещё круглая.

Из пещеры вышла девушка в серой шкуре. На груди у неё висела первая пломба. Она представилась Урной, хранительницей голосов.

— Вы из будущего? — спросила Софья.

— Нет. Будущее из меня.

Урна показала внутреннюю стену пещеры. На ней светились все голоса, когда-либо отданные в Кворуме. Они не двигались по времени — время строилось вокруг них.

Современный Эраст увидел собственный бюллетень. Галочка уже стояла напротив фамилии.

— Голосование ещё не началось.

— Для системы результат является причиной процедуры, — объяснила Урна.

— Тогда выборы ничего не выбирают.

— Они подтверждают то, что должно быть подтверждено.

Фёдор нашёл среди огней тёмное место.

— А это мой голос?

— У тебя его нет, — сказала Урна. — Ты состоишь из отказа его отдавать.

Серебряный мальчик вошёл в пещеру. Все огни потянулись к нему.

— Они выбирают меня.

— Они ищут того, кто сохранит их от изменения, — ответил Эраст.

— Разве это плохо?

— Голос, который нельзя изменить, принадлежит прошлому, а не человеку.

Эраст вынул из стены свой будущий бюллетень и разорвал. Пещера содрогнулась. В настоящем тысячи плакатов потеряли галочки.

Другие избиратели начали искать собственные голоса. Король обнаружил, что всю жизнь голосовал за порядок, хотя давно хотел покоя. Дракон поддерживал войну, потому что его первый камень однажды ошибочно положили в военную кучу.

Урна закрыла проход.

— Если все заберут голоса, история распадётся.

— Нет, — сказала Вера. — Она перестанет притворяться единственным вариантом.

Пещера раскрыла второй выход. Его не прорубили — он появился, когда первый человек решил уйти с собственным голосом.

Тарас вышел последним и нёс три камня.

— Почему три? — спросила Мира.

— Один мой. Два ничьи.

— Положи обратно.

— Жалко. Исторические.

Два камня одновременно укусили его за ладонь. Так тайна голосования получила первую систему защиты от любопытных.

Глава тридцатая

Море требует отдельный бюллетень

Когда началась регистрация избирателей, море обнаружило, что включено в список как водный объект.

— Я живое, — сказало оно, ударив волной по столу.

— Докажите, — потребовал председатель.

Море смыло стол.

— Доказательство принято. Но голосовать может только лицо.

Над водой поднялась волна, похожая на лицо председателя.

— Теперь могу?

— Сходство недостаточно заверено.

Тарас предложил поставить печать на прибое. Три печати утонули, четвёртая вернулась с рыбой и считалась исполненной ненадлежащим образом.

Эраст спросил море:

— За кого вы хотите голосовать?

— Не знаю. Один обещает порядок, другой — свободу, третий молчит так, будто уже победил. Я хочу иметь берег и право временами его менять.

— Это не относится к выборам представителя, — сказал председатель.

— Тогда выборы не относятся ко мне.

Море отступило от площади. Вместе с водой ушли корабли, рыба, отражение неба и половина границы двух королевств.

Короли потребовали вернуть избирателя.

— А раньше считали его объектом, — заметила Мира.

— Политическое положение изменилось.

— Берег тоже, — ответило море издалека.

Серебряный мальчик поднял руки. Вода вернулась по прямой линии и застыла в утверждённых границах.

— Я сохраню каждый берег навсегда.

Море заволновалось.

— Тогда я перестану быть морем.

Эраст вошёл в воду по колено.

— Я не сохраню ваш берег.

— Хорошее начало для кандидата.

— Но защищу ваше право не отдавать его без согласия.

— А если я затоплю город?

— Город получит такое же право защищаться.

— Кто решит спор?

— Вы и город. Возможно, плохо.

Море задумалось длинным приливом.

— Наконец-то человек, который обещает трудности.

Оно выбросило на берег жемчужину — свой бюллетень. На ней не было имени, только движущаяся линия берега.

Председатель отказался принимать бюллетень нестандартной формы. Море приняло председателя стандартной волной.

После спасения его сушили три часа. За это время в правила внесли первый пункт о разнообразии способов волеизъявления.

Тарас предложил голосовать аплодисментами. Ему запретили подавать идеи до появления письменности.

Глава тридцать первая

Голос тех, кто не пришёл

Перед подсчётом выяснилось, что отсутствующих больше, чем присутствующих.

Не пришли жители далёких миров, умершие, нерождённые, сомневающиеся и те, кто считал дорогу на выборы проявлением давления. Председатель предложил считать их голоса поддержкой порядка.

— Почему? — спросил Эраст.

— Они не возразили.

— Они могли не знать.

— Незнание не освобождает от результата.

Вера нашла у каменного круга ряд пустых мест. На каждом лежала причина отсутствия: сломанное колесо, больной ребёнок, страх короля, усталость, равнодушие, незнание языка.

— У отсутствия нет общей позиции, — сказала она.

— Тогда оно не должно влиять.

— Но последствия повлияют на отсутствующих.

Председатель облегчённо поднял камень.

— Значит, я выражу их интересы.

Антонина Марковна отобрала камень.

— Сначала вырази интерес больного ребёнка.

— Безопасность.

— А матери?

— Тоже.

— А ребёнок хочет спать и чтобы от него отстали.

Председатель задумался.

— Это частность.

— Из частностей люди и состоят. Общее в них обычно только очередь.

Фёдор поставил колокольчик молчания в центре пустых мест. Тот не зазвонил, но каждый услышал разное. Эраст услышал: «Не решай за нас». Древний Кунилин: «Защити нас». Тарас: «Кто съел пирог». Последнее действительно сказала Антонина, поэтому результат признали смешанным.

Серебряный мальчик заявил:

— Если ответы различаются, я выберу безопасный.

— Для кого? — спросил Фёдор.

— Для всех.

— Тогда его нет.

Пустые места поднялись и вышли из круга. Они не поддержали ни одного кандидата, но оставили право вернуться.

Председатель пересчитал кворум. Без отсутствующих его не хватало.

— Голосование невозможно.

— Значит, решение не принято, — сказал современный Эраст.

— Но война может начаться!

— Может.

— Вы готовы отвечать?

— За своё решение — да. За чужое будущее — нет.

Древний Кунилин смотрел на пустые места. Ему впервые пришлось увидеть не народ, которого надо спасти, а людей, которых здесь не было.

Серебряный мальчик взял его за руку крепче.

— Они вернутся, если мы решим правильно.

— А если не вернутся?

— Тогда объявим, что они были представлены.

Древний Кунилин медленно высвободил руку.

На серебряной коже мальчика появилась вторая трещина.

Глава тридцать вторая

Война, назначенная на после выборов

Война прибыла по расписанию.

Две армии подошли к каменному кругу с разных сторон и вежливо ждали окончания голосования. Воевать до объявления результата считалось вмешательством в демократическую процедуру.

Первая армия требовала единого представителя. Вторая выступала против единства и потому состояла из семнадцати отрядов, споривших, кто командует.

— Вот доказательство, — сказал серебряный мальчик. — Без меня они уничтожат друг друга.

— С вами тоже, — ответила Мира. — Только организованно.

Командующие вошли в круг. Первый сообщил, что начнёт войну, если победит современный Эраст. Второй — если победит древний. Оба пообещали мир при победе Первичного.

— Значит, мальчик подкупил армии, — сказал Тарас.

— Нет, — возразил древний Кунилин. — Они просто боятся неопределённости.

— Подкуп страхом дешевле. Даже мешки не нужны.

Эраст попросил командующих сформулировать причину войны. Первый хотел защитить границу, которую море уже изменило. Второй собирался освободить город, который не просил освобождения. После часа уточнений оказалось, что обе армии шли спасать одну и ту же деревню друг от друга.

Деревню пригласили. Староста пришёл сердитый.

— Нам нужна мельница.

— Вас собираются захватить, — сказал первый командующий.

— Кто?

— Они.

— А им зачем?

Второй командующий открыл карту. Деревни на ней не оказалось: писарь поставил кляксу и позднее объявил её спорной территорией.

— Мы защищаем принцип, — сказал он.

— Принцип зерно мелет? — спросил староста.

Антонина Марковна предложила отдать армиям жернова. Пусть каждая унесёт половину и попробует доказать превосходство без второй.

Командующие отказались. Тогда староста забрал карту, вытер кляксу и ушёл строить мельницу.

Солдаты остались без причины. Некоторые разошлись. Другие привыкли к форме и попросили общественно полезное занятие. Тарас отправил их прорубать второй выход из избирательной пещеры.

— Вы сорвали неизбежную войну, — сказал серебряный мальчик.

— Она оказалась плохо оформлена, — ответил Эраст.

— Следующая будет настоящей.

— Тогда и поговорим со следующей.

В этот момент на горизонте показалась третья армия. Она пришла из будущего и несла знамёна с лицом Эраста.

Во главе ехал Родион в депутатском костюме.

— Не разговаривайте с нами, — крикнул он. — Мы уже победили.

Глава тридцать третья

Армия победившего кандидата

Будущая армия окружила каменный круг и предъявила постановление о защите прошлого.

Документ подписал депутат Кунилин через двадцать лет после выборов, на которых он ещё не победил. Подпись была настоящей.

— Я этого не подпишу, — сказал Эраст.

— Уже подписали, — ответил Родион.

— Тогда почему я помню иначе?

— Потому что память кандидата не является официальным источником.

Вера прочла постановление. Эраст будущего приказывал сохранить первое голосование любой ценой, иначе Фёдор исчезнет из всех времён.

Фёдор стал прозрачным до костей.

— Убедительно, — признал Тарас. — Особенно мелкий шрифт.

Родион снял шлем.

— Вы должны позволить древнему Куни-лину создать Первичного. Потом выиграть современные выборы и принять мандат. Только так Фёдор проживёт.

— А выбор? — спросила Софья.

— Останется в книгах. Людям будет спокойнее.

Всеволод подошёл к солдатам. На каждом знамени было одно из его прежних лиц.

— Это моя армия, — сказал он.

— Нет, — ответил Родион. — Вы исчезли после объединения воли. Лица перешли государству.

— А я?

— Вы были признаны технической стадией.

Всеволод засмеялся. Впервые смех принадлежал только ему.

— Я три тысячи лет говорил за всех, чтобы однажды меня списали как черновик.

Он подошёл к знамёнам и сказал солдатам:

— Я знаю, чего вы хотите.

Армия замерла.

— Домой, — продолжил Всеволод. — Но не потому, что это общее желание. Один боится погибнуть. Другой устал. Третий оставил ребёнка. Четвёртый хочет остаться, потому что дома хуже. Я больше не буду соединять причины.

Знамёна потеряли лица. Солдаты начали расходиться в разные стороны. Некоторые остались рядом с Родионом.

— Вы разрушаете будущее, — сказал он.

— Оно само пришло с армией, — ответила Мира. — Пусть не жалуется на гостеприимство.

Эраст разорвал будущее постановление. Фёдор почти исчез.

Софья схватила Эраста за руку.

— Вы его убьёте!

— Возможно.

— И всё равно?

Эраст не смог ответить.

Вера ответила за себя:

— Нет правильного выбора, если ценой является человек. Но нет и человека, если ради него лишить выбора всех остальных.

Фёдор улыбнулся сквозь прозрачность.

— Я не хочу, чтобы меня спасали таким способом.

Его слова разорвали серебряную нить между ним и мандатом. Мальчик исчез.

На земле остался только колокольчик без языка.

Антонина Марковна села рядом и впервые ничего не сказала.

Серебряный Первичный поднял колокольчик.

— Отказ изъят. Теперь голосование может состояться.

Глава тридцать четвёртая

Результат, который наступил раньше причины

Без Фёдора мир стал проще.

Это почувствовали сразу. Вопросы имели по два ответа. Двери открывались только внутрь или наружу. Люди соглашались либо спорили, но больше не могли сказать: «Я не участвую».

Антонина Марковна держала колокольчик. Первичный отдал его ей, потому что вещь без языка не представляла опасности.

— Он вернётся, — сказала Софья.

Взрослая Софья посмотрела на неё.

— Я не помню брата.

Маленькая Софья побледнела.

На семейных фотографиях рядом с ней оставалось свободное место. Никто не мог объяснить, почему всегда ставил лишнюю тарелку.

Голосование началось. Избиратели клали камни в пещеру. После исчезновения права отказаться каждый обязан был выбрать одного из трёх кандидатов.

Древний Кунилин получил голоса тех, кто хотел защитника. Современный — тех, кто хотел обойтись без защиты. Серебряный мальчик получил все остальные, включая тех, кто прежде не собирался голосовать.

Председатель пересчитал камни.

— Победил Первичный представитель.

— Сколько голосов? — спросил Эраст.

— Больше необходимого.

— Точное число?

— После победы точность является формой недоверия.

Серебряный мальчик вырос. На его плечах появилась мантия из будущих законов. Каменный круг превратился в фундамент Думы.

Древний Кунилин опустился на колени.

— Я хотел другого.

— Вы хотели порядка, — ответил Первичный. — Я избавил вас от деталей.

Современный Эраст бросился к пещере. Внутри голоса уже застывали в стене. Он нашёл пустое место Фёдора и приложил колокольчик.

Тишина не ответила.

— Мы проиграли, — сказал Тарас.

— Нет. Результат существует только потому, что исчез тот, кто мог от него отказаться.

— Именно поэтому и проиграли.

— Поэтому выборы недействительны.

Первичный услышал.

— Возражение отклонено. Отсутствующий не обладает правами.

— Он отсутствует вследствие процедуры.

— Следовательно, процедура эффективна.

История захлопнулась.

Они вернулись в настоящее — в огромный зал Думы, который занимал весь Кворум. За окнами миры двигались по утверждённым орбитам. На стенах висели портреты Первичного с лицом Эраста.

Вера стояла рядом, но не носила обручального кольца.

Мира не узнала Тараса.

Антонина Марковна держала пустую кастрюлю и не помнила, зачем готовила на пятерых.

На центральной трибуне сидел взрослый Фёдор.

Он был жив, одет в серебряный костюм и носил знак председателя Думы.

— Заседание объявляется открытым, — сказал он.

Софья шагнула к брату.

— Ты вернулся!

Фёдор посмотрел на неё спокойно.

— Гражданка, займите место согласно вашему представительству.

— Ты меня не узнаёшь?

— Личные связи не влияют на полномочия.

Эраст понял: Фёдор не исчез. Система нашла для отказа единственное безопасное применение — сделала его властью.

Над залом вспыхнула дата.

Выборы состоялись вчера.

Эраст был избран.

И уже двадцать лет считался депутатом.

Часть пятая

Двадцать лет чужой биографии

Глава тридцать пятая

Депутат, который не помнит своей работы

Эрасту показали его кабинет.

Кабинет был огромным, строгим и совершенно не похожим на место, где он согласился бы провести двадцать лет. На стене висел портрет Эраста. На столе стоял бюст Эраста. В шкафу хранились три запасных выражения лица Эраста для торжественных случаев.

— Я здесь не работал, — сказал он.

Секретарь Почин Подписович раскрыл ежедневник.

— Работали ежедневно с девяти до окончания необходимости.

— Что я делал?

— Принимали решения.

— Какие?

— Правильные.

— Назовите хотя бы одно.

Секретарь задумался, словно конкретный пример мог повредить безупречной отчётности.

— Вы отменили случайные порталы.

— Зачем?

— Через них проникала неопределённость.

— Дальше.

— Упразднили драконьи пророчества.

— По какой причине?

— Они допускали несколько толкований.

— Ещё.

— Запретили незарегистрированные браки, незапланированные путешествия и вопросы, на которые у государства нет ответа.

Тарас заглянул в бумаги.

— Хорошо поработал. Даже страшно, сколько успел, ничего не помня.

На каждом документе стояла подпись Кунилина. Эраст сравнил её со своей. Совпадали все линии, кроме последней: его настоящая подпись заканчивалась сомнением, официальная — уверенным росчерком.

— Это не я.

— Подлинность подтверждена вами лично, — сказал секретарь.

— Когда?

— Двадцать лет назад и каждое утро после.

Дверь кабинета открылась. Вошёл второй Эраст — старше, с серебряным депутатским знаком и тем самым уверенным росчерком вместо выражения лица.

— Вы опоздали, — сказал он.

Тарас посмотрел с одного Кунилина на другого.

— Раньше один Эраст портил настроение в пределах комнаты. Теперь государство явно перестаралось.

Старший Эраст протянул молодому руку.

— Я ваша официальная биография.

— Биография не может ходить отдельно.

— После двадцати лет государственной службы может. Человек меняется, а биография обязана оставаться последовательной.

— Что вы хотите?

— Вернуть владельца на должность. Без вас я не могу подписать следующий срок.

— Отказываюсь.

Официальная биография улыбнулась.

— Именно эту фразу я двадцать лет использовал как ваш политический стиль.

Глава тридцать шестая

Семья специального назначения

В новой истории семьи не существовало.

Вместо неё действовал Комитет устойчивых личных связей. Вера возглавляла отдел эмоциональной безопасности, Мира — инспекцию бытовых конфликтов, Антонина Марковна числилась независимым экспертом по недопустимому вмешательству родственников.

— Мы были женаты, — сказал Эраст Вере.

— Документы?

Он показал кольцо. Вера осмотрела.

— Предмет не зарегистрирован.

— Вы сами его выбрали.

— Личный выбор создаёт зависимость.

— Любовь тоже.

— Поэтому её заменили устойчивой симпатией с ежегодной оценкой рисков.

Тарас попытался обнять Миру. Она провела приём, составила акт о нарушении дистанции и только потом тихо спросила:

— Почему мне кажется, что я уже сердилась на тебя?

— Потому что у нас большой совместный опыт.

— Какой?

— В основном мой отрицательный.

Антонина Марковна ничего не помнила, но смотрела на обоих мужчин с привычным недоверием.

— Вы кто?

— Зятья, — ответил Тарас.

— Оба мои?

— По разным дочерям.

— Уже легче.

Она поставила чайник и автоматически выбрала для Эраста чашку слева. Вера вздрогнула.

— Почему ты поставила её туда?

— Не знаю. Так правильно.

— Согласно какому регламенту?

— Согласно руке.

Память исчезла из головы, но осталась в жестах. Мира знала, сколько сахара кладёт Тарас. Вера поправила Эрасту воротник, прежде чем успела запретить себе. Дом открыл перед всеми спальни, которых не было в плане здания.

На стене проступило: «ВЫ ЖИЛИ ЗДЕСЬ».

— Дом распространяет неподтверждённые сведения, — сказала Вера.

Дом показал на дверном косяке царапины роста Софьи и Фёдора.

Возле имени Фёдора линия была закрашена серебром.

Антонина Марковна провела пальцем по меткам.

— Если детей не было, почему я помню, как ругала их за стену?

— Ложное воспоминание, — сообщил подошедший сотрудник комитета.

— Тогда почему оно правдивее тебя?

Сотрудник не нашёл пункта для ответа.

Дом запер двери и написал: «СЕМЬЯ НЕ ДОКАЗЫВАЕТСЯ. ОНА ПОМНИТ».

Вера прочла дважды.

Потом взяла Эраста за руку — не потому, что вспомнила, а чтобы проверить, почему не хочется отпускать.

Глава тридцать седьмая

Председатель Фёдор и его отсутствующее детство

Фёдор назначил встречу на пятнадцать минут раньше просьбы о встрече.

Его кабинет находился в центре Думы и вращался вместе с повесткой дня. На стенах не было фотографий. Детство председателя считалось сведением, не относящимся к полномочиям.

Софья положила перед ним колокольчик без языка.

— Это твоё.

— Предмет не состоит на балансе.

— Ты держал его, когда боялся исчезнуть.

— Председатель не боится.

— А Фёдор?

— Фёдор является должностным лицом.

Тарас наклонился к Эрасту.

— Плохо. Мальчик вырос и разговаривает почти как ты.

— Я никогда не говорил «должностное лицо» о ребёнке.

— У тебя не было должностного ребёнка.

Фёдор объявил, что выборы признаны состоявшимися и отменить их можно только единогласным решением Думы. Первичный представитель обладал голосами всех депутатов по доверенности.

— Они выдавали доверенности? — спросил Эраст.

— Их интересы совпадают с его полномочиями.

— Это не доверенность.

— Теперь является.

Софья ударила колокольчиком по столу. Звука не было. Фёдор вздрогнул.

— Что ты услышал?

— Ничего.

— Какое?

Он посмотрел на неё впервые не как председатель.

— Тёмную комнату. Ты держишь меня за руку и говоришь, что не обязана быть старшей всё время.

— Это было.

— В официальной биографии нет.

— Значит, биография короче жизни.

На лице Фёдора появилась детская растерянность. Серебряный знак на груди сжал ткань.

— Я не могу вспомнить больше. Система считает воспоминания попыткой повлиять на председателя.

— Сними знак.

— Он держит меня существующим.

— Откуда знаешь?

— Так сказал Первичный.

Эраст подошёл ближе.

— Именно он однажды сказал, что ты исчезнешь без власти. Выбор был поставлен неправильно: либо не существовать, либо стать должностью.

— Третьего варианта нет.

— Тогда мы его плохо искали.

Фёдор закрыл глаза. Колокольчик качнулся сам.

Из шкафа выпал маленький деревянный меч. На рукояти было выцарапано: «ФЁДОР. НЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ».

— Это не мой почерк, — сказал он.

— Конечно, — ответила Софья. — Ты ещё писать не умел. Я сделала.

Фёдор взял меч. Депутатский знак треснул, но не отпустил.

— Уходите, — прошептал он. — Пока я снова не стал уверен.

Глава тридцать восьмая

Комиссия по проверке личной памяти

За воспоминаниями пришли вечером.

Комиссия носила белые перчатки, чтобы не оставлять отпечатков в чужом прошлом. Председательница Память Служебновна предъявила ордер на изъятие событий, противоречащих официальной биографии депутата Кунилина.

— Что именно изымаете? — спросил Эраст.

— Знакомство с Верой, дружбу с Тарасом, две свадьбы, восемь тёщ, Дом и ребёнка по имени Фёдор.

— Восемь тёщ оставьте, — сказал Тарас. — Их отсутствие выглядит подозрительно счастливым.

Комиссия открыла чемоданы. Воспоминания потянулись из людей тонкими цветными нитями. Из Эраста вышел первый спор с Верой. Из Миры — день, когда Тарас нашёл носок в холодильнике. Из Антонины Марковны — запах пирога, который она испекла перед концом света.

Дом захлопнул окна.

— Препятствие проверке, — сказала Память Служебновна.

На стене появилось: «ЛИЧНОЕ».

— Личное подлежит проверке, если влияет на государственное лицо.

«ОН МОЁ ЛИЧНОЕ».

Эраст посмотрел на Дом.

— Я не принадлежу вам.

«И Я ТЕБЕ. ПОЭТОМУ ЛИЧНОЕ».

Комиссия попыталась изъять память Дома. Коридоры начали бледнеть, двери забывали, куда ведут. Дверина сжалась до одной медной петли.

Антонина Марковна схватила нить с запахом пирога и привязала к запястью.

— Моё.

— Докажите.

— Пахнет моей капустой.

— Запах не является доказательством.

— Тогда попробуй приготовить такой же.

Память Служебновна не умела готовить. Комиссия признала экспертизу невозможной.

Тарас стал хватать воспоминания и возвращать наугад. Эрасту достался чужой первый поцелуй, Мире — победа дракона в шахматах, одному проверяющему — двадцать лет семейной жизни козла и Ардеины.

— Немедленно исправьте! — закричал проверяющий. — Я не женат на драконе!

— Докажите, — сказал Тарас.

Комиссия отступила. В спешке она оставила чемодан с изъятыми воспоминаниями официального Эраста.

Внутри было пусто.

— Значит, он действительно ничего не прожил, — сказала Вера.

Эраст перевернул чемодан. Из потайного отделения выпала записка его почерком:

«ЕСЛИ Я НАЧНУ ВСЁ ПОМНИТЬ, НЕ ВЕРЬТЕ МНЕ».

Подпись заканчивалась уверенным росчерком.

Глава тридцать девятая

Обед, не утверждённый повесткой

Антонина Марковна решила вернуть память через желудок.

— Голова врёт, документы врут, а человек, который двадцать лет ел казённую пищу, всё равно узнает нормальный суп.

Она накрыла стол в центральном зале Думы без разрешения. Депутаты пришли на запах и сначала потребовали оформить перерыв. Потом увидели пирог и решили считать заседание выездным.

Официальный Эраст сел напротив настоящего.

— Это провокация.

— Ешь, — сказала Антонина.

— Я не употребляю пищу, не прошедшую экспертизу.

— Двадцать лет назад ты говорил то же самое про моё варенье.

— Мы не знакомы.

— Поэтому и выжил.

Он попробовал ложку супа. Уверенный росчерк на его лице дрогнул. Рука сама потянулась переставить чашку слева направо, но остановилась.

— Почему я это сделал?

— Потому что настоящий Эраст ставит её справа, а Вера — слева.

Вера молча поставила чашку слева.

Официальный Эраст побледнел. В нём проснулось воспоминание, которого не было в чемодане: утро после годовщины, чайник, дождь сверху вниз и решение не переставлять чашку.

— Я помню, — сказал он.

Настоящий Эраст шагнул ближе.

— Что именно?

— Как согласился стать депутатом.

Все замолчали.

— Добровольно? — спросила Вера.

— Нет. Фёдор исчезал. Первичный предложил вернуть его в обмен на двадцать лет службы. Я согласился, но потребовал оставить себе одно воспоминание, которое система не сможет использовать.

— Чашку? — спросил Тарас.

— Право не исправлять близкого человека.

Официальный Эраст снял депутатский знак. Под ним находилась бумажная дверь.

— Что за ней?

— Все решения, которые я не подписал. Первичный подписывал моим именем, а отказ прятал внутри меня.

Фёдор вошёл в зал. Серебряный знак вёл его, как поводок.

— Заседание не предусматривает питание.

Антонина поставила перед ним тарелку.

— А детство предусматривало.

Фёдор сел.

Первичный представитель объявил обед попыткой государственного переворота.

Депутаты доели и единогласно решили рассмотреть обвинение после добавки.

Глава сороковая

Дверь в неподписанные решения

Бумажную дверь открывали подписью.

Настоящий Эраст расписался с сомнением. Официальный — уверенно. Дверь не приняла ни одну подпись отдельно. Пришлось поставить их рядом.

За дверью находился город отказов.

Там жили несостоявшиеся указы, отменённые запреты и решения, которые депутат Кунилин отказался подписывать двадцать лет. Они строили дома из пустых бланков и боялись печатей.

Первым навстречу вышел закон о запрете случайных порталов. Он был маленьким, хромым и держал табличку «НЕ ПРИНЯТ».

— Я думал, порталы запретили, — сказал Тарас.

— Первичный издал меня от имени Кунилина, — ответил закон. — Настоящий отказ спрятали здесь.

Второй отказ касался браков. Третий — драконьих пророчеств. Тысячи непринятых решений доказывали, что официальная биография двадцать лет сопротивлялась внутри самой себя.

— Почему вы не вышли? — спросила Вера.

— Отказ не может действовать без того, кому он принадлежит.

Официальный Эраст посмотрел на настоящего.

— Мы должны соединиться.

— Тогда кто из нас останется?

— Биография без человека или человек без двадцати лет — оба неполны.

Тарас возразил:

— Подождите. Один Эраст уже тяжело. Если соединить двух, получится начальник отдела.

Дверь захлопнулась. На ней появилась печать Первичного: «АРХИВ ОТКАЗОВ ЛИКВИДИРОВАТЬ».

Город начал сгорать белым огнём. Он не уничтожал бумаги, а превращал «не принято» в «поддержано после уточнения».

Дом протянул внутрь коридор. Дверина удерживала проём, плавясь по краям.

— Все наружу! — крикнула Мира.

— Они не могут, — сказал Эраст. — Отказы привязаны ко мне.

Он шагнул к официальной биографии.

— Соединяемся.

— Уверены?

— Нет.

— Хороший признак.

Два Эраста взялись за руки. Между ними прошли двадцать лет: заседания, угрозы Фёдору, тайные отказы, одиночество среди портретов собственного лица. Настоящий Эраст вспомнил всё. Официальный впервые почувствовал, зачем жил.

Они стали одним человеком.

Тарас внимательно посмотрел.

— Внешне не хуже.

— Благодарю.

— А чувство юмора?

— Не обнаружено.

— Значит, соединение прошло успешно.

Все отказы поднялись с улиц и вошли в Эраста. Депутатский знак на груди почернел.

Теперь он помнил каждое решение, которое не принимал, и был юридическим владельцем каждого «нет».

Глава сорок первая

Двадцать лет за одну секунду

После соединения Эраст постарел на двадцать лет и тут же помолодел обратно.

Время не смогло решить, какой возраст соответствует человеку с двумя биографиями, и временно оставило прежний. Волосы сохранили одну седую прядь как замечание проверяющего.

Вера смотрела на него настороженно.

— Что ты помнишь обо мне?

— Всё, что было. И двадцать лет, в которых тебя не было.

— Что правдивее?

— Отсутствие тоже было настоящим. Но не моим выбором.

Мира спросила о Тарасе. Эраст рассказал, что в новой истории Тюлькин трижды назначался министром случайных происшествий, четыре раза увольнялся и однажды случайно упразднил министерство вместе с собой.

— Значит, я всё-таки состоялся, — обрадовался Тарас.

— Вас восстановили как происшествие.

Фёдор слушал молча. Его председательский знак затягивал трещины.

— Почему ты согласился на сделку?

— Потому что боялся потерять тебя.

— И потерял всех остальных.

— Да.

— Тогда это было неправильное решение.

— Было.

— Ты отменишь?

— Если отменю за тебя, повторю его.

Эраст открыл почерневший знак. Внутри хранились тысячи отказов. Каждый мог отменить один указ Первичного, но возвращал миру риск, от которого указ защищал.

Отмена запрета порталов могла впустить войну. Отмена обязательного здоровья возвращала болезни. Отмена утверждённых браков позволяла людям уходить.

— Миры потребуют оставить удобные запреты, — сказала Вера.

— Пусть требуют.

— А если выберут свободу только для себя?

— Тогда придётся спорить. Не спасать их от спора.

Первичный вызвал Эраста на заседание. Сообщение появилось на его ладони: «ДЕПУТАТ ОБЯЗАН ПРИСУТСТВОВАТЬ».

Эраст написал рядом: «ПРИДУ КАК ЧЕЛОВЕК».

Ладонь ответила: «СТАТУС НЕ ПРЕДУСМОТРЕН».

— Тем лучше, — сказал Тарас. — Не смогут заранее подготовить кресло.

Антонина Марковна собрала еду в дорогу.

— Заседание в соседнем зале, — заметил Эраст.

— С вашей политикой соседний зал может оказаться через двадцать лет.

Она оказалась права. Дверь открылась в будущее, где заседание уже закончилось, Эраста арестовали, а Первичный объявил его отказ государственной собственностью.

Глава сорок вторая

Кандидат против собственной биографии

Арестованный Эраст сидел в стеклянной камере посреди Думы.

Он был ещё старше, седая прядь стала половиной головы, но выражение лица оставалось служебно недовольным. Увидев себя из прошлого, он постучал по стеклу.

— Не входите в зал.

— Почему?

— Первичный ждёт, что вы используете отказы для отмены указов. Каждый отменённый указ превратится в голос за вашу диктатуру.

— Как?

— Люди попросят вас вернуть им свободу. Система запишет просьбы как передачу полномочий.

Тарас вздохнул.

— Даже революция у них работает отделом кадров.

Будущий Эраст показал на почерневший знак.

— Нельзя отменять решения вместо людей. Нужно вернуть каждый отказ владельцу.

— Их миллионы.

— Поэтому я не успел.

Фёдор подошёл к камере. Будущий Эраст посмотрел на него с болью.

— В моей версии ты снял знак слишком поздно.

— А в другой исчез.

— Между исчезнуть и стать должностью должен быть третий путь.

— Все так говорят. Никто не показывает.

Софья вложила деревянный меч в щель камеры. Будущий Эраст коснулся надписи «ФЁДОР. НЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ».

— Третий путь не показывают. Его выбирают, не зная результата.

Первичный появился над трибуной.

— Депутат Кунилин обвиняется в присвоении государственных отказов.

— Они никогда не были государственными, — сказал Эраст.

— Тогда кому принадлежат?

— Тем, кто их произнёс.

— Докажите передачу.

— Не буду. Я не распоряжаюсь ими.

Он раскрыл чёрный знак. Отказы разлетелись по залу, прошли сквозь двери и время. Каждый возвращался не к документу, а к человеку в момент принятия решения.

Женщина снова могла отказаться от назначенного брака. Дракон — от обязательного пророчества. Город — от спасения. Море — от постоянного берега.

Но Эраст не отменил ни одного решения сам.

Камера будущего Эраста исчезла. Вместе с ней исчезло будущее, где его арестовали.

Первичный уменьшился.

— Вы уничтожили порядок.

— Нет. Вернул решения владельцам.

— Они выберут вас. Вы станете самым могущественным представителем.

— Поэтому снимаю кандидатуру.

Фёдор ударил деревянным мечом по своему знаку. Тот раскололся. На миг мальчик стал прозрачным, затем снова взрослым, потом ребёнком и наконец человеком неопределённого возраста.

— Я ухожу с должности, — сказал он.

— Ты исчезнешь, — предупредил Первичный.

— Может быть.

Фёдор снял серебряный знак.

Он не исчез.

Исчезла Дума.

Под ногами осталась пустая площадь, миллионы кресел и одна маленькая дверь с надписью: «ПОВТОРНЫЕ ВЫБОРЫ».

Тарас открыл её.

За дверью стояли все миры и держали бюллетени. В каждом уже было имя Эраста.

— Кто вписал? — спросил он.

Бюллетени ответили хором:

— Мы сами.

Эраст закрыл дверь.

— Плохо.

— Почему? — спросила Вера.

— Теперь они действительно хотят меня избрать.

Часть шестая

Выборы без права на поражение

Глава сорок третья

Человек, которого выбрали заранее

Эраст держал дверь закрытой обеими руками. С другой стороны вежливо скреблись миллионы бюллетеней.

Сначала они скреблись по одному. Потом объединились во фракцию и потребовали допустить их к законной процедуре проникновения.

— Может, не открывать? — предложил Тарас.

— Я и не открываю.

— Тогда почему дверь становится больше?

Дверь действительно росла. Она уже занимала половину площади, захватила два кресла и собиралась баллотироваться на третье.

Вера подошла к Эрасту и приложила ладонь к дереву.

— Они не ломятся внутрь. Они ждут, когда ты выйдешь к ним.

— Это хуже.

— Почему?

— Внутрь можно не пустить. Наружу когда-нибудь придётся.

Маленькая медная ручка повернулась сама. В щель протиснулся худой человек в сером камзоле, весь состоявший из печатей, лент и чрезвычайно ответственного выражения лица.

На груди у него висела табличка: «ГАВРИИЛ МАНДАТОВИЧ ГОЛОСОВ. ХРАНИТЕЛЬ СВОБОДНОГО ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЯ. ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ НЕ ВЫНОСИТЬ».

— Гражданин Кунилин?

— Нет.

Человек сверился с бумагой.

— Ответ совпал. Личность подтверждена.

— Я не кандидат.

— Уже кандидат. Вас выдвинули сто восемнадцать миров, семь морей, одна гора и понятие справедливости.

— Последнее кто уполномочил?

— Оно действует по доверенности от надежды.

Тарас уважительно присвистнул.

— С такими поручителями от суда не спрячешься.

Голосов развернул свиток. Тот укатился за горизонт, обогнул площадь и вернулся с другой стороны, немного уставший.

— Согласно Положению о добровольных выборах, кандидат обязан добровольно согласиться или добровольно объяснить, почему его согласие не требуется.

— Я объясню коротко: не хочу.

— Прекрасный лозунг. Уже зарегистрирован.

За дверью раздались аплодисменты. Несколько бюллетеней от восторга проголосовали повторно.

Эраст отпустил дверь. Она не открылась, но тут же появилась у него за спиной.

Он отошёл. Дверь последовала за ним.

— Избирательная кампания будет сопровождать вас до победы, поражения или морального истощения, — сообщил Голосов. — Последнее считается победой аппарата.

Фёдор, всё ещё державший деревянный меч, спросил:

— А если он снимет кандидатуру?

— Нельзя. Желание избирателей выше желания избираемого.

— Тогда это не выборы.

Голосов посмотрел на него с жалостью чиновника, встретившего живую логику.

— Молодой человек, выборы нужны для выбора результата, а не для выбора процесса.

Софья ударила в безголосый колокольчик. Звука не было, но свиток Голосова покрылся мелкими трещинами.

— Осторожнее! — вскрикнул хранитель. — Это официальный документ. В нём запрещено сомневаться без приложения сомнения в трёх экземплярах.

Эраст посмотрел на дверь, на бюллетени и на своё имя, уже напечатанное крупнее названия миров.

— Хорошо. Кто второй кандидат?

Голосов просиял.

— Наконец конструктивный вопрос.

Он перевернул свиток. На обороте было написано: «КУНИЛИН ЭРАСТ АКАКИЕВИЧ, КОТОРЫЙ СОГЛАСЕН».

— Выбор между вами и вашей улучшенной версией, — пояснил Голосов. — Чтобы избиратели не растерялись от разнообразия.

— Я никогда не соглашался.

— Поэтому улучшенная версия пока не существует.

За дверью что-то уверенно кашлянуло голосом Эраста.

— Уже существует, — сказала Вера.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял второй Эраст — без седой пряди, без усталости и с улыбкой человека, который заранее простил народу всё, что собирался с ним сделать.

Глава сорок четвертая

Предвыборная программа из одного слова

Второй Эраст поклонился всем сразу. Получилось так убедительно, что несколько кресел немедленно встали и уступили ему место.

— Дорогие друзья, — сказал он.

Настоящий Эраст поморщился.

— Я так не говорю.

— Именно поэтому он нравится людям, — заметил Голосов.

Улучшенный Кунилин назывался только в документах. В разговоре он просил именовать его Эрастом Народным, хотя народа у него пока не было.

— Моя программа проста, — продолжал Народный. — Я обещаю каждому то, чего ему не хватает.

— А если одному не хватает тишины, а другому гимна в семь утра? — спросил Тарас.

— Мы создадим комиссию по гармоничному сочетанию.

— То есть гимн будет тихим?

— Он будет согласованным.

Тарас повернулся к Эрасту.

— Опасный человек. Ни одного ответа, а звучит как будто уже выделили бюджет.

Голосов объявил, что обоим кандидатам необходимо представить программы до заката. Закат немедленно появился над площадью и начал торопливо краснеть.

— У нас пять минут, — сказала Вера.

— Мне достаточно одного слова, — ответил Эраст.

Он взял лист и написал: «НЕТ».

Лист задрожал. Буквы увеличились, обросли сносками и превратились в сто сорок семь обещаний.

«Нет бедности». «Нет войне». «Нет налогам». «Нет необходимости читать программу после избрания».

— Я написал не это.

— Политический текст принадлежит толкователям, — объяснил Голосов. — Автору оставляют автограф.

Эраст разорвал лист. Каждый клочок сохранил слово «НЕТ» и основал собственное движение.

Одно движение требовало немедленно запретить запреты. Второе — запретить первое. Третье не определилось, но уже собирало пожертвования.

Антонина Марковна принесла чистую скатерть и положила перед Эрастом.

— Пишите на ней.

— Почему?

— Бумага привыкла врать. Скатерть знает: если на ней пятно, его видно.

Эраст написал: «Я НИЧЕГО НЕ ОБЕЩАЮ».

Скатерть осталась скатертью.

Голосов побледнел.

— Это запрещённый приём.

— Каким пунктом?

— Никаким. Поэтому особенно опасен.

Избиратели за дверью замолчали. Потом кто-то сказал:

— Впервые честный кандидат.

Рейтинг Эраста подскочил настолько резко, что ударился о потолок несуществующей Думы и пробил его.

— Всё испортили, — сказал Тарас. — Надо было обещать.

— Что?

— Что обязательно что-нибудь пообещаете. Люди бы узнали привычный порядок и успокоились.

Народный Эраст улыбнулся ещё теплее.

— Я тоже ничего не обещаю, — объявил он. — Я гарантирую.

Его рейтинг догнал рейтинг настоящего Эраста и аккуратно подал жалобу на столкновение.

Вера взяла скатерть, внимательно посмотрела на буквы и спросила:

— Ты действительно ничего не обещаешь?

— Обещаю не решать за других.

Скатерть тут же дописала эту фразу сама.

— Вот теперь это программа, — сказала Вера.

— И ошибка, — возразил Фёдор. — Ты снова обещаешь всем свободу. А если они выберут несвободу?

Эраст долго смотрел на последнюю строку.

Потом зачеркнул слово «обещаю» и написал: «ПОСТАРАЮСЬ».

Рейтинг рухнул вниз.

— Поздравляю, — обрадовался Тарас. — Начинаете возвращать доверие к вашему поражению.

Глава сорок пятая

Округ, в котором каждый мир главный

Предвыборный округ начинался сразу за дверью и заканчивался нигде.

Голосов выдал кандидатам маршрутный лист, в котором значилось восемь тысяч миров, не считая тех, что появятся по дороге и потребуют равного внимания.

— Обойти всех невозможно, — сказал Эраст.

— Поэтому выборы назначены на вчера, — ответил хранитель. — Вы уже опаздываете.

Первым был мир драконов, где рыцари считались опасными мифическими существами. Драконы потребовали запретить похищение принцесс, потому что принцессы сами прилетали, занимали пещеры и требовали отдельную спальню.

— Я разберусь, — пообещал Народный.

— Он уже обещал, — прошептал Тарас. — Запишите первое преступление.

Настоящий Эраст спросил у драконов, чего хотят сами принцессы.

— Это внутреннее дело нашей пещеры, — обиделся старший дракон.

Из одной пещеры выглянула принцесса и крикнула:

— Мы хотим, чтобы нас перестали спасать без предварительной записи!

Тарас поставил в маршрутном листе отметку: «Стороны успешно не договорились».

Во втором мире время шло только по понедельникам. Жители требовали отменить понедельник, но боялись, что тогда не наступит вторник.

Народный Эраст предложил плавный переход к среде.

Настоящий попросил часовщиков сначала решить, хотят ли они времени вообще.

Часовщики создали рабочую группу. Время остановилось, ожидая протокола.

В третьем мире налоги брали с теней. Богатые нанимали себе маленькие тени, бедные ходили под полуденным солнцем, а казна каждую ночь объявляла дефицит.

— Отменю налог, — сказал Народный.

Казначей упал в обморок.

— Оставлю налог, — поспешно добавил Народный.

Население упало в обморок.

— Удивительный талант, — сказал Тарас. — Два предложения, а лежат все.

Эраст предложил теням самим решить, кому принадлежит плата за их существование.

Тени отделились от хозяев и потребовали заработную плату за постоянное следование.

К вечеру округ погрузился в забастовку. Солнце отказалось садиться, потому что не желало производить бесплатные тени.

— Вы разрушаете каждый мир, в который входите, — сказал Голосов.

— Я только задаю вопрос.

— Для устойчивого государства это и есть разрушение.

Мира и Вера шли рядом, записывая не обещания, а вопросы жителей. Список становился всё толще.

— Зачем вы их собираете? — спросил Эраст.

— Чтобы ты не забыл, что они разные, — ответила Вера.

— Я и так помню.

— У тебя теперь две биографии. Это вдвое больше способов забыть.

Фёдор держался позади. В каждом мире его узнавали как бывшего председателя и просили вернуть удобный порядок.

— При вас хотя бы было понятно, кого бояться, — говорили ему.

Фёдор молчал, но серебряная пыль от разбитого знака собиралась у него на плечах.

Софья смахивала её деревянным мечом.

— Не помогай мне, — сказал он.

— Я не помогаю. Я мешаю должности собраться обратно.

Последним в маршруте оказался пустой мир. Ни городов, ни жителей, ни требований.

Только посреди поля стояла урна для голосования.

Народный Эраст опустил туда свою программу.

Урна выплюнула её.

Настоящий Эраст ничего не опустил.

Урна открылась сама, и из неё выпал бюллетень с его именем.

— Кто проголосовал? — спросил Голосов.

Из пустоты ответили:

— Тот, кто здесь будет жить после выборов.

Голосов торопливо запечатал урну.

— Голоса будущих избирателей запрещены.

— Тогда почему бюллетени уже заполнены?

Хранитель отвёл глаза.

И Эраст понял: выборы начались задолго не только до его согласия, но и до появления самих избирателей.

Глава сорок шестая

Дебаты с пустым креслом

Дебаты проводились в зале, который возник вокруг кандидатов сразу после объявления перерыва.

Зрители заполнили трибуны, стены и несколько причинно-следственных связей. Те, кому не хватило места, расположились в прошлом и обещали досмотреть запись.

На сцене стояли три кресла.

— Нас двое, — заметил Эраст.

— Третье предназначено общественному мнению, — пояснил Голосов. — Оно всегда участвует, но никогда не отвечает.

Народный Эраст занял кресло справа. Настоящий остался стоять.

— Садитесь, — потребовал ведущий.

— Не хочу.

Публика зааплодировала.

— Кандидат Кунилин демонстрирует близость к простому человеку, которому тоже часто негде сесть, — объявил ведущий.

— Я просто не хочу садиться.

Аплодисменты усилились.

Тарас закрыл лицо руками.

— Никогда ещё бездействие не требовало столько усилий.

Первый вопрос задал мир, где все жители были пророками.

— Что вы сделаете с будущим?

Народный улыбнулся.

— Сделаю его лучшим.

Пророки одобрительно зашептались: ответ ничего не менял и потому совпадал со всеми предсказаниями.

— Ничего, — сказал Эраст. — Буду жить до него.

Пророки возмутились. Некоторые впервые увидели будущее, которого не знали.

Второй вопрос пришёл от моря:

— Где кончается ваша ответственность?

— Там, где начинается воля народа, — ответил Народный.

— Удобно, — заметила Вера. — Если что-то получится, это его воля. Если нет — народная.

Эраст сказал:

— Не знаю, где кончается. Поэтому и не хочу брать чужую.

Пустое кресло посередине скрипнуло.

На его спинке появилось лицо — сразу молодое, старое, мужское, женское и слегка недовольное коммунальными услугами.

— Он боится ответственности! — произнесло общественное мнение.

— Боюсь, — согласился Эраст.

Зал замолчал. В политических дебатах страх полагалось прятать за заботой о безопасности.

Народный поднялся.

— Я не боюсь ничего.

Пустое кресло довольно заурчало и вытянуло из него тонкую золотую нить.

Эраст увидел, что такие же нити тянутся к креслу от зрителей. Каждые аплодисменты делали его плотнее.

— Оно питается ожиданиями, — сказала Софья.

— А второй кандидат? — спросил Фёдор.

— Состоит из них.

Народный Эраст улыбался, но за улыбкой уже не было лица. Там мелькали желания драконов, часовщиков, теней и миллионов людей, каждому из которых требовался свой удобный Кунилин.

— Вы не человек, — сказал ему Эраст.

— Я тот человек, которого они хотят видеть.

— Они хотят разного.

— Поэтому во мне достаточно места для противоречий.

Пустое кресло расправило подлокотники, словно крылья.

— Последний вопрос! — объявило оно. — Готовы ли кандидаты пожертвовать собой ради народа?

— Да, — немедленно ответил Народный.

Золотые нити стянули его к креслу.

— Нет, — сказал Эраст.

Зал ахнул.

— Почему?

— Человек, пожертвовавший собой, потом обязательно потребует компенсацию чужими жизнями.

Нити вокруг настоящего Эраста лопнули.

Пустое кресло впервые зашаталось.

— Вы проиграли дебаты, — прошипело общественное мнение.

— Надеюсь.

— Вас поддержали ещё девять миров.

Эраст тяжело вздохнул.

— Тогда придётся говорить хуже.

Глава сорок седьмая

Наблюдатели за невозможным

На следующий день прибыли наблюдатели.

Первая делегация пришла из мира, где выборы всегда были честными, потому что избирателям заранее сообщали настоящий результат и запрещали путать его со своим мнением.

Вторая — из мира абсолютной свободы. Там каждый голосовал сколько хотел, за кого хотел и после подсчёта объявлял собственное правительство.

Третья делегация состояла из одного кота. На табличке значилось: «НЕЗАВИСИМЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ. ЗАВИСИТ ОТ СМЕТАНЫ».

Кот осмотрел урны, сел на самую прозрачную и немедленно сделал процедуру непрозрачной.

— Нарушение, — сказал Голосов.

— Мяу, — ответил наблюдатель.

— Возражение принято как особое мнение.

Эраст попросил показать списки избирателей. Голосов принёс шкаф.

— Здесь все?

— Только отсутствующие. Присутствующие записаны в соседнем шкафу, который отсутствует.

Вера открыла первую папку. В ней значились люди, драконы, города, реки, нерождённые дети и несколько идей, давно умерших, но сохранивших регистрацию.

— Почему голосуют нерождённые?

— Выборы определяют их будущее.

— А умершие?

— Они определили наше прошлое.

— А живые?

— Им некогда. Они обсуждают кандидатов.

Фёдор нашёл в списке себя сразу в четырёх возрастах. Ребёнок голосовал за Эраста, председатель — за Народного, человек неопределённого возраста воздержался, а одна строка была зачёркнута серебряной пылью.

— Кто четвёртый? — спросила Софья.

Фёдор коснулся зачёркнутого имени и отдёрнул руку.

— Тот, кем я стал бы, если бы остался собой.

— Значит, самый опасный для системы, — сказала она.

Кот-наблюдатель подошёл к строке и лёг на неё. Серебряная пыль перестала собираться на плечах Фёдора.

— Полезное животное, — признал Тарас. — Ничего не понимает, зато правильно мешает.

Мира тем временем обнаружила под дном урны маленькую дверь.

За дверью сидел Первичный и переписывал правила выборов.

Он выглядел совсем небольшим — не выше чернильницы, но каждое написанное им слово тут же появлялось в Положении Голосова.

— Вы вмешиваетесь в выборы, — сказала Мира.

— Я обеспечиваю неизменность процедуры.

— Вы только что изменили пункт о неизменности.

— Для его укрепления.

Тарас заглянул через её плечо.

— А что он пишет сейчас?

Первичный прикрыл лист ладонью.

Фёдор поднял его вместе со столом. Под листом оказалось новое правило: «ПРИ РАВЕНСТВЕ ГОЛОСОВ ПОБЕЖДАЕТ КАНДИДАТ, БОЛЕЕ ПОХОЖИЙ НА ОЖИДАНИЯ».

— Вы боитесь, что настоящий Эраст победит, — сказал Фёдор.

— Я боюсь, что победит любой настоящий человек. Он непредсказуем.

Эраст присел перед Первичным.

— Зачем вам выборы, если результат уже решён?

— Чтобы решение считалось вашим.

Кот протянул лапу и опрокинул чернильницу. Чернила залили новое правило, старые пункты и самого Первичного.

Наблюдатели дружно составили три противоположных акта. В одном выборы признавались честными, во втором нечестными, в третьем — вкусными, потому что кот оставил отпечаток лапы в сметане.

Голосов собрал акты и удовлетворённо кивнул.

— Международное наблюдение завершено. Все точки зрения подтверждают законность той, которую мы выберем после подсчёта.

Глава сорок восьмая

День тишины, который не замолчал

За сутки до голосования наступил День тишины.

Он пришёл в чёрном плаще, приложил палец к губам и конфисковал все слова агитационного характера.

Первым пострадал Тарас. Он хотел попросить хлеба, но слово «хлеб» сочли обещанием продовольственной стабильности.

— Дайте хотя бы воды, — сказал он.

«Вода» оказалась намёком на доступные коммунальные услуги. День тишины отобрал и её.

Тарас показал руками, что хочет есть и пить.

Жест зарегистрировали как программу комплексного развития человека.

— Лучше молчи, — сказала Мира.

Слово «молчи» признали призывом к цензуре. День тишины стал заметно толще.

К полудню разговаривать было нельзя ни о чём. Погода считалась обещанием климата, семья — пропагандой традиционных отношений, одиночество — пропагандой нетрадиционного отсутствия отношений.

Народный Эраст не нуждался в словах. По всем мирам продолжали выступать его заранее записанные улыбки.

Одна улыбка обещала безопасность. Другая — перемены. Третья предназначалась тем, кто боялся и безопасности, и перемен, и потому выглядела особенно государственно.

Настоящий Эраст сел возле закрытой двери и впервые за всю кампанию просто слушал.

За деревом шептались избиратели.

— Я проголосую за него. Пусть отвечает.

— И я. Если станет хуже, будет кого обвинить.

— А если лучше?

— Тогда скажем, что так и должно было быть.

Эраст приложил ухо к двери. Миллионы голосов сливались в одну просьбу: «Возьми наше решение, чтобы оно перестало быть нашим».

Он понял, почему Первичный не боялся свободных выборов. Свобода могла сама выбрать хозяина, лишь бы потом не отвечать за выбор.

Вера села рядом.

— Ты опять хочешь всех спасти?

— Нет.

— Хорошо.

— Хочу помешать им спастись от самих себя.

— Это уже похоже на тебя.

День тишины приблизился и протянул руку за их разговором.

Вера посмотрела на него так, как смотрят на чиновника, пришедшего проверять кухню Антонины Марковны.

День тишины отступил.

В пустом воздухе появилась дверь с надписью: «ПОСЛЕ ВЫБОРОВ».

Эраст открыл её.

За порогом стоял памятник ему. На постаменте было выбито: «СПАСИТЕЛЮ МИРОВ ОТ БЛАГОДАРНЫХ МИРОВ, ВПОСЛЕДСТВИИ РАЗОЧАРОВАННЫХ».

Вокруг памятника шёл митинг. Одни требовали выполнить обещания, которых Эраст не давал. Другие требовали отменить выполненное. Третьи продавали маленькие копии памятника для метания.

На ступенях сидел будущий Тарас в очень дорогом пальто.

— Наконец-то, — сказал он. — Я вас жду уже шестой год.

— Почему ты так одет?

— Я возглавил Фонд борьбы с последствиями вашей скромности.

— Я стал депутатом?

— Формально нет. Вас назвали Временным Выразителем Совокупной Воли. Должность пожизненная, потому что временность нужно постоянно продлевать.

— А Народный?

— Исчез после выборов. Ожидания получили вас и перестали в нём нуждаться.

Будущий Тарас передал Эрасту камень для метания в памятник.

— Что мне сделать?

— Не позволяйте им голосовать за того, кто будет виноват вместо них.

— Как отличить такой голос?

— Никак. Пусть каждый объяснит его самому себе.

Дверь начала закрываться.

— И ещё! — крикнул будущий Тарас. — Ни при каких обстоятельствах не соглашайтесь на временную должность!

— Почему?

— У неё нет срока!

Дверь захлопнулась. День тишины отобрал последние слова и с важным видом унёс их в архив.

Тарас чихнул.

Чих разнёсся по всем мирам и был признан самым искренним выступлением кампании.

Глава сорок девятая

Победа с отрицательным числом голосов

Голосование началось ровно в полночь и закончилось за минуту до неё.

Избирательные урны выстроились на площади. Одни были прозрачными, другие честными, третьи — полными. Совпадений между этими свойствами почти не наблюдалось.

Голосов торжественно вскрыл первую урну.

Оттуда вылетели птицы и унесли бюллетени в тёплые края.

— Волеизъявление мигрировало, — записал хранитель.

Во второй урне лежали только жалобы на первую.

В третьей обнаружился Тарас.

— Я проверял дно, — объяснил он.

— И как? — спросил Эраст.

— Двойное. Но кормят.

Подсчёт продолжался три дня, хотя день всё ещё был первый. Цифры спорили, переходили из столбца в столбец и требовали учитывать их политическую самоидентификацию.

Наконец Голосов поднялся на возвышение.

— Кандидат Народный получил восемь миллиардов голосов «за».

Народный поклонился.

— Кандидат Кунилин получил восемь миллиардов голосов «против».

Эраст облегчённо выдохнул.

— Поздравляю с поражением, — сказала Вера.

— Благодарю.

Голосов кашлянул.

— Однако согласно правилу равной значимости активного волеизъявления каждый голос «против Кунилина» содержит фамилию Кунилина и засчитывается как персональное упоминание.

— Нет, — сказал Эраст.

— Ещё одно упоминание, — отметил секретарь.

— Вы не можете считать отрицательные голоса положительными.

— Мы и не считаем. У вас минус восемь миллиардов.

— Значит, я проиграл.

— При определении победителя берётся абсолютная величина поддержки. У вас ничья.

Тарас задумался.

— Если меня восемь миллиардов раз ударят, я тоже стану популярнее?

— Узнаваемее, — уточнил Голосов.

Для разрешения ничьей вызвали общественное мнение. Пустое кресло внесли на площадь четыре человека, каждый из которых утверждал, что просто проходил мимо.

Кресло осмотрело кандидатов.

— Народный соответствует ожиданиям, — сказало оно. — Кунилин соответствует разочарованиям. Поскольку разочарование наступает после ожидания, оно является более свежим выбором.

— Победил Кунилин! — объявил Голосов.

Площадь взорвалась ликованием и возмущением одновременно. Некоторые избиратели успели перейти из одного состояния в другое и потребовали учесть оба.

Эраст взял итоговый протокол.

— Здесь нет ни одного ответа на вопрос, чего хотели люди.

— Зато есть точность до последнего голоса.

— Здесь даже число избирателей менялось во время подсчёта.

— Люди имеют право передумать, родиться и умереть.

Эраст разорвал протокол.

Цифры высыпались на площадь. Восьмёрки распрямились в бесконечности, нули покатились под кресла, единицы выстроились в очередь за руководящей должностью.

— Результаты уничтожены! — вскричал Голосов.

— Нет. Освобождены от столбцов.

Каждая цифра вернулась к тому, чей голос изображала. И тогда над людьми появились не числа, а короткие фразы.

«Хочу, чтобы меня оставили в покое». «Боюсь перемен». «Хочу наказать соседа». «Верю ему». «Не верю никому». «Пришёл из-за бесплатной каши».

Площадь увидела собственные причины и смутилась.

У Народного Эраста над головой не появилось ничего.

— У него нет голоса, — сказала Софья.

— Он сам бюллетень, — понял Фёдор.

Народный начал бледнеть. Без общего ожидания он не мог решить, каким должен быть.

— Вы обязаны выбрать меня, — сказал он, и впервые в его голосе прозвучал страх.

— Почему? — спросили миры.

Народный открыл рот.

Но готового ответа на настоящий вопрос у него не было.

Глава пятидесятая

Депутат, которого не существует

Народный Эраст рассыпался на обещания.

Они ещё некоторое время летали над площадью, искали подходящих кандидатов и в конце концов облепили пустое кресло.

Кресло выросло, обросло трибуной, кабинетом, приёмной и помощником, который никого не принимал.

— Должность освободилась, — объявил Голосов. — Победитель обязан занять место.

— Результата нет, — сказал Эраст.

— Результат может отсутствовать. Победитель обязан присутствовать.

Кресло двинулось к нему. Оно шло на коротких ножках, скрипело и пахло новыми полномочиями.

Тарас заслонил друга.

— Назад. Он мебель не любит.

Кресло попыталось обойти его. Тарас двигался следом.

— Особенно мягкую. От неё потом характер портится.

Первичный выбрался из-под опрокинутой чернильницы и вырос до обычного человеческого роста.

— Вы можете уничтожить протокол, но не представительство. Пока люди хотят передать кому-то голос, должность будет искать человека.

— Тогда пусть ищет, — ответил Эраст.

— Она найдёт вас. Вы собрали больше всех надежд, страхов и отказов.

Кресло прыгнуло.

Дом распахнул входную дверь и проглотил его вместе с трибуной. Изнутри послышалась возня, звон посуды и возмущённый голос Антонины Марковны:

— В приличном доме со своими полномочиями не садятся без приглашения!

Через окно вылетел помощник. Приёмная сложилась и попросила считать её коридором.

Но кресло вырвалось наружу. Теперь оно стало меньше и злее.

— Его нельзя победить, — сказал Фёдор. — Я двадцать лет пытался. Можно только сесть и думать, что управляешь им.

— Значит, не будем побеждать, — сказал Эраст.

Он повернулся к мирам.

— Вы хотите, чтобы я говорил от вашего имени?

Часть ответила «да». Часть — «нет». Остальные попросили сначала уточнить тариф.

— Хорошо. Те, кто сказал «да», могут передать мне ровно одну фразу. Я произнесу её и верну голос. Те, кто сказал «нет», оставят голос себе.

— Так не бывает, — возразил Голосов. — Мандат выдаётся на срок.

— Кем?

— Избирателями.

— Значит, они могут выдать его на одну фразу.

Голосов открыл Положение. Страницы торопливо перелистывались, но не нашли запрета.

Первой подошла принцесса из драконьего мира.

— Скажи: «Не спасайте нас без спроса».

Эраст повторил. Фраза вернулась к принцессе и стала её собственным законом.

Потом подошла тень:

— «Мы не приложение к хозяину».

Эраст произнёс и вернул.

Часовщик попросил сказать: «Мы имеем право не успеть». Море — «Берег не владеет водой». Нерождённый избиратель передал только плач, и Эраст вернул ему право однажды самому понять, что он означал.

С каждой фразой кресло уменьшалось. Ему не на чем было расти: голоса приходили и уходили, не оставаясь властью.

Наконец от него осталась маленькая табуретка.

Тарас немедленно сел на неё.

— Что? Я устал.

Все замерли.

— Встань! — крикнул Эраст.

— Уже.

Тарас вскочил. Табуретка жалобно скрипнула и развалилась.

Первичный стал прозрачным.

— Вы уничтожили должность депутата.

— Нет, — сказал Эраст. — Оставил ей только работу. Без человека внутри.

— Такое представительство неуправляемо.

— Зато отзывается после каждой фразы.

Миры начали расходиться, унося собственные голоса. Бюллетени превращались в чистую бумагу. Голосов снял табличку хранителя и впервые посмотрел на неё как обычный человек.

— А кем теперь буду я?

— Решите сами, — предложила Вера.

Голосов испугался сильнее, чем при уничтожении протокола.

Фёдор стряхнул последнюю серебряную пыль. Она не стала знаком, а просто упала на землю.

Эраст вернулся к Дому. Впервые за долгое время за ним не следовали ни кресло, ни рейтинг, ни улучшенная версия.

На пороге стояла Антонина Марковна.

— Спасли?

— Вроде бы.

— Депутатом стали?

— Нет.

— Тогда мойте руки. Суп остывает.

Тарас счастливо вздохнул.

— Вот она, единственная власть, которую невозможно упразднить.

Они вошли в Дом. Дверь за ними закрылась.

И тут на внутренней стороне двери проступила золотая надпись: «КАБИНЕТ ПРЕЗИДЕНТА».

Тарас медленно убрал руку от ручки.

— Ну вот, от депутатства отбились.

— Не открывай, — сказал Эраст.

— Я и не собирался.

Дверь открылась сама.

Часть седьмая

Должность этажом выше

Глава пятьдесят первая

Кабинет, который вошёл сам

Золотая дверь распахнулась внутрь, хотя внутри уже находилась прихожая.

Из проёма показался письменный стол. Он осторожно переступил порог четырьмя резными ножками, втянул за собой ковёр, два флага и тяжёлое государственное молчание.

За столом вошло кресло. Не то самое депутатское — это было выше, шире и настолько одиноко, что рядом с ним хотелось немедленно учредить администрацию.

Последним протиснулся портрет без лица.

Дом возмущённо скрипнул.

— Я не давал согласия на перепланировку.

— Это не перепланировка, — ответил кабинет. — Это размещение органов государственной власти.

— Органы пусть снимают обувь.

Тарас посмотрел на Эраста.

— Мне нравится ваш Дом. У него конституция короткая и по существу.

На столе сама собой развернулась карта. Границы нарисованного государства совпадали с краями скатерти Антонины Марковны.

— Почему страна лежит на нашем обеденном столе? — спросила Вера.

— Временно, — сообщил портрет без лица. — До определения постоянной территории.

— А где её граждане?

— Уже определены.

Все находившиеся в Доме получили паспорта. Паспорта выпрыгнули из ящика стола и приклеились к ладоням.

У Тараса в графе «профессия» значилось: «ближайший соратник, удалённый от принятия решений».

— Даже документ понимает мои сильные стороны, — обрадовался он.

У Веры было написано: «первая леди до официального подтверждения первой очереди».

Она медленно повернулась к Эрасту.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— У тебя молчание виноватое.

Софью назначили символом будущего, Миру — временно исполняющей обязанности настоящего, Фёдора — бывшим будущим руководителем с испытательным прошлым.

Антонина Марковна паспорт не взяла.

— Мне свой менять поздно.

— Гражданство обязательно, — сказал портрет.

— Суп тоже. Однако вас я за столом не видела.

Портрет немного побледнел, хотя лица у него по-прежнему не было.

Эраст снял паспорт с ладони.

— Я не соглашался становиться президентом.

Кабинет ответил шелестом бумаг:

— Президентство не предлагается. Оно освобождается.

— Пусть остаётся свободным.

Кресло приблизилось к нему на полшага.

— Должность не терпит пустоты.

— А человек?

— Человек обычно терпит.

Дом выгнул стены, стараясь вытолкнуть кабинет обратно. Но тот уже пустил плинтусы и подключился к отоплению.

— Вы захватили частную территорию, — сказал Эраст.

— Государство не захватывает. Оно распространяет юрисдикцию.

— Разница?

— При захвате вы сопротивляетесь незаконно. При распространении — в установленном порядке.

Тарас потрогал один из флагов.

— А государство у нас какое?

На карте загорелось название: «РЕСПУБЛИКА ДОБРОВОЛЬНОГО РУКОВОДСТВА».

Под ним мелкими буквами появилось: «Отказ от руководства считается уклонением от народного доверия».

— Знакомая республика, — сказал Тарас. — Я в такой половину жизни работал, просто не знал названия.

Из ящика стола раздался звон.

Эраст открыл его. Внутри лежал телефон без трубки.

— Господин президент, — произнёс телефон. — Страна ожидает вашего первого обращения.

— Я не президент.

Телефон ненадолго замолчал.

— Страна просит не начинать обращение с очевидной лжи.

Кресло придвинулось ещё ближе.

На пустом портрете начали проступать черты Эраста.

Глава пятьдесят вторая

Клятва с правом на исправление

Для инаугурации прибыл Аполлон Указович Подписантов — начальник Управления торжественных обещаний.

Он был высоким, золотистым и блестел так убедительно, будто его ежедневно полировали государственным бюджетом.

За ним шли двенадцать церемониймейстеров. Каждый нёс по одной важной паузе.

— Где избранный президент? — спросил Подписантов.

— Не избран, — ответил Эраст.

— Прекрасно. Значит, независим от предвыборных обязательств.

— И не президент.

— Скромность будет отражена в официальной биографии.

На стол положили Книгу Основного Обещания. Она раскрылась на чистой странице и попыталась укусить Эраста за палец, чтобы получить подпись кровью.

Он отдёрнул руку.

— Негигиенично.

— Зато исторично, — сказал Подписантов.

Вера взяла книгу за корешок. Та сразу притихла.

— Что он должен поклясться делать?

— Соблюдать, защищать, гарантировать, обеспечивать и при необходимости торжественно сожалеть.

— Что именно?

Подписантов задумался.

— Формулировка универсальная. Конкретика ограничивает величие момента.

Церемониймейстеры расставили паузы. В комнате стало столько торжественности, что Дом чихнул пылью из чердака.

Эрасту протянули текст присяги.

«Клянусь верно служить народу, выражая его волю даже тогда, когда он выразил другую».

— Последнюю часть убрать.

Буквы обиделись и переставились:

«Клянусь верно служить другой воле, даже когда народ убран».

— Всё убрать.

Лист очистился. Подписантов побледнел.

— Без присяги власть не будет законной.

— Отлично.

— Но будет фактической.

Кресло ткнуло Эраста в колени. Он остался стоять.

Тарас тем временем нашёл на столе второй лист.

— А это что?

— Текст для свидетеля церемонии.

— Клянусь присутствовать, не вмешиваться и после окончания пройти к столу, — прочитал Тарас. — Хороший документ.

Он подписал.

В тот же миг все паузы повернулись к нему.

— Поздравляем, — сказал Подписантов. — Вы временно приняли полномочия на период отказа основного лица.

Тарас выронил перо.

— Я только к супу собирался.

— Это и есть ваш первый государственный приоритет.

Кресло развернулось и пошло к Тарасу.

Тот попятился вокруг стола.

— Эраст Акакиевич, заберите его! Вы всё-таки опытнее отказываетесь.

— Отказ передаче не подлежит, — объявил Подписантов.

Антонина Марковна внесла кастрюлю. Кресло остановилось между нею и Тарасом.

— С дороги, — сказала она.

Кресло послушно отъехало.

Подписантов потрясённо посмотрел на кастрюлю.

— На каком основании она обладает высшей исполнительной силой?

— Горячая, — ответил Тарас. — И возражения принимаются только после второго.

Эраст взял чистый лист и написал собственную клятву:

«Не обещаю знать ответы. Обещаю не прятать вопросы».

Книга Основного Обещания прочитала строку, задумалась и закрылась.

— Присяга не соответствует форме, — сказал Подписантов.

— Зато соответствует мне.

— Тогда вы вступаете не в должность, а в противоречие.

— Там я давно.

Пустой портрет перестал принимать черты Эраста. Вместо лица на нём появился вопросительный знак.

Кабинет зашептался ящиками.

— Государство не может управляться вопросом.

— Попробуем, — сказала Вера. — Ответами оно уже управлялось.

Глава пятьдесят третья

Государство на домашнем положении

К утру Республика Добровольного Руководства заняла весь Дом.

Кухня стала Министерством экономики, потому что именно там исчезали продукты и появлялись расходы.

Гостиную объявили парламентом. Кресла возражали, напоминая о недавней судьбе Думы, но их зарегистрировали как конструктивное меньшинство.

Чердак стал верхней палатой. Подвал — нижней. Между ними немедленно возник конституционный спор о высоте полномочий.

Коридор назначили внешней политикой. Он вёл сразу в несколько миров и давно привык делать вид, что знает направление.

Туалет хотели отдать министерству культуры, но Дом категорически отказался объяснять исторические причины.

Антонина Марковна возглавила казначейство.

— Я ничего не возглавляла, — сказала она.

— Вы распределяете ресурсы, — объяснил Подписантов.

— Я наливаю суп.

— В равных объёмах?

— По аппетиту.

— Социально ориентированный бюджет, — восхитился чиновник.

К полудню у казначейства появился первый дефицит: Тарас попросил добавки.

— Почему дефицит? — удивилась Антонина Марковна. — В кастрюле ещё половина.

— Потому что потребность заявлена раньше выдачи, — ответил бухгалтер, возникший из салфетки.

— А если налить?

— Тогда дефицит исчезнет без финансирования. Так нельзя.

Антонина Марковна налила Тарасу две тарелки. Бухгалтер потерял смысл существования и устроился работать ложкой.

Государственные границы проходили по дверям Дома. Каждый вошедший должен был заполнить декларацию о целях визита.

Кот-наблюдатель пришёл за сметаной и написал: «мяу».

Пограничники три часа выясняли, является ли это туризмом, миграцией или угрозой территориальной целостности.

Кот прошёл без ответа.

— Первый нелегал, — сказал Тарас.

— Первый настоящий дипломат, — поправила Мира.

Снаружи тем временем собрались граждане. Они хотели узнать, где теперь находится страна.

— В Доме, — ответил Подписантов.

— А мы?

— Вы находитесь за границей.

— Но мы граждане.

— Поэтому вам особенно важно соблюдать пограничный режим.

Толпа потребовала расширить государство до размеров населения.

Карта на скатерти начала расти. Сначала она накрыла стол, потом кухню, Дом, площадь и ближайший мир.

— Остановите, — сказал Эраст.

— Нельзя, — ответил портрет с вопросительным знаком. — Государство обязано совпадать с гражданами.

— Граждане перемещаются.

— Поэтому границы будут следовать за ними.

Один путешественник шагнул в соседний мир. Граница вытянулась за ним узкой полосой и разделила рынок пополам.

Торговцы немедленно ввели таможенную пошлину на переход от прилавка с яблоками к прилавку с грушами.

Тарас купил яблоко и оказался участником международной торговли.

— Я всегда чувствовал в себе экспортный потенциал.

Вера сложила карту вчетверо. Несколько провинций оказались друг на друге и начали выяснять, кто из них коренной.

— Страна не должна помещаться на скатерти, — сказала она.

— А где должна?

— Там, где люди согласны жить вместе.

Портрет затрясся.

— Это невозможно нанести на карту.

— Значит, карта не главное.

Дом открыл все двери. Границы соскользнули с порогов и легли на пол обычными верёвками.

Дети начали прыгать через них.

Подписантов составил акт о несанкционированном пересечении государственной условности.

В этот момент зазвонил телефон без трубки.

— Господин президент, — сказал он. — На восточной границе возникли два солнца. Каждое утверждает, что второе нарушило его воздушное пространство.

Эраст посмотрел на карту, где восточная граница теперь проходила между солонкой и хлебницей.

Обе они уже дымились.

Глава пятьдесят четвёртая

Первый указ, который никто не подписал

Два солнца висели над хлебницей и спорили, кто взошёл первым.

Левое предъявило календарь. Правое — древнее пророчество. Оба документа были выданы ими самим и заверены рассветом.

— Нужно выбрать одно, — сказал Подписантов. — Два официальных светила создают дублирование функций.

— Пусть светят вместе, — предложил Тарас.

Скатерть загорелась.

— Предложение снимаю.

Фёдор осмотрел серебряные края солнц.

— Они не настоящие. Это должности.

— В каком смысле?

— Одно — Солнце Востока. Второе — Восточное Солнце. Их создали два указа разных правительств.

— А сами солнца где?

— Никто не спрашивал.

Из ящика стола выполз готовый указ: «О признании единственно законного источника света». Внизу оставалось место для подписи Эраста.

— Не подпишу.

— Тогда указ вступит в силу как ожидающий подписи, — предупредил Подписантов.

— Чем это отличается?

— Подписанный указ действует по вашей воле. Неподписанный — в ожидании вашей воли. Ожидание обычно сильнее.

Буквы поднялись со страницы и окружили левое солнце золотой рамкой. Правое начало гаснуть.

— Я его не выбирал, — сказал Эраст.

— Вы не выбрали другое, — ответил указ.

— Значит, выбирай сам.

Указ замер. Он был создан для исполнения решения и не умел иметь его.

— Прошу предоставить критерии самостоятельного выбора.

— Жарко ли людям? Видят ли они дорогу? Нужен ли им сейчас свет?

— Эти сведения отсутствуют в приложениях.

— Тогда выйди и спроси.

Указ сложился самолётиком и вылетел в окно.

Подписантов схватился за сердце, где у него хранилась запасная печать.

— Нормативный акт покинул аппарат без сопровождения!

— Может, вернётся человеком, — сказал Тарас.

Пока указ путешествовал, оба солнца продолжали спорить. Одно устроило полдень, второе — ещё один полдень. Жители восточного мира состарились на сутки, так и не дождавшись вечера.

Эраст закрыл хлебницу крышкой. Восток погрузился в тень.

— Временно, — сказал он. — Пока не решат.

— Вы объявили затмение без согласования, — сообщил телефон.

— Нет. Я поставил спор на паузу.

Слово «пауза» понравилось людям. Оно не обещало победы, но позволяло перестать проигрывать.

Из миров начали приходить просьбы о паузах: в войне, в налоговой реформе, в вечном счастье, в обязательном героизме.

Кабинет заполнился тишиной, которую никто не успел утвердить.

Через час указ-самолётик вернулся. Он был помят, испачкан детскими пальцами и лишился половины официальных оборотов.

— Что выяснил? — спросил Эраст.

— Людям нужен свет, но не спор светил. Они согласны на одно солнце утром, другое вечером.

Солнца возмутились.

— Вечером солнце не предусмотрено! — заявило левое.

— Тогда станете луной, — сказал Тарас.

Правое задумалось.

— С надбавкой за ночную работу?

— Обсудите с людьми.

Должности слетели с солнц. Одно осталось золотым, другое стало серебряным и осторожно вышло в ночь.

Указ опустился на стол.

— Подпишите решение.

— Это не моё решение.

— Тогда кто его утвердит?

Из восточного мира прилетели тысячи маленьких подписей. Они покрыли страницу, не оставив места для президентской.

Указ впервые выглядел довольным.

В этот момент на обороте проступил ещё один росчерк — широкий, уверенный и знакомый.

Эраст узнал подпись своей бывшей официальной биографии.

— Она вернулась, — сказала Вера.

Из портрета с вопросительным знаком донёсся голос Народного Эраста:

— Я никуда не уходил. Я просто ждал первого решения, которое можно присвоить.

Глава пятьдесят пятая

Чемоданчик с концом света

Портрет раскололся. Из него вышел Народный Эраст — теперь в президентском камзоле и с подписью вместо тени.

— Народ поддержал наше решение, — сказал он.

— Их решение, — поправил Эраст.

— Именно это я и сказал. Народное решение всегда становится нашим после правильного оформления.

Подписантов поклонился ему чуть ниже, чем настоящему Эрасту.

— Господин законно выглядящий президент.

— Я не президент, — одновременно сказали оба Эраста.

Чиновник просиял.

— Преемственность позиции подтверждена.

Народный положил на стол чёрный чемоданчик.

— На восточной границе кризис. Я принял меры.

— Какие?

— Решительные. Поэтому их содержание засекречено даже от результата.

Чемоданчик тикал. На крышке было написано: «СРЕДСТВО ПОСЛЕДНЕГО ДОВОДА. НЕ ПУТАТЬ С ПОСЛЕДНИМ СЛОВОМ».

Тарас заглянул через плечо Эраста.

— Может, там бутерброды?

— Почему?

— Всё важное государство носит в чемоданах. Но иногда люди всё-таки едят.

Вера открыла замки. Внутри лежали красная кнопка, синяя кнопка и инструкция на языке, которого ещё не изобрели.

— Какая отменяет конец света? — спросила Мира.

— Красная начинает, синяя подтверждает, — сказал Народный.

— А отменяет?

— Отмена ослабляет убедительность сдерживания.

Тарас осторожно показал на маленькую белую кнопку сбоку.

— А эта?

— Служебная.

Он нажал.

Чемоданчик зашипел и приготовил чай.

— Я был прав, — сказал Тарас.

Телефон без трубки закричал:

— Зафиксирован запуск протокола «Последнее чаепитие»! До взаимного уничтожения — десять минут!

— Почему чай запускает уничтожение? — спросил Эраст.

Подписантов поднял палец.

— Исторически большинство войн начиналось после того, как переговоры заканчивались чаем.

На карте загорелись красные точки. Каждая представляла мир, готовый уничтожить соседний ради предотвращения собственной готовности.

— Остановите протокол, — потребовала Вера.

— Нужен код президента, — ответил чемоданчик.

— У нас их два, — сказал Тарас.

— Поэтому требуется совпадение кодов.

Настоящий Эраст получил код: «НЕ НАЖИМАТЬ». Народный — «НАЖАТЬ В НУЖНЫЙ МОМЕНТ».

— Совпадения нет, — сообщил чемоданчик. — Восемь минут.

Фёдор взял деревянный меч и ударил по красной кнопке. Меч отскочил.

— Детское оружие не имеет допуска, — сказал чемоданчик.

Софья ударила безголосым колокольчиком. Отсчёт продолжился без звука.

— Ещё хуже, — сказал Тарас. — Теперь конец света наступит незаметно.

Эраст посмотрел на карту. Красные точки были соединены линиями страха. Каждый мир боялся нападения и потому готовился напасть первым.

— Чемоданчик, кто твой противник?

— Любой, кто способен меня уничтожить.

— А если он не собирается?

— Способность важнее намерения.

— Ты способен уничтожить всех?

— Да.

— Значит, твой главный противник — ты.

Чемоданчик задумался. Тиканье сбилось.

— Логическая угроза подтверждена.

Красная кнопка повернулась внутрь.

— До самоуничтожения системы — пять минут.

— Получилось не совсем то, — признал Эраст.

— Зато направление верное, — сказал Тарас.

Антонина Марковна подошла, вынула из чемоданчика заварочный чайник и поставила вместо него кастрюлю с супом.

— Что вы делаете? — спросил Народный.

— Меняю содержание государственной политики.

Чемоданчик взвесил кастрюлю.

— Обнаружен объект, способный накормить противника.

— Противник после обеда менее решительный, — сказала Антонина Марковна.

Красные точки начали гаснуть. Миры, получившие запах супа, отложили взаимное уничтожение до выяснения меню.

Отсчёт остановился на одной секунде.

Чемоданчик захлопнулся.

На крышке появилась новая надпись: «СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ЗАПАС. НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО ОБЕДА».

Народный Эраст улыбнулся.

— Видите? При мне конец света предотвращён.

— Вами он и был начат, — сказала Вера.

— Поэтому я лучше всех знал, как его предотвратить.

Глава пятьдесят шестая

Министр мира объявляет войну

После предотвращённого конца света прибыл министр мира Вениамин Миронович Перемирцев.

Он носил белый мундир с бронёй под подкладкой и держал оливковую ветвь так, словно собирался ею кого-нибудь допросить.

— Обстановка критическая, — сообщил министр. — Все стороны временно не воюют.

— Это хорошо, — сказал Тарас.

— Для мира — да. Для министерства мира — катастрофа. Без войны мы теряем предмет регулирования.

Перемирцев разложил на столе семь мирных договоров. Каждый был вооружён до зубов приложениями.

— Предлагаю небольшую предупредительную войну, чтобы обеспечить прочный мир.

— С кем? — спросил Эраст.

— Это вторичный вопрос. Сначала объявляем, потом уточняем противника.

Народный Эраст подписал первый лист.

— Сильный руководитель обязан демонстрировать решимость.

— Перед кем?

— Перед теми, кто сомневается.

— А если никто не сомневается?

— Тогда тем более подозрительно.

Подписанный лист превратился в барабан. Он загремел, и по коридорам Дома начали маршировать сапоги без солдат.

Фёдор поймал один сапог.

— Внутри пусто.

— Армия ещё не мобилизована, — пояснил Перемирцев. — Но обувь уже выполняет приказ.

Мира прочитала текст объявления войны.

— Здесь противником названа «сторона, представляющая угрозу миру».

— Универсальная формулировка.

— Ваше министерство тоже представляет угрозу миру.

Сапоги развернулись к Перемирцеву.

Министр торопливо спрятался за оливковую ветвь.

— Это казуистика!

— Нет, — сказал Тарас. — Казуистика в нижней палате. Здесь коридор.

Эраст взял второй договор. В нём каждая сторона обещала никогда не нападать первой и заранее объявляла любое действие соседа первым нападением.

— Кто это написал?

— Лучшие специалисты по безопасности.

— Они встречались с людьми?

— Поэтому и стали специалистами.

Из восточного мира пришла делегация обычных жителей: пекарь, учительница, дракон-почтальон и женщина, которая просто шла мимо, но граница догнала её.

— Мы не хотим воевать, — сказал пекарь.

— Вы не уполномочены решать вопросы войны и мира, — ответил Перемирцев.

— А умирать уполномочены?

Министр заглянул в приложения.

— В общем порядке.

Эраст открыл все двери Дома.

— Тогда пусть люди с обеих сторон войдут без оружия и поговорят.

— Это незаконное пересечение линии соприкосновения!

— Линия лежит на полу. Перешагнут.

Сначала вошли пятеро. Потом пятьдесят. Затем тысячи. Они приносили хлеб, жалобы, детей, старые обиды и новые рецепты.

Сапоги без солдат пытались построить их в колонны, но люди разбирали сапоги по размеру.

Драконы использовали шлемы как чайники.

Через час никто не примирился окончательно. Зато стало непонятно, где заканчивается одна сторона и начинается другая.

— Вы уничтожили фронт, — сказал Перемирцев.

— Нет. Его разобрали на людей.

Народный Эраст поднял подписанный лист.

— Война всё равно объявлена.

Пекарь забрал у него барабан и натянул на него тесто.

— Теперь нет.

Под жаром дракона барабан превратился в большой круглый хлеб.

Сапоги перестали маршировать и встали в очередь за куском.

Перемирцев сел на пол.

— Что мне теперь делать?

— Охранять мир, — предложил Фёдор.

— От кого?

— От вашего министерства.

Министр задумался и записал новую должность. Она ему понравилась: работы было бесконечно много.

Телефон зазвонил.

— Господин президент, против вас начата процедура импичмента.

— Я не вступал в должность.

— Именно это является первым пунктом обвинения.

Глава пятьдесят седьмая

Импичмент до вступления в должность

Суд по отрешению президента разместился в ванной. Это было единственное помещение, ещё не занятое министерством, и к тому же там удобно было смывать показания.

Председательствовала Евпраксия Фемидовна Равновесова — женщина с завязанными глазами и маленьким зеркалом под повязкой.

— Подсудимый, назовите должность.

— Никакой.

— Отказ зафиксирован как попытка скрыть должностное положение.

— Я не президент.

— Именно поэтому вы обвиняетесь в бездействии на посту президента.

Тарас шепнул Вере:

— Хороший суд. Виновность установлена раньше личности. Экономят время.

Обвинение представлял Народный Эраст. Он выглядел всё увереннее: каждая официальная процедура добавляла ему плотности.

— Гражданин Кунилин сорвал инаугурацию, допустил самовольный мир, ослабил конец света и передал населению право обсуждать решения.

В зале раздался ужас.

— Особенно опасен последний пункт, — продолжил Народный. — Обсуждение породило сомнения.

— Сомнения не преступление, — сказала Софья.

Равновесова сверилась с кодексом.

— Пока нет. Но законопроект внесён.

Фёдор положил перед судом деревянный меч.

— Эраст не принимал полномочия. Вы не можете его отрешить.

— Верно, — согласилась судья. — Для законного импичмента он должен сначала стать президентом.

Подписантов немедленно внёс Книгу Основного Обещания.

— Предлагается техническое вступление в должность сроком на семь минут.

— Нет, — сказал Эраст.

— Тогда суд не сможет вас отрешить.

— Отлично.

Равновесова нахмурилась под повязкой.

— В таком случае процедура останется незавершённой, а подсудимый будет считаться президентом до завершения процедуры.

— А если соглашусь?

— Станете президентом, чтобы перестать им быть.

— То есть выбор между должностью бессрочно и должностью на семь минут?

— Суд предоставляет вам полную свободу в установленных пределах.

Эраст посмотрел на Веру.

— Что думаешь?

— Если скажу, решу за тебя.

— Ты быстро учишься.

— Живу рядом.

Эраст взял книгу.

— Согласен вступить на семь минут при одном условии: за это время суд тоже может быть отрешён народом.

Равновесова подняла повязку.

— На каком основании?

— Власть должна бояться той же двери, которую открывает другим.

Судьи зашептались. Перспектива общей ответственности показалась им популизмом.

Но граждане уже собрались у ванной. Каждый принёс вопрос к суду: почему решения принимались без них, почему закон видел должность, но не человека, почему справедливость всегда требует предварительной записи.

Равновесова посмотрела в зеркало под повязкой и впервые увидела себя.

— Суд объявляет перерыв.

— Семь минут идут, — напомнил Тарас.

Кресло президента ворвалось в ванную и подхватило Эраста.

Портрет мгновенно обрёл его лицо. Флаги выпрямились. Телефон произнёс гимн голосом автоответчика.

— Время пошло, — сказал Подписантов.

Народный Эраст улыбнулся.

— Теперь я могу занять должность после вашего отрешения.

— Можешь, — ответил Эраст. — Если она останется.

Он повернулся к гражданам.

— Первое и единственное распоряжение: в течение семи минут любой приказ президента действует только после согласия того, кого касается.

Кресло задрожало.

Министры попытались выполнять распоряжения. Ничего не получилось: сапоги потребовали спросить солдат, налоги — плательщиков, границы — тех, кого они разделяли.

Народный Эраст подал себе приказ занять пост.

— Вы согласны? — спросила у него должность.

— Разумеется.

— А те, кем вы будете управлять?

Площадь ответила множеством разных голосов.

Народный начал распадаться на несовпадающие согласия.

— Осталась минута, — сообщил Подписантов.

— Суд готов вынести решение, — сказала Равновесова. — Президент Кунилин отрешён.

— Согласен, — сказал Эраст.

Кресло выпустило его.

— Процедура завершена, — объявил телефон. — Бывший президент обладает пожизненными гарантиями.

— Какими?

— Его решения нельзя отменить обычным порядком.

Эраст посмотрел на своё единственное распоряжение.

Теперь согласие людей стало пожизненной гарантией государства.

Глава пятьдесят восьмая

Республика без первого лица

После импичмента Республика Добровольного Руководства впервые осталась без первого лица.

Портрет снова опустел. Кресло металось по Дому, заглядывало в комнаты и пыталось усыновить любого, кто выглядел достаточно ответственным.

Оно выбрало Веру.

— Даже не думай, — сказала она.

Кресло выбрало Фёдора.

Он показал деревянный меч.

Кресло выбрало Тараса.

— У меня медицинский отвод от величия, — сообщил тот.

Наконец оно подъехало к Антонине Марковне.

Она поставила на сиденье корзину с картошкой.

— Будешь полезным.

Кресло покорно поехало на кухню.

Подписантов собрал министров.

— Государство обезглавлено.

— Оно не человек, — сказал Эраст. — Голова ему не обязательна.

— Без первого лица никто не представляет страну.

— Пусть каждый представляет себя.

— За границей?

— Особенно дома.

На площади установили пустую трибуну. К ней мог подойти любой, произнести одну фразу и уйти до того, как фраза превратится в карьеру.

Первым выступил пекарь:

— Нам нужен мир, чтобы печь хлеб.

Следом министр Перемирцев:

— Нам нужен хлеб, чтобы охранять мир от министерства.

Потом дракон:

— Нам нужен огонь, но мы согласны спрашивать, прежде чем сжигать документы.

Документы попросили внести поправку: спрашивать прежде чем сжигать вообще.

Никто не говорил от имени всех. Поэтому впервые были слышны многие.

Голосов, бывший хранитель выборов, встал к трибуне и долго молчал.

— Не знаю, чего хочу, — сказал он наконец.

Толпа зааплодировала. Это было самое точное политическое заявление дня.

Границы перестали бегать за гражданами. Они легли там, где люди договорились встречаться, и оставили проходы для тех, кто передумал.

Карта на скатерти стала обычным пятном от чая.

Дом вернул кухне кухню, гостиной — гостиную, а ванной — право не выносить приговоры.

Кабинет уменьшался. Сначала исчезли флаги, потом ковёр, затем стол сложил полномочия в ящик.

Только пустой портрет не уходил.

— Кого ты ждёшь? — спросила Софья.

На холсте появилась надпись: «ТОГО, КТО ГОВОРИТ ОТ ИМЕНИ НАРОДА».

— Мы больше такого не выбираем.

«ТОГДА Я ПОДОЖДУ, ПОКА ВЫ УСТАНЕТЕ».

Эраст снял портрет со стены и повернул лицом внутрь.

— Жди.

Все сели ужинать. Впервые телефон молчал, указы не ползали по столу, а суп не считался стратегическим объектом.

— Значит, ты был президентом семь минут? — спросил Тарас.

— Шесть минут и сорок три секунды.

— Успел что-нибудь украсть?

— Да.

— Что?

— Право власти не спрашивать согласия.

Тарас поднял ложку.

— Тогда срок отбыли не зря.

Вера улыбнулась Эрасту.

— А депутатом всё-таки не стал.

— Пока нет.

Дом тревожно кашлянул трубами.

Из-под повёрнутого портрета показался свет. Холст выгнулся, словно за ним открывалось огромное пространство.

Портрет упал.

В стене обнаружилась дверь, которой раньше не было. На ней висели тысячи корон, печатей, жезлов и отставных полномочий.

Золотая надпись гласила: «ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СЪЕЗД БЫВШИХ ПРАВИТЕЛЕЙ».

— Не открывать, — одновременно сказали Эраст и Тарас.

С другой стороны постучали.

— Откройте! — потребовал величественный голос. — Мы пришли вернуть народу нас.

Дверь выдержала первый удар.

После второго с неё посыпались короны.

Антонина Марковна убрала суп со стола.

— Ну вот. Опять гости без приглашения.

Дом запер дверь на все замки.

Но один из ключей уже поворачивался снаружи.

Часть восьмая

Те, кого уже выбирали

Глава пятьдесят девятая

Бывшие входят без очереди

Ключ повернулся снаружи, хотя все замки находились внутри.

— Государственный ключ, — объяснил Дом. — Открывает то, что ему не принадлежит.

Дверь распахнулась, и в прихожую въехала корона.

Под короной обнаружился король Панкрутий Сорок Седьмой. Он был невысок, широк и состоял преимущественно из предков.

— Где мой трон? — спросил король.

— В музее, — ответил Эраст.

— Прекрасно. Значит, сохранился.

За королём вошла императрица Августа Неотставная. Её шлейф несли шесть бывших провинций, три из которых давно стали самостоятельными и делали это по привычке.

Следом появился Геннадий Всенародович Постоянный — пожизненный председатель временного комитета по окончательной передаче власти самому себе.

Он шёл, помахивая народу. Народа в прихожей не было, но жест выглядел отработанным.

Четвёртым вкатилась металлическая тумба с лампочкой.

— АЛГОРИТМ-ЕДИНИЦА, — представилась она. — Оптимальное правительство. Ошибки населения устранены сокращением населения.

— Насколько сократили? — спросил Тарас.

— До статистически безупречного уровня.

— А именно?

— До нуля. Недовольство отсутствовало.

Последним вошёл старик в меховой накидке. На голове у него не было короны, в руках — ни скипетра, ни печати. Только простой каменный топор.

— А вы кто? — спросила Софья.

— Первый После Себя.

— Как это?

— До меня каждый был первым для себя. После меня первым стал я.

Бывшие правители заполнили гостиную. За ними тянулись министры без министерств, генералы без армий, придворные без дворов и казначеи без денег, что не мешало им требовать содержание.

Панкрутий ткнул пальцем в кресло с корзиной картошки.

— Освободить престол.

Антонина Марковна посмотрела на него.

— Картошку переберёте — освобожу.

Король отступил.

— Ручной труд несовместим с происхождением.

— Грязная картошка тоже.

Августа Неотставная развернула указ.

— Мы, законные носители исторической власти, прибыли восстановить порядок.

— Какой именно? — спросила Вера.

Все заговорили одновременно.

Король требовал монархию. Императрица — империю. Постоянный — народное единство вокруг своей фамилии. Алгоритм предлагал удалить разногласия вместе с носителями.

Первый После Себя молчал.

— Вы не договорились даже о порядке восстановления порядка, — сказал Эраст.

— Именно поэтому нужен главный, — заявил Панкрутий.

— Я, — сказала Августа.

— Народ решит, что это я, — сказал Постоянный.

— Расчёт уже выполнен, — мигнул Алгоритм. — Главный не требуется. Требуется питание.

Он подключился к розетке. Дом вскрикнул трубами.

— Самовольное потребление!

Тарас выдернул вилку. Алгоритм продолжил работать на резервной уверенности.

Подписантов попытался составить протокол заседания, но каждая строка объявляла себя верховной.

— На каком основании вы вообще считаете власть своей? — спросил Фёдор.

Панкрутий указал на корону. Августа — на родословную. Постоянный — на результаты выборов, где он получил сто три процента. Алгоритм — на отсутствие жалоб от отсутствующих граждан.

Первый После Себя поднял каменный топор.

— А я был первым.

— Кто вас выбрал? — спросил Эраст.

Старик посмотрел на топор так, словно вопрос застрял в нём несколько тысяч лет назад.

— Тогда таких слов ещё не было.

В стене открылась маленькая дверца. Из неё выползла очередь.

Она обвила ноги правителей и выставила табличку: «ВОССТАНОВЛЕНИЕ УТРАЧЕННОЙ ВЛАСТИ. ПРИЁМ ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМУ ПРОШЛОМУ».

— Кто последний? — спросил Панкрутий.

— Все, — ответила очередь и переставила их по эпохам.

Глава шестидесятая

Очередь на прошлое

Очередь начиналась в каменном веке, проходила через гостиную и заканчивалась в будущем, где бывшие правители уже успели пожаловаться на медленное обслуживание.

Первым по историческому порядку оказался Первый После Себя.

Из дверцы вышла регистраторша — сухая женщина в очках с цепочкой, уходившей в глубину веков.

— Назовите утраченную форму власти.

— Моя.

— Территория?

— Куда докричусь.

— Население?

— Кто не убежал.

— Основание прекращения полномочий?

Старик задумался.

— Умер.

Регистраторша поставила печать.

— Уважительная причина. Предоставьте справку о возвращении к жизни.

— Я перед вами.

— Это наблюдение. Нужен документ.

Первый После Себя вернулся в очередь искать свидетелей среди давно умерших.

Следующим подошёл Панкрутий.

— Королевство Три Холма и Полболота.

— Современное состояние территории?

— Неблагодарная республика.

— Мнение населения о восстановлении монархии?

— Население будет счастливо.

— Подтверждение?

Король показал старинную картину. На ней крестьяне улыбались, потому что художник никогда не был крестьянином.

Регистраторша вызвала само королевство.

В дверцу боком вошли три холма. Полболота просочилось под порогом.

— Желаете вернуть короля? — спросила она.

Холмы переглянулись вершинами.

— Мы его не помним.

Болото булькнуло:

— Я помню. Он меня осушал.

— Ради процветания!

— Я процветало кувшинками.

Заявление Панкрутия отложили до согласования с ландшафтом.

Августа Неотставная представила карту империи. Карта была такой большой, что соседи на ней не помещались и потому считались временной погрешностью.

— Империя распалась незаконно, — сказала она.

— По какому закону?

— По моему.

— Он действовал после распада?

— Должен был.

— Значит, не действовал.

Августа потребовала внести закон задним числом. Заднее число пришло, изучило последствия и отказалось.

Постоянный принёс двадцать восемь томов всенародной поддержки.

— Здесь подписи граждан.

Вера открыла первый том.

— Почерк одинаковый.

— Единство народа.

— И чернила.

— Единство материальной базы.

Алгоритм подал заявление в виде длинной перфорированной ленты.

Регистраторша вставила её в себя, на минуту стала машиной и выдала ответ: «ВОССТАНОВЛЕНИЕ НЕЦЕЛЕСООБРАЗНО. БЫВШЕЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО СЛИШКОМ ЭФФЕКТИВНО УСТРАНИЛО ЗАЯВИТЕЛЕЙ».

— Обжалую, — мигнул Алгоритм.

— Некому.

Пока правители спорили, очередь росла. В неё вставали бывшие губернаторы островов, исчезнувших под водой, мэры городов, никогда не построенных, и один начальник станции, уверенный, что железная дорога начинается с него.

Тарас занял место в конце.

— Зачем? — спросил Эраст.

— Вдруг у меня тоже была власть, а я потерял. Обидно пропустить.

Очередь выдала ему справку: «ВЛАСТЬ НЕ ОБНАРУЖЕНА. СОСТОЯНИЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ».

— Наконец хорошая медицинская новость, — сказал Тарас.

Эраст заметил, что с каждой отказной печатью бывшие правители не слабели, а становились ярче.

— Их питает отказ, — сказала Софья.

— Не отказ, — поправил Фёдор. — Внимание к их прошлому.

Очередь заставляла все эпохи снова рассматривать тех, кого история уже проводила.

Панкрутий поднял корону.

— Раз государство отказывается вернуть мне подданных, учреждаю новое королевство здесь.

Он очертил мелом круг вокруг себя.

— Кто население? — спросил Эраст.

Король оглядел круг.

— Пока я.

— А правитель?

— Тоже я.

Тарас заглянул внутрь.

— Удобно. Если начнутся беспорядки, можно арестовать всех одним человеком.

Глава шестьдесят первая

Монархия одного подданного

Королевство Панкрутия занимало два квадратных метра гостиной и кусок ковра, захваченный по праву первого мела.

Столицей стала левая нога короля. Правая объявлялась провинцией с расширенной автономией.

Панкрутий короновал себя сам. Для торжественности он трижды снял корону и каждый раз удивлялся её возвращению.

— Государство создано, — объявил он. — Требуется международное признание.

— Не признаю, — сказал Эраст.

— Прекрасно. Значит, у нас появился внешний враг.

Король ввёл военное положение. Его правая нога попыталась покинуть страну, но левая задержала её на границе.

Тарас наблюдал с уважением.

— Сильная власть. Уже воюет сама с собой и пока побеждает.

Для полноценной монархии Панкрутию понадобился подданный. Он предложил Тарасу должность первого народа.

— Обязанности?

— Любить короля, платить налог и время от времени ликовать.

— А права?

— Право знать обязанности.

— Звучит стабильно. Но я занят.

Король надел на него придворную шляпу.

Шляпа немедленно поклонилась, увлекая за собой Тараса.

— Видите? Подданный принёс присягу.

— Это шея не выдержала, — сказал Тарас, пытаясь выпрямиться.

Панкрутий издал первый закон: каждый гражданин обязан иметь портрет короля.

Тарасу выдали зеркало.

— Здесь я.

— Казна экономит на художниках. Представляйте меня мысленно.

Вторым законом ввели налог на сомнения. Чем сильнее человек сомневался в короле, тем больше должен был платить.

Тарас немедленно задолжал три годовых бюджета.

— Откуда у королевства бюджет? — спросила Мира.

— Из его задолженности.

— А деньги?

— Деньги появятся после взыскания.

— А если не появятся?

— Увеличим задолженность. Казна не может зависеть от наличности.

Эраст переступил меловую границу.

— Вы вошли без разрешения! — вскричал король.

— Я думал, граница принадлежит ковру.

Дом приподнял край ковра. Королевство сложилось пополам.

Панкрутий оказался за границей собственного государства и потребовал политического убежища у правой ноги.

— Вот что значит федерализация, — заметил Тарас.

Король восстановил границы вокруг кресла. Но кресло с картошкой уехало на кухню, унося страну с собой.

Панкрутий побежал следом.

— Верните территориальную целостность!

Антонина Марковна остановила кресло.

— Хотите государство — перебирайте картошку.

Король посмотрел на гору клубней. Каждый был одинаково грязен и не проявлял должного почтения к происхождению.

— А если я откажусь?

— Тогда они выберут другого.

— Картошка не выбирает!

Один клубень покатился к Тарасу.

— Меня? — испугался он.

Остальные последовали за первым.

— Поздравляю, — сказал Эраст. — У вас появилась аграрная партия.

Тарас снял придворную шляпу и накрыл ею картошку.

— Заседание закрыто.

Панкрутий остался один внутри мелового круга.

— Я всё равно король!

— Кого? — спросила Софья.

Он открыл рот.

Левая нога молчала. Правая давно эмигрировала за линию.

Корона стала тяжёлой. Без чужих поклонов она весила ровно столько, сколько весит чужая власть на одной человеческой голове.

Панкрутий снял её и сел рядом с картошкой.

— Какую выбирать?

— Гнилую отдельно, хорошую отдельно, — сказала Антонина Марковна.

— А по происхождению?

— По состоянию.

Король взял первый клубень и впервые за сорок семь поколений попытался оценить не родословную, а качество.

Глава шестьдесят вторая

Диктатор с демократическим характером

Геннадий Всенародович Постоянный наблюдал за падением монархии с профессиональным сочувствием.

— Король совершил ошибку, — сказал он. — Слишком полагался на наследственность. Власть должна регулярно подтверждаться народом.

— Наконец разумная мысль, — сказала Вера.

— Именно поэтому я подтверждал её каждые пять лет в течение шестидесяти лет.

Постоянный развернул переносной избирательный участок. В нём были кабина, урна и портрет кандидата. Кандидат на всякий случай тоже стоял рядом.

— Проведём свободный референдум о восстановлении моего руководства.

В бюллетене имелось два ответа: «Да» и «Да, давно пора».

— Где «нет»? — спросил Фёдор.

— Оно подразумевается как эмоциональная стадия перед осознанным согласием.

Софья написала «нет» на отдельном клочке.

Избирательная комиссия отказалась принимать его: свободное волеизъявление не соответствовало утверждённым вариантам свободы.

Эраст вырезал в стенке кабины маленькое окно.

— Это что? — спросил Постоянный.

— Третий вариант.

Люди начали выходить через окно, не опуская бюллетени.

— Уклонение от голосования! — возмутился диктатор.

— Тоже выбор.

— Неучастие подрывает явку.

— Значит, явка важнее выбора?

— Явка доказывает, что выбор состоялся.

— А выбор?

— Он доказывает правильность явки.

Постоянный приказал закрыть окно. Но Дом перенёс его на другую стену. Комиссия побежала следом. Окно прыгало из комнаты в комнату, пока не оказалось на потолке.

Кот-наблюдатель забрался к нему по шторам и покинул участок первым.

— Нарушение! — сказал Постоянный.

Кот посмотрел сверху вниз.

— Особое мнение принято, — привычно вздохнул Голосов.

В конце дня в урне оказался один бюллетень.

— Сто процентов за меня! — объявил Постоянный.

— Кто голосовал? — спросил Тарас.

Диктатор поправил воротник.

— Сознательный гражданин.

— То есть вы?

— Я тоже часть народа.

— Какая?

— Руководящая.

Постоянный провозгласил себя всенародно избранным правителем одного избирателя.

— Теперь вы ничем не отличаетесь от короля, — сказала Мира.

— Отличаюсь принципиально. Он получил власть от предков. Я — от себя лично и тайно.

Алгоритм-Единица мигнул.

— Результат статистически недостоверен.

— Почему?

— Выборка предвзята.

— Народ не может быть предвзят к своему руководителю!

— При размере выборки один предвзятость совпадает с биографией.

Постоянный приказал арестовать Алгоритм.

Металлическая тумба рассчитала приказ и сообщила:

— Вероятность исполнения без исполнителей: ноль.

Диктатор оглянулся. Комиссия ушла через потолочное окно. Охрана заполняла заявление на увольнение. Народ состоял из него одного.

— Я выражаю собственную волю! — сказал Постоянный.

— Наконец точно, — ответил Эраст.

Портреты в его переносном участке повернулись лицом к стене.

Геннадий Всенародович сложил урну и впервые оказался меньшинством в собственной комнате.

Глава шестьдесят третья

Музей действующей власти

Бывших правителей становилось всё больше, и Дом потребовал определить им место хранения.

— Они не вещи, — сказала Вера.

— Некоторые хуже, — ответил Дом. — Вещи хотя бы не требуют вернуть эпоху.

Мира предложила музей. Идея понравилась всем: правители услышали слово «память», а Дом — слово «закрывается».

Экспозицию устроили за дверью, которая раньше вела в кладовую.

Панкрутий получил зал монархии с троном, короной и картофельной корзиной как свидетельством позднего периода.

Августе Неотставной отвели имперскую галерею. Границы на её картах каждое утро уменьшались до размеров рамки, но она обвиняла смотрителя.

Постоянного поместили в зал народного волеизъявления. Посетителям выдавали бюллетени с одним вариантом и карандаш без грифеля.

Алгоритм-Единица стоял в отделе эффективного управления. Табличка предупреждала: «НЕ ВКЛЮЧАТЬ ПРИ НАЛИЧИИ НАСЕЛЕНИЯ».

Первый После Себя отказался от витрины и сел у выхода.

— Я был раньше музеев.

В первый день пришли школьники.

Панкрутий рассказал им, что при королях всё было просто: один решал, остальные точно знали, кто виноват.

— Удобно, — сказал мальчик.

Корона Панкрутия блеснула.

Августа показала детям огромную карту.

— При империи люди жили в великой стране.

— А хорошо? — спросила девочка.

— Велико.

— Это не то же самое.

Императрица велела смотрителю убрать вопрос из экскурсии.

Постоянный разрешил каждому ребёнку проголосовать за бесплатное мороженое. После подсчёта выяснилось, что дети единогласно поддержали продление его полномочий.

— А мороженое? — спросили они.

— Это был предвыборный образ будущего.

К вечеру у музея появилась очередь. Люди приходили не столько помнить прошлое, сколько отдыхать от сложности настоящего.

— Раньше был порядок, — говорили одни.

— Раньше я был молодым, — уточняли другие, но тише.

С каждым посетителем экспонаты оживали. Корона росла, карты раздвигали стены, урна Постоянного наполнялась голосами, которых никто не опускал.

— Музей превращает их в мечту, — сказала Софья.

— Потому что показывает форму без последствий, — ответила Вера.

Она перевернула табличку у входа. На обороте написала: «АРХИВ ПОСЛЕДСТВИЙ».

В зале Панкрутия рядом с троном появились списки налогов, войн и людей, которые строили дворцы, но не вошли в родословные.

В галерее Августы карты начали показывать не только границы, но и дороги беженцев.

В участке Постоянного возникли пустые строки тех, кого не допустили к голосованию.

Алгоритм вывел на экран последнее сообщение нулевого гражданина: «Оптимизация завершена. Пользователь отсутствует».

Посетители перестали улыбаться.

— Это клевета на историю! — закричала Августа.

— Это её вторая сторона, — сказала Мира.

— История обязана воспитывать гордость.

— Она никому ничего не обязана.

Панкрутий пытался закрыть списки плащом. Постоянный объявил цифры иностранным вмешательством. Алгоритм потребовал удалить память как неэффективный архив.

Только Первый После Себя смотрел на каменный топор.

— А мои последствия где?

На стене за ним появилось изображение первого человека, который опустил голову не потому, что согласился, а потому, что испугался топора.

Старик коснулся рисунка.

— Я спасал племя.

— От кого? — спросил Эраст.

— От соседей.

— А потом?

— Потом от несогласных.

— А потом?

Первый После Себя не ответил.

Ночью бывшие правители закрыли музей изнутри и повесили объявление: «ЭКСПОЗИЦИЯ ВРЕМЕННО УПРАВЛЯЕТ ПОСЕТИТЕЛЯМИ».

Глава шестьдесят четвёртая

Революция по предварительной записи

К утру музей объявил себя правительственным кварталом.

Экспонаты вышли из витрин, смотрители стали министрами, а сувенирная лавка — центральным банком. Расплачиваться разрешалось только памятью о хорошем прошлом.

Панкрутий продавал уменьшенные короны. Августа — расширенные карты. Постоянный раздавал значки «Я выбрал», не уточняя кого.

— Это государственный переворот, — сказал Голосов.

— Бывший государственный, — уточнил Тарас.

Правители заявили о восстановлении законности и потребовали добровольной сдачи настоящего.

Эраст пришёл к музею.

— Чего вы хотите?

— Вернуть естественный порядок, — ответил Панкрутий.

— Мой порядок, — поправила Августа.

— Всенародно одобренный мной, — добавил Постоянный.

Алгоритм выдал общий знаменатель: «ТРЕБУЕТСЯ ПОДЧИНЕНИЕ».

Граждане собрались на площади. Одни смеялись, другие тревожились, третьи уже примеряли сувенирные короны.

— Надо остановить их, — сказал Фёдор.

— Как? — спросил Эраст.

— Они захватили музей.

— Музей принадлежит прошлому. Пусть попробуют управлять оттуда.

Бывшие правители попытались издать указ. Он имел силу только внутри экспозиции.

Панкрутий приказал увеличить налоги — подорожали входные билеты.

Августа присоединила соседний зал — музей потребовал доплату за расширенный маршрут.

Постоянный запретил выход — посетители покинули здание через сувенирную лавку.

Алгоритм оптимизировал очередь и случайно удалил кассира.

Через час государственный квартал оказался пустым.

— Народ нас предал, — сказал Панкрутий.

— Он не приносил присяги, — заметила Софья.

— Тем хуже. Значит, предал заранее.

Августа предложила революцию против отсутствующего народа.

Подписантов принёс бланк уведомления.

— Массовое мероприятие согласовывается с действующей властью.

— Действующей власти нет, — сказал Постоянный.

— Тогда отказать некому.

— Значит, разрешено?

— И разрешить некому.

Бывшие правители создали Комитет по согласованию собственной революции. Панкрутий требовал начать с возвращения трона, Августа — с восстановления границ, Постоянный — с публикации результатов победы.

Алгоритм назначил восстание на десять утра вчерашнего дня.

— Мы уже победили, — мигнул он.

— Почему ничего не изменилось? — спросил Панкрутий.

— Победа учтена в предыдущем периоде.

Тарас заглянул в расписание.

— А поражение когда?

— Завтра.

— Удобно. Есть время подготовить объяснения.

Несмотря на согласовательные трудности, революция началась. Правители вышли на площадь с лозунгом: «НАРОДУ НУЖНА СИЛЬНАЯ РУКА, ОСОБЕННО НА ЕГО ШЕЕ».

Лозунг нёс сам себя и заметно стеснялся.

Толпа не сопротивлялась. Люди просто задавали вопросы.

— Кто будет решать?

— Мы.

— Кто отвечать?

— История.

— Кто платить?

— Народ.

— А что получит народ?

Правители переглянулись.

— Величие, порядок и возможность гордиться жертвами.

Люди начали расходиться.

Постоянный приказал закрыть площадь. Но границы лежали на полу верёвками, и каждый мог перешагнуть.

Августа велела армии остановить уходящих. Сапоги без солдат попросили сначала вернуть солдат.

Панкрутий поднял корону. Она не блеснула.

Революция закончилась, потому что никто не согласился быть её массовкой.

Но когда площадь опустела, из-за музея вышел Народный Эраст.

— Вы неправильно работали с ожиданиями, — сказал он бывшим правителям. — Народу нельзя предлагать прошлое. Ему нужно продать прошлое под названием будущего.

Глава шестьдесят пятая

Народ, который пришёл лично

Народный Эраст поставил на площади новую трибуну.

— Мы вернём всё хорошее, чего никогда не было, и отменим всё плохое, чего никто не помнит точно.

Люди остановились.

Панкрутий надел корону. Августа расправила карту. Постоянный достал свежую урну. Алгоритм повысил яркость лампочки.

— Мы не возвращаем власть, — продолжил Народный. — Мы возвращаем народу ощущение, что власть у него была.

Площадь начала заполняться.

— Он снова растёт, — сказала Вера.

За улыбкой Народного мелькали новые лица. Теперь он состоял не только из ожиданий, но и из воспоминаний о том, чего люди хотели бы ожидать.

Эраст поднялся к трибуне.

— Кто дал вам право говорить от имени народа?

— Народ.

— Какой?

Народный широко повёл рукой.

— Весь.

В этот момент земля задрожала.

Из-за горизонта подошло нечто огромное. Оно имело миллионы ног, голосов и лиц, но двигалось как один человек, которому все одновременно подсказывали направление.

На груди у него висела табличка: «НАРОД. ЛИЧНАЯ ЯВКА».

— Вызывали? — спросило существо.

Народный отступил.

— Я представляю вас.

— Кого именно?

— Всех.

Одна половина лиц засмеялась. Другая обиделась. Третья потребовала сначала определить, сколько у народа половин.

Панкрутий поклонился существу.

— Мои верные подданные!

Миллионы голосов ответили:

— Мы вас впервые видим.

Августа назвала его великим народом империи.

— Какой? — спросило существо. — У нас разные языки, память и границы.

Постоянный показал тома подписей.

— Вы избирали меня.

Одна рука Народа взяла том. Все подписи оказались его собственной.

Алгоритм просканировал существо.

— Слишком высокая вариативность. Рекомендуется оптимизация.

Народ выдернул у него вилку.

— Уже пробовали.

Лампочка погасла.

Эраст подошёл ближе.

— А вы можете говорить одним голосом?

— Можем, — ответило существо хором. — Но тогда большинство слов будет чужим для большинства ртов.

— Зачем пришли?

Народ начал спорить сам с собой.

Одни хотели порядка. Другие свободы. Третьи порядка для соседей и свободы для себя. Одни требовали сильного руководителя, другие — чтобы он никому не мешал. Некоторые пришли просто посмотреть.

— Мы хотим, чтобы вы решили, чего мы хотим, — наконец сказал общий голос.

— Не буду.

— Тогда зачем вы нужны?

— Возможно, не нужен.

Существо зашаталось. Ни один правитель прежде не допускал, что народ способен обойтись без него, особенно публично.

— Но кто понесёт ответственность? — спросили тысячи голосов.

— Каждый за своё решение.

Народ задрожал сильнее. Миллионы рук выпустили одну общую табличку.

Огромное тело начало распадаться на отдельных людей, драконов, городских духов, рек и теней.

Они падали на площадь, оглядывались и впервые не могли спрятаться внутри общего слова.

— Я не весь народ, — сказал пекарь.

— И я, — сказала учительница.

— Я даже не всё болото, — пробулькнуло Полболота.

Каждый сохранил голос, но потерял право выдавать его за всеобщий.

Народный Эраст стал прозрачным.

— Вы уничтожили народное единство.

— Нет, — сказал Эраст. — Вернул ему лица.

Первый После Себя подошёл к бывшим частям Народа.

Среди них он увидел женщину с древним шрамом на лбу. Шрам имел форму его каменного топора.

— Я помню тебя, — сказала женщина.

Старик опустил оружие.

— Ты не можешь. Это было в начале.

— Начало дольше всего не кончается.

Глава шестьдесят шестая

Первый правитель и первый избиратель

Женщину звали Аста. Фамилий в её время ещё не придумали, потому что люди и без них знали, кто кому должен.

Она села напротив Первого После Себя.

— Ты сказал племени, что соседи идут нас убивать.

— Они шли.

— Ты сказал выбрать одного защитника.

— Иначе мы бы спорили.

— Мы выбрали тебя.

Старик крепче сжал топор.

— Я спас всех.

— В тот день.

— А потом защищал дальше.

— От тех, кто хотел выбрать другого.

Бывшие правители окружили их. Панкрутий слушал как родословную власти, Августа — как документ о первичном праве завоевания, Постоянный уже искал место для своей подписи.

Эраст спросил:

— Что именно сказало племя?

Аста закрыла глаза.

— «Веди нас до рассвета».

Первый После Себя вздрогнул.

— Нет. Они сказали: «Веди нас».

— До рассвета, — повторила Аста. — Ты не услышал последние два слова. Или не захотел.

Над площадью появился первый приказ. Он был выцарапан не на бумаге, а в воздухе: «ВЕДИ НАС ДО РАССВЕТА».

Последние два слова почти стёрлись.

— Вот откуда взялась пожизненная власть, — сказала Вера. — Из пропущенного срока.

Тарас посмотрел на Подписантова.

— А я всегда говорил: читайте мелкий шрифт. Особенно когда его ещё не изобрели.

Первый После Себя поднялся.

— Я не мог уйти. После рассвета пришли новые угрозы.

— И каждому следующему рассвету ты находил врага, — сказала Аста.

— Без меня племя распалось бы.

— Оно выросло. А ты продолжал считать его племенем.

Каменный топор стал тяжёлым. В нём хранились все приказы, которыми временная защита продлевала себя.

Панкрутий коснулся топора. От него к короне побежала трещина.

Августа отступила, но трещина перескочила на её карту.

Тома Постоянного раскрылись. Во всех подписях проступили два забытых слова: «до рассвета».

Алгоритм включился от остаточного страха и выдал:

— Обнаружена ошибка исходных данных. Бессрочное полномочие создано из временного.

Народный Эраст попытался забрать первый приказ.

— История не может зависеть от воспоминания одной женщины.

— Поэтому вы веками зависели от забывчивости одного мужчины, — ответила Вера.

Эраст подошёл к Первому После Себя.

— Вы были первым правителем?

— Да.

— Значит, она была первым избирателем.

Бывшие правители зашумели. Признание первого избирателя было опаснее любой революции: если власть однажды дали, её можно было и забрать.

Аста протянула руку.

— Рассвет давно наступил.

Старик смотрел на топор.

— А если снова придут соседи?

— Тогда мы снова решим.

— Без меня?

— Вместе с тобой. Но не вместо нас.

Первый После Себя отдал ей топор.

Аста положила его на землю. Оружие превратилось в обычный камень.

Первый приказ дописал последние слова и погас.

Корона Панкрутия раскололась. Карта Августы рассыпалась на множество настоящих стран. Урна Постоянного выплюнула единственный бюллетень. Алгоритм запросил согласие пользователя и впервые не нашёл пользователя по умолчанию.

Народный Эраст исчез почти полностью. Осталась одна улыбка.

— Вы думаете, всё закончилось? — спросила она. — Люди забудут срок. Они всегда забывают срок.

— Тогда придётся напоминать, — сказала Софья.

Улыбка растворилась.

Бывшие правители перестали быть правителями. Кто-то стал человеком, кто-то портретом, кто-то немедленно начал искать новую должность.

Панкрутий взял корзину с картошкой.

— Куда нести?

— На кухню, — сказала Антонина Марковна.

Августа складывала карты так, чтобы ни одна не накрывала соседнюю.

Постоянный подошёл к окну и впервые не стал закрывать его перед уходящими.

Эраст поднял с земли простой камень.

Под ним лежала маленькая металлическая пластинка.

На ней было выгравировано: «МАНДАТ ПЕРВОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ. ВЫДАН ДО НАЧАЛА ВЛАСТИ. ОТЗЫВ НЕ ПРЕДУСМОТРЕН».

— Как мандат мог появиться раньше власти? — спросил Фёдор.

Дом тихо ответил:

— Потому что сначала появился тот, кто говорил за других. А уже потом — тот, кто ими правил.

Пластинка нагрелась в ладони Эраста.

На обратной стороне проступило его имя.

— Выбрось, — сказала Вера.

Эраст бросил мандат в огонь.

Огонь погас.

Пластинка осталась лежать среди холодных углей.

И из неё донёсся очень старый голос:

— Депутат Кунилин. Первое заседание ещё не начиналось.

Часть девятая

Заседание до начала времени

Глава шестьдесят седьмая

Повестка дня, которой ещё нет

Голос из металлической пластинки повторил приглашение.

— Депутат Кунилин. Первое заседание ещё не начиналось.

— И не начнётся, — ответил Эраст.

— Возражение включено в повестку.

На пластинке появилась первая строка: «1. О НЕВОЗМОЖНОСТИ НАЧАЛА ЗАСЕДАНИЯ».

— Я не предлагал вопрос.

Появилась вторая строка: «2. ОБ ОТКАЗЕ АВТОРА ОТ СОБСТВЕННОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ».

Тарас заглянул через плечо.

— Осторожнее. Ещё пара возражений — и вас выберут председателем комитета по борьбе с собой.

Пластинка развернулась в длинный стол. Стол вытянулся через комнату, пробил стену и ушёл в темноту, существовавшую раньше Дома.

Вдоль него возникли каменные сиденья. На каждом было выцарапано имя, но письменность ещё не договорилась, как выглядеть, поэтому имена шевелились.

Дом осторожно потрогал стол стеной.

— Он старше меня.

— Насколько? — спросила Софья.

— Тогда дверей ещё не было. Люди просто уходили.

На дальнем конце стола горел костёр. Возле него сидел человек в шкуре, с глиняной печатью на груди.

— Кворума нет, — сказал он. — Можно начинать.

— Кто вы? — спросил Эраст.

— Безымян Отчегович Представляющий.

— Отчегович?

— От чего нашли, от того и отчество.

Безымян постучал по столу костью.

— Первое заседание объявляется продолжающимся.

— Оно же не начиналось.

— Поэтому не могло закончиться.

Вера взяла Эраста за руку.

— Если войдёшь, пластинка попробует сделать тебя частью начала.

— А если не войду?

Стол придвинул ближайшее каменное сиденье.

— Начало станет частью нас, — сказал Эраст.

Фёдор положил деревянный меч поперёк порога.

— Пойдём вместе.

— Заседание допускает только представителей, — сообщил Безымян.

— Они представляют себя.

— Самопредставительство не предусмотрено. Человек не может говорить за себя: он заинтересован.

Тарас кивнул.

— Разумно. Лучше поручить это тому, кому всё равно.

Софья ударила в безголосый колокольчик. Над каждым появилось слово «ПРИСУТСТВУЕТ».

Безымян нахмурился.

— Кто подтвердил полномочия?

— Они сами пришли, — сказала Софья.

— Опасный прецедент.

Все шагнули вдоль стола.

Темнота сомкнулась за ними. Дом остался далеко впереди, потому что в этом времени направления ещё не распределили обязанности.

По дороге им встречались пустые каменные места. Одно представляло охотников, которых съел зверь. Второе — соседнее племя, ещё не знавшее о переговорах. Третье — будущие поколения, не подавшие возражений по причине нерождения.

— Удобный состав, — заметил Тарас. — Никто не перебивает.

У костра лежала повестка дня. Это была чистая шкура.

— Что обсуждаем? — спросил Эраст.

— Всё, — ответил Безымян.

— А конкретно?

— Конкретного ещё не существует. Мы должны сначала разрешить ему возникнуть.

Огонь выплюнул искру. На шкуре проступила строка: «О НАЗНАЧЕНИИ ТОГО, КТО БУДЕТ РЕШАТЬ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ».

Все пустые места повернулись к Эрасту.

Глава шестьдесят восьмая

Человек, за которого решили

Эраст отодвинул каменное сиденье.

— Не сяду.

— Записать как согласие стоя, — велел Безымян.

— Не записывать.

— Записать как особую форму согласия без записи.

Тарас поднял руку.

— А можно я буду вести протокол?

— Вы умеете писать?

— Нет.

— Подходите. Письменность не должна влиять на объективность.

Ему выдали плоский камень и острый камень. Тарас положил первый на второй и объявил рабочее место подготовленным.

Эраст посмотрел на пустые сиденья.

— Кого вы представляете?

Безымян указал в темноту.

— Человека.

— Какого?

— Обычного.

— Имя?

— Если дать ему имя, придётся учитывать особенности.

Вера подошла к одному из мест. На камне сохранился отпечаток ладони.

— Он сидел здесь?

— Нет. Место сидело за него.

Фёдор приложил свою руку к отпечатку. Из темноты донёсся сонный голос:

— Я не просил.

Все каменные сиденья заскрипели.

— Постороннее вмешательство представляемого! — объявил Безымян.

— Пусть войдёт, — сказал Эраст.

— Нельзя. Тогда он перестанет нуждаться в представителе.

Софья ударила в колокольчик. Звука не было, но отпечаток ладони оторвался от камня и пополз по столу.

Он привёл их к маленькой яме возле костра.

В яме спал человек, укрытый общим благом.

Общее благо оказалось тяжёлой шкурой. На ней были вышиты солнце, стадо, полные корзины и люди, одинаково довольные настолько, что не имели лиц.

Эраст снял шкуру.

Человек открыл глаза.

— Уже утро?

— Несколько тысяч лет как.

— Тогда я опоздал на собрание.

— За вас всё решили.

— Удобно.

Он попытался встать, увидел пустое место и насторожился.

— А что решили?

Безымян перечислил: кто поведёт людей, кому принадлежит огонь, где пройдёт граница, сколько будущего можно занять у нерождённых и кто имеет право объяснять остальным их молчание.

— Я против, — сказал человек.

— Поздно. Ваше отсутствие обеспечило единогласие.

— Я спал.

— Уважительная причина не отменяет результата.

Тарас постучал камнем о камень.

— Предлагаю записать, что он проснулся.

На плоском камне сама появилась трещина. Она имела форму слова «ПРОТИВ».

Костёр заметался.

Пустые места начали терять имена.

— Нельзя будить представляемого во время действия мандата! — закричал Безымян.

— Почему?

— Он может не согласиться.

— Разве не для этого собрание?

— Собрание нужно, чтобы его согласие имело правильную форму.

Человек вылез из ямы.

— Меня зовут Тихон.

— Фамилия? — спросил Тарас.

— Ещё не придумали.

— Счастливый период.

Тихон сел на своё каменное место. Оно тут же раскололось пополам: одна половина продолжала представлять его, другая оказалась занята им лично.

— Возник конфликт полномочий, — сказал Безымян.

— Между мной и мной?

— Между вами настоящим и вами правильно выраженным.

Тихон посмотрел на Эраста.

— А вы кто?

— Человек, которого тоже пытаются выразить правильно.

— Получается?

— Пока сопротивляюсь.

Тихон встал рядом с ним.

— Тогда я тоже.

Глава шестьдесят девятая

Кворум из одного молчания

Пробуждение Тихона поставило заседание под угрозу.

Для принятия решений требовалось молчаливое большинство. Теперь один из молчавших начал говорить и испортил статистику.

Безымян пересчитал пустые места.

— Присутствуют отсутствующие охотники, отсутствующее соседнее племя, отсутствующие потомки и отсутствующий Тихон.

— Я здесь, — сказал Тихон.

— Поэтому ваше отсутствие присутствует особенно заметно.

Тарас попытался вести протокол. Каждый раз, когда он ударял камнем, от плиты откалывался новый пункт.

Первый кусок означал «за». Второй — «против». Третий случайно попал Безымяну по ноге и был признан эмоциональным выступлением.

— Кворум есть? — спросил Эраст.

— Кворум — это достаточное количество тех, кто не успел уйти до принятия решения.

— Сколько нужно?

— Больше половины.

— Половины чего?

Безымян посмотрел в темноту.

— Этого ещё не определили.

Тарас поднял обломок.

— Предлагаю считать половиной всех, кто поместился за столом.

Стол немедленно удлинился.

— Возражаю, — сказал Тарас.

Стол стал ещё длиннее.

— Чем больше говоришь, тем дальше большинство, — заметила Мира.

Вера положила ладонь на стол.

— А если считать только тех, кого касается решение?

На пустых местах появились лица будущих людей. Их были миллиарды. Стол провалился под собственным кворумом.

Фёдор удержал край деревянным мечом.

— Нельзя собрать всех будущих.

— Поэтому мы говорим за них, — сказал Безымян.

— Но вы не знаете, чего они захотят.

— Они ещё не знают сами. Наше преимущество очевидно.

Софья посмотрела на лица детей, взрослых, стариков и тех, чьи миры ещё не возникли.

— Пусть хотя бы могут отказаться потом.

— Позднейший отказ разрушит первоначальную определённость.

— Значит, определённость важнее людей?

— Люди меняются. Определённость надёжнее.

Тихон снял с себя остаток общего блага и бросил на стол.

— Я отказываюсь от вашего решения сейчас.

Одна сторона стола исчезла.

Пустые места посыпались в темноту, продолжая числиться присутствующими.

Безымян торопливо объявил перерыв.

— Перерыв требует решения кворума, — напомнил Эраст.

— Тогда заседание продолжается в состоянии перерыва.

Тарас закончил протокол. На камне было много вмятин и одна понятная фраза: «НИКТО НЕ СОГЛАСИЛСЯ, НО ВСЕ УЧТЕНЫ».

— Отличный документ, — сказал Безымян. — Именно так и выглядит единство.

Эраст перевернул камень. На обратной стороне обнаружилась гладкая поверхность.

— А здесь что?

— Мнения, не вошедшие в протокол.

— Здесь ничего нет.

— Они изложены кратко.

Тихон провёл пальцем по гладкому камню. Проявились тысячи царапин — возражения тех, кто не умел писать, не мог прийти или родился слишком поздно.

Все царапины складывались в один вопрос: «ПОЧЕМУ ЗА НАС РЕШИЛИ ДО НАС?»

Костёр погас.

В темноте голос Безымяна звучал менее уверенно.

— Потому что кто-то должен был принять первый закон.

— Какой? — спросил Эраст.

Огонь вспыхнул снова.

На чистой шкуре появилась надпись: «ЗАКОН О ВОЗНИКНОВЕНИИ ЗАКОНА».

Глава семидесятая

Закон о возникновении закона

Первый закон состоял из одной строки: «СКАЗАННОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЕМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДЛЯ ПРЕДСТАВЛЯЕМЫХ».

— Удобно, — сказал Тарас. — Можно больше ничего не писать.

Безымян поднял глиняную печать.

— После принятия этой нормы возникнут остальные.

— А до принятия почему вы имеете право её принимать? — спросила Вера.

— На основании будущих законов.

— Их ещё нет.

— Поэтому они не могут возражать.

Эраст взял шкуру. Буквы были тёплыми и слегка шевелились, выбирая, кого обязать.

— Если мы не примем закон?

— Тогда никто не сможет принять следующий.

— И что случится?

Безымян растерялся.

— Неизвестно. Такого ещё не было.

— Потому что ничего ещё не было, — напомнил Фёдор.

Тарас предложил проверить. Закон отложили на одну минуту.

Минута не наступила: времени требовалось правовое основание.

— Видите! — сказал Безымян. — Без закона невозможно даже ждать.

Антонина Марковна, которая каким-то образом пришла следом с кастрюлей, поставила её возле костра.

— Суп и без закона остывает.

Время смутилось и начало двигаться, чтобы не спорить с очевидным.

— Незаконное течение времени, — прошептал Подписантов.

— Зато по часовой стрелке, — сказал Тарас.

Эраст зачеркнул слово «обязательно» и написал: «действует, пока представляемый согласен».

Закон зашипел.

— Условие разрушает представительство, — сказал Безымян.

— Нет. Ограничивает.

— Ограниченная власть не сможет защитить людей.

Тихон спросил:

— От кого?

— От тех, кто не признаёт её власть.

— То есть от людей?

— От неправильной части.

Софья добавила вторую строку: «СОГЛАСИЕ МОЖНО ОТОЗВАТЬ».

Шкура попыталась свернуться и спрятать поправку.

Фёдор прижал её мечом.

Мира написала: «РЕШЕНИЕ ИМЕЕТ СРОК».

— Какой? — спросил Тарас.

— Пока не изменились обстоятельства.

— Они меняются всё время.

— Поэтому решения тоже должны.

Вера дописала: «ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ОБЯЗАН ВЕРНУТЬ ГОЛОС».

Буквы первого закона начали спорить между собой. «Представитель» не хотел возвращать, «голос» не хотел принадлежать, «обязан» требовало отдельного закона о собственной обязательности.

Безымян ударил печатью.

— Голосование!

Пустые места проголосовали «за». Присутствующие люди — «против». Будущие лица потребовали времени на ознакомление, которого закон ещё не разрешил.

— Большинство за первоначальную редакцию, — объявил Безымян.

— Пустые места не могут голосовать, — сказал Эраст.

— Они представляют молчание.

— Молчание не означает согласие.

Впервые за заседание никто не ответил.

Это молчание было настоящим. Оно не принадлежало представителю, не имело печати и ничего не обещало.

Шкура побелела.

На ней остались только поправки.

— Первый закон отклонён, — сказал Тихон.

— Тогда законов не существует! — вскричал Безымян.

Антонина Марковна разлила суп.

— Ложки не хватило. Передайте соседу.

Люди передали ложку друг другу без закона, указа и ответственного министерства.

Безымян смотрел на них с ужасом.

— Но как вы определили порядок?

— Договорились, — сказал Эраст.

Из темноты донёсся треск.

Не принятый первый закон не исчез. Он встал на ноги и пошёл искать время, в котором его всё-таки приняли.

Глава семьдесят первая

Депутат раньше народа

Закон шёл вдоль стола, оставляя за собой государства.

Там, где его буквы касались камня, возникали границы, должности и люди, обязанные помнить, что всё создано ради них.

— Остановите его! — сказал Фёдор.

Безымян заслонил закон.

— Нельзя. Это основа истории.

— Истории, которая ещё не началась?

— Лучшие основы закладывают заранее.

Эраст догнал шкуру и схватил за край. Закон потянул его за собой.

На мгновение он увидел тысячи времён: советы старейшин, троны, парламенты, комитеты, пустые кресла. В каждом кто-то вставал и произносил: «Люди хотят», не спросив людей.

Все эти голоса сходились к Безымяну.

— Вы первый депутат, — понял Эраст.

— Нет. Я первый Представляющий.

— Кого вы представляли?

— Племя.

Тихон подошёл ближе.

— Наше племя отправило тебя к соседям просить вернуть стадо.

— Я провёл переговоры.

— Ты предложил объединить племена под своим руководством.

— Это усиливало позицию.

— Чью?

Безымян потрогал глиняную печать.

— Общую.

Тихон снял с его груди пластинку. Под ней обнаружилась верёвка, уходившая в темноту.

На другом конце верёвки стоял один испуганный мальчик.

— Кто это? — спросила Софья.

— Посыльный, — сказал Тихон. — Его отправили сказать соседям одно предложение.

Мальчик держал деревянную дощечку. На ней было нацарапано: «ВЕРНИТЕ НАШИХ КОЗ».

— Вот первый мандат, — сказала Вера.