Czytaj książkę: «Зорге»

 
О беспощадный рок!
Под этим славным шлемом
Теперь сверчок звенит¹.
 

Басё Мацуо. Шлем Санэмори

© Куланов А. Е., 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019

Предисловие

Когда мне предложили написать новую биографию Рихарда Зорге для издательства «Молодая гвардия», я поначалу ответил отказом и согласился лишь спустя почти год раздумий. Причина нерешительности была проста: слишком уж «неподъемным» казался герой. Сколько всего написано о Зорге, сколько разных авторов брались за перо, пытаясь создать его образ, сколько существует отдельных направлений, по которым вели свою работу настоящие зоргеведы – можно ли одолеть этакую махину одному человеку? И все-таки в конце концов я решился, сознательно рискуя получить упреки в некомпетентности, односторонности или еще в чем-нибудь. Сказал «да» потому, что мне самому вопросы о Зорге задавали и задают довольно часто, и далеко не на все из них мне удавалось ответить не поверхностно и с достаточной степенью уверенности. Я видел, да и теперь то и дело наблюдаю, как многие люди, изначально настроенные к этому герою вполне благожелательно, читая о нем, не могут распутать сюжетов, скрученных в биографии этого человека, разобраться в море книг, в котором, к сожалению, слишком много «макулатуры», не могут выкарабкаться из позднейших попсовых наслоений в его жизнеописании, где миф соседствует с полуправдой, ложью и легендой, и с разочарованием бросают это занятие. Мне захотелось помочь им, помочь самому себе разобраться в истории великого шпиона, и я принялся за работу.

Моментально возникла новая проблема: как писать, что писать? Некоторые знакомые, узнавшие о том, что я «взялся за Зорге», задавали мне один и тот же простой вопрос: «Ну, хорошо, что решился, но ведь тема избитая. Ты не историк разведки, не имеешь доступа к секретным материалам, не можешь опубликовать какую-нибудь хоть плохонькую, но сенсацию. Что о Зорге можно сказать новенького?» Спасибо всем, кто задал мне этот вопрос, потому что ответ на него: «А что вы знаете о Зорге “старенького”?» – стал вторым шагом на пути к этой книге.

Я приступил к чтению бесконечного списка литературы о Зорге и пришел в ужас: оказалось, что основная масса книг представляет собой бесконечные перепечатки лишь нескольких, отнюдь не многочисленных, добросовестных исследований, большая часть которых написана еще в середине прошлого века. В этом «стареньком» оказалось чертовски сложно разобраться из-за позднейших многотонных спекуляций на тему «советского Джеймса Бонда» авторов, бессовестно цитировавших настоящих исследователей-зоргеведов безо всяких ссылок на первоисточник. Стало понятно, что моя задача будет заключаться не столько в нахождении каких-то новых сведений, сколько в очищении и выстраивании стройной вереницы фактов и, по возможности, бесспорных свидетельств, раскрывающих судьбу Зорге максимально четко, точно, беспристрастно. Итак, моей главной задачей стало написание понятной биографии Рихарда Зорге.

Это не значит, конечно, что книга, которую вы держите в руках, идеальна и объективна – нет. Всякое повествование одного человека о другом всегда субъективно и предвзято. Надеюсь, что каждый читатель, испытывая к моему герою свою меру симпатии или антипатии, создаст индивидуальный образ Зорге. Я лишь постарался, в меру своих скромных сил и способностей, помочь такому читателю «раскопать» в хаосе фактов и вымыслов, свидетельств и сплетен подлинные сведения о жизни Рихарда Зорге – с опорой на те материалы, которые мне самому, как автору, кажутся наиболее заслуживающими доверия. Я постарался дать ссылки на все более или менее важные цитируемые документы и мнения, чтобы выполнить еще одну существенную задачу этой книги: точно указать первоисточники наших знаний о Зорге. Неправильно, несправедливо и недопустимо молчаливое использование этих работ позднейшими компиляторами без ссылок на них и часто с раскачиванием цитат – думаю, Зорге это не понравилось бы.

Немецкий исследователь Юлиус Мадер написал замечательную книгу о своем полусоотечественнике, в которой, естественно, особое внимание уделил германской составляющей биографии Рихарда Зорге. Британские исследователи Фредерик Дикин и Георг Стори постарались взглянуть на дело Зорге максимально объективно, активно используя при этом материалы американского разведчика Чарлза Уиллоуби, работавшего в послевоенные годы в Токио с японскими документами. Бывший советский военный разведчик и связной Зорге Сергей Леонидович Будкевич сосредоточился на материалах следствия и суда по делу группы Зорге – его работу на эту тему можно считать непревзойденной по сей день. Воспоминания его коллеги Михаила Иванова не столь фундаментальны, но интересны и порой даже лиричны. Замечательный японовед Юрий Владимирович Георгиев постарался досконально разобраться в коминтерновской карьере Зорге и в его деятельности как япониста, а его коллега более молодого поколения – Василий Элинархович Молодяков с характерной для него тщательностью и широким взглядом на проблему отдельно занимался геополитической ипостасью нашего героя. Публицист Владимир Чунихин постарался подойти к истории Зорге и всему о нем написанному с максимальной непредвзятостью, заострив в своей работе (к сожалению, опубликованной только в Интернете) внимание на особо важных биографических моментах, позволяющих под новым ракурсом взглянуть на сложные эпизоды в жизни Зорге и переосмыслить их. На рубеже веков вышел в свет сборник «неизвестных документов» группы Зорге из архивов ряда российских ведомств (составитель Андрей Фесюн). Наконец, в последние годы историк военной разведки Михаил Алексеев опубликовал три настолько объемных и поистине всеобъемлющих тома, посвященных деятельности Зорге в Китае и Японии, что их можно заслуженно считать лучшим энциклопедическим изданием по данной тематике.

В представленной биографии на все упомянутые и многие другие труды приведены ссылки, и заинтересованный читатель может выбрать, с какими исследованиями стоит ознакомиться подробнее, тем более что формат данного издания ограничивает возможность охватить в повествовании все, что известно о Зорге, даже если писать исключительно о нем. Но ведь он никогда не работал один. Увы, несмотря на то, что в книге, конечно же, идет речь о многих его ближайших друзьях и рьяных противниках, заданный объем работы начисто исключал возможность рассказать в подробностях, а иногда и просто упомянуть многих из тех, кто окружал Зорге в последние 20 лет его жизни. Мне приходилось безжалостно отбрасывать многие второстепенные сюжетные линии и отрезать от канвы повествования характеристики многих персонажей этой драматической истории. Чтобы понять, со сколькими людьми Зорге связывали отношения, достойные стать темой отдельного повествования, достаточно будет сказать, что во время работы в Китае его агентурная сеть включала более девяноста человек, с большинством из которых он был знаком лично. Я лишь постарался по максимуму охватить воспоминания о самом герое, в разное время публиковавшиеся в различных изданиях, дабы с помощью людей, смотревших ему в глаза, воссоздать его портрет – ведь это книга о Зорге, а не о его группе.

В книгу включено множество цитат не только в качестве единственного способа создания документального, а не художественного произведения с опорой на свидетельства очевидцев, факты и документы. В ситуации ограниченного объема цитирование позволяет, как мне кажется, ярче представить богатый и противоречивый исторический фон, на котором не протекала, а бурлила, билась и выплескивалась из берегов жизнь талантливого, честного, неистового и беспокойного, невероятного, но замечательного человека – Рихарда Зорге. Человека, который родился одиночкой, бунтарем, но хотел служить обществу. Который всю жизнь искал таких же, как он сам, потерпел поражение, но умер, так и не разочаровавшись в людях.

Я искренне и глубоко благодарю всех, кто помогал мне в работе над этой книгой: Павла Дмитриевича Белика, Георгия Борисовича Брылевского, Андрея Викторовича Варламова, Сергея Викторовича Гришачева, Константина Александровича Залесского, Марию Кирилловну Залесскую, сотрудников Государственного музея политической истории России Оксану Алексеевну Алексееву, Оксану Олеговну Зайцеву, Ирину Сергеевну Лукашову, Валентину Михайловну Ушакову, Светлану Андреевну Ходаковскую и многих, многих других людей, которые сделали возможным появление этой книги.

Отдельная благодарность моему постоянному редактору Марии Николаевне Бересневой, проверившей многие факты, на которые у автора «не хватало рук», и выполнившей массу переводов с немецкого языка.

Перевод с японского воспоминаний подруги Зорге Исии Ханако осуществила Анна Борисовна Делоне, за что автор особенно признателен ей и надеется, что с ее помощью русскоязычный читатель еще познакомится с этой, пока не опубликованной на русском языке, биографией полностью – мы все ждем этого.

Все японские и китайские фамилии и имена приводятся по дальневосточной традиции: сначала фамилия, затем имя, за исключением нескольких случаев в цитировании документов. Весь курсив в тексте – авторский, другие выделения текста оговорены особо.

Во всех цитатах сохранены орфография и пунктуация оригинала.

Глава первая
Беспокойное семейство

Сегодня, когда имя Рихарда Зорге известно во всем мире, приходится сталкиваться порой с самыми необычными суждениями о его биографии. Одно из них таково: Зорге – великий… азербайджанский разведчик ХХ века. В самом деле, сегодня уже не все задумываются над тем, что никакого государства Азербайджан во время рождения Зорге на свете еще не было, а вот то, что будущий великий шпион появился на свет именно в Баку – столице современного Азербайджана, знает каждый. Но как вообще он там оказался, точнее, каким ветром занесло его родителей в Закавказье? Надо сказать, история эта сама по себе непростая, отчасти даже детективная. Разумеется, она уже привлекала внимание и многочисленных авторов во всем мире (как правило, никогда не бывавших в Баку), писавших биографии знаменитого разведчика, и местных краеведов, для которых эта тема – редкая возможность выйти со своими изысканиями на международный уровень. Возможно, поэтому в первом случае чаще всего описываются нефтяные богатства Каспия, а во втором – детали проживания семьи Зорге в Баку. Если же мы сложим усилия этих исследователей, то сможем узнать много интересного о славном германском роде Зорге вообще и о его закавказской ветви в частности. И пусть не вводит читателя в заблуждение почти библейское перечисление предков нашего героя – оно имеет свой смысл. Стоит лишь набраться терпения, и станет понятно, как оказались связаны судьба советского разведчика и провизорско-духовная карьера его пращуров.

Сама по себе фамилия Sorge (так она пишется по-немецки) имеет значение «забота», «тревога», «беспокойство о ком-нибудь». Происходило беспокойное семейство Зорге из Восточной Тюрингии, имперского княжества Шварцбург-Рудольштадт, где располагался небольшой городок Витгендорф. В этой местности многие семьи издавна занимались сбором лекарственных растений, которые потом соответствующим образом обрабатывали и торговали снадобьями по всей Тюрингии и Саксонии. К одной из таких семей относились и Зорге, род которых можно проследить до XVII столетия².

Прапрапрадед нашего героя – Иоганн Михаэль Зорге был сыном провизора из Шварцбурга и сам стал местным фармацевтом, а один из его сыновей – Георг Вильгельм, родившийся в 1797 году в Шильдау, в Саксонии, получил богословское образование и место пастора в Чорневице, к востоку от Лейпцига. В 1825 году Георг Вильгельм числился священником в евангелической общине Святой Марии в Шильдау, а позже служил в общинах Бетау и Наудорфа округа Торгау.

Пастором Зорге оказался неспокойным. В Бетау он неосторожно выразил симпатии сектантам-квакерам, что не вызвало радости у церковного начальства. Более того, пастор почувствовал вкус к публичным выступлениям не под сводами храма, а на городских площадях, и когда в начале 1848 года до Саксонии докатилось эхо европейских революционных событий, Вильгельм Зорге вместе с сыновьями радостно приветствовал перемены. Пастор, как можно прочесть в мемуарах еще одного известного Зорге, Фридриха Альберта Адольфа, двоюродного деда нашего героя, «активно участвовал в революционном движении в нашем родном округе между Эльбой и Мульдой в Саксонии, он был одним из популярнейших ораторов во время народных собраний на рынках и площадях». Одно время даже его дом в Чорневице использовался подпольщиками в качестве перевалочного пункта для тайной переправки революционеров из Восточной Европы во Францию. Причем переправляли их по секретному «метро» – подземной железной дороге, которую мятежники построили сами и где дом пастора Зорге служил одной из станций³. Бурную деятельность первого бунтаря из рода Зорге смогла прервать лишь смерть в 1887 году. Он был погребен в городе, связанном с именем другого возмутителя германского спокойствия – Мартина Лютера – в Виттенберге.

Старший сын пастора родился 5 апреля 1825 года в Бетау и получил имя Готхольд Вильгельм. Придерживавшийся передовых для своего времени взглядов отец дал сыну имя в честь немецкого драматурга XVIII века Готхольда Эфраима Лессинга – масона, одного из основоположников немецкой классической литературы, тоже бывшего сыном священнослужителя. Готхольд Вильгельм Зорге выбрал традиционную семейную профессию. Он окончил медицинское отделение Университета Эберхарда и Карла в Тюбингене и стал дипломированным врачом-хирургом, кандидатом медицины и, отказавшись от государственной службы, заимел частную практику все в том же саксонском городке Шильдау, неподалеку от крепости Торгау. Готхольд Вильгельм был женат дважды. Мы ничего не знаем о первой его жене, а в 1851 году он сочетался законным браком в Берлине с дочерью фармацевта Магдаленой Наталией Мюллер. Там же, в Берлине, чета завершила свой земной путь.

Сын хирурга Густав Вильгельм Рихард Зорге родился 6 апреля 1852 года в городке Веттине на реке Зале в Саксонии-Анхальт. Там, в общине Веттина сохранились документы и о крещении, и о смерти этого человека, а в других общинах Саксонии и Тюрингии с немецкой тщательностью сберегаются материалы о других предках советского разведчика, ибо Густав Вильгельм Рихард Зорге – отец нашего героя – Рихарда Зорге.

Но, кроме старшего сына, ставшего врачом, у пастора Готхольда было еще двое наследников. Средний сын Герман Генрих родился 4 сентября 1826 года в Бетау и стал столяром-краснодеревщиком. Будучи еще молодым человеком, он участвовал в вооруженном восстании в Бадене, но затем занялся торговлей, поселился в Бадене, оттуда переехал в Мюнхен, а после и вовсе отправился в Америку, где в 1913 году тихо скончался в возрасте восьмидесяти семи лет в городке Рингвуд, штат Нью-Джерси.

Младший – Фридрих Альберт Адольф родился 9 ноября 1828 года в Бетау. Именно этого своего предка знаменитый разведчик уважал особо, называя его на склоне собственного жизненного пути просто Адольфом Зорге. Резко выраженная у обоих фамильная черта – беспокойство за весь род человеческий – крепко сблизила юного Рихарда и его двоюродного деда, хотя последний, конечно, и не знал о преклонении перед ним внучатого племянника. Фридрих Адольф, получивший музыкальное образование, обожающий классика Бетховена и своего современника Вагнера, не смог найти себя в преподавании музыки в тихом саксонском городке. Бунтарский дух отца-пастора привел Фридриха Адольфа к местным революционным группам, о чем стало известно властям. Бывший учитель музыки стал организатором восстаний жителей Бадена и сам с оружием в руках оказывал сопротивление прусской армии, направленной на подавление мятежа. Когда мятеж все же был подавлен, в 1849 году сын пастора был назван в числе заговорщиков и заочно приговорен к смертной казни. Заочно, потому что он не стал ждать развития событий и кинулся в бега. Сначала его следы нашлись в Швейцарии, но и там властям не захотелось связываться с опасным музыкантом. Поэтому Зорге пришлось отправиться в Бельгию, а оттуда он перебрался в Британию. Именно там в 1852 году судьба свела его с другим невольным мигрантом из континентальной Европы – Карлом Марксом.

Только что обосновавшийся в Лондоне автор «Манифеста Коммунистической партии» в то время как раз приступил к обоснованию своей теории о неизбежной победе рабочего класса во всем мире. Неясно, встречался ли в Лондоне Фридрих Адольф Зорге с ближайшим соратником Маркса Фридрихом Энгельсом – последний работал в тот период в торговой компании в Манчестере. Но слышать о нем от Маркса Зорге должен был обязательно. И всё же знакомство, пусть и половинчатое, с будущими лидерами мирового коммунистического движения изменило всю дальнейшую жизнь сына пастора и серьезно повлияло на судьбу еще не родившегося тогда Рихарда. Из Лондона Фридрих Адольф отправился на пароходе в Америку, где спустя пять лет стал основателем и лидером Американского коммунистического клуба – предтечи Коммунистической партии Соединенных Штатов.

В будущем беспокойный учитель музыки вошел в число важнейших сотрудников 1-го Интернационала, в котором организовал его американские секции, а в 1872 году он был избран секретарем Генерального совета, базировавшегося в Нью-Йорке. Еще в 1868 году сам Маркс писал о Зорге: «Рекомендуем г-на Зорге всем друзьям Международного товарищества рабочих и одновременно уполномочиваем его действовать от имени и в интересах этой организации»⁴. Международное товарищество рабочих – это 1-й Интернационал. Полвека спустя, в команде уже 3-го Интернационала, за счастье мирового пролетариата будет бороться его внучатый племянник. Но пока, после раскола первой организации, Фридрих Адольф Зорге занялся созданием Социалистической партии Соединенных Штатов, написал несколько книг по теории рабочего движения, став ближайшим сотрудником для его лидеров – Фридриха Энгельса, Августа Бебеля и Вильгельма Либкнехта.

Краевед Тамара Филипповна Гумбатова приводит отрывок из статьи Франца Мэринга, опубликованной в «Die Neue Zeit» в октябре 1906 года, характеризующий Фридриха Адольфа Зорге как деятеля, «всегда полного энергии и непоколебимой верности своим идеалам. Это был человек почти застенчивой скромности. Но при этом он не только не боялся никаких жертв, но даже имел потребность ставить свои идеалы впереди собственного “Я”. Он пользовался безграничным доверием лучших из величайших борцов, стоящих в первых рядах освободительного движения»⁵.

Его потомок таких деталей, очевидно, не знал, и в автобиографии, написанной перед началом работы в московском штабе Коминтерна, историю рода сформулировал кратко: «Семья моего отца является семьей потомственных интеллигентов и в то же время семьей со старыми революционными традициями. И мой родной дед, и оба моих двоюродных деда, в особенности Фридрих Адольф Зорге, были активными революционерами накануне, во время и после революции 1848 года»⁶. Не вполне понятно, о каком революционном прошлом своего деда-хирурга писал Рихард. Возможно, в его семье существовали рассказы о тайной революционной деятельности или, по крайней мере, симпатии к ней со стороны Готхольда Вильгельма Зорге. «Я знал, что мой дед участвовал в рабочем движении, но я знал также, что взгляды моего отца были диаметрально противоположны взглядам деда», – продолжал Зорге в так называемых «Тюремных записках». Но кого он имел в виду: родного деда или двоюродного? Дальнейшие упоминания арестованного разведчика о своем знаменитом предке наводят на мысль, что все-таки двоюродного. Судите сами: рассказывая о попытке неудачной вербовки в лагерь социалистов их лидером Филиппом Шейдеманом, Рихард Зорге замечал, что она была предпринята с использованием имени двоюродного деда: «…не хочу ли я, как потомок Адольфа Зорге, примкнуть к движению (социалистов, а не коммунистов. – А. К.), но я, конечно, решительно отказался». Еще позже, осенью 1923 года, Рихард встретился в Германии с Давидом Борисовичем Рязановым – одним из авторитетнейших русских социалистов, основателем и директором московского Института К. Маркса и Ф. Энгельса. Кто-то из членов делегации, которую возглавлял Рязанов (не исключено, что он сам, и уж во всяком случае это было сделано с его ведома), попросил Зорге «собрать информацию о политическом литературном наследстве Адольфа Зорге, который работал секретарем I Интернационала, созданного Марксом». К этому предложению присовокуплялось и еще одно, куда более серьезное: «Рязанов пригласил меня в этот институт [Маркса и Энгельса], но руководители Германской коммунистической партии тогда не отпустили меня»⁷. Непонятно, передал ли в итоге Рихард Зорге что-либо из архива своего двоюродного деда Рязанову или нет, но де-факто первый вербовочный заход к нему из Москвы был совершен под прикрытием близости внучатого племянника идеям своего предка.

Еще одна загадка связана с документами, найденными, по мнению Фредерика Дикина и Георга Стори, при обыске у Зорге во время его ареста в 1941 году: это было «брачное свидетельство брата его деда по отцу Георга Вильгельма Зорге, родившегося в Торгау»⁸. Предположение авторов о том, что документ мог понадобиться при вступлении Рихарда Зорге в нацистскую партию, звучит вполне обоснованно. Непонятно только, о ком именно из родственников идет речь, но, скорее всего, это не двоюродный дед, а прадед – тот самый беспокойный пастор из Шильдау, что действительно родился недалеко от Торгау и которого трудно было бы упрекнуть в симпатиях коммунистическим идеям из-за давности лет. Тем более что семью самого Рихарда и потомков деда-социалиста, умершего в 1906 году в американском штате Нью-Джерси, практически ничего не связывало. «Наша семья была несколько чуждой для клана Зорге»⁹, – вспоминал разведчик в тюрьме, и это отчуждение, возможно, было вызвано слишком долгим пребыванием отца Зорге в России.

Известно, что, когда Густаву Вильгельму Рихарду Зорге пришло время выбирать профессию, он отказался учиться на медика. Не пошел он и по духовной стезе. Гуманитарное образование, которое предпочел его дядя Адольф, тоже не прельстило юношу. Догадываясь о том, как с изобретением парового двигателя изменится в ближайшем будущем жизнь, молодой Зорге решил стать инженером и взялся изучать горное дело. Тогда в Саксонии было еще немало шахт, уголь добывали постоянно растущими темпами, и такая работа представлялась перспективной. Густав Вильгельм работал в научной библиотеке горного управления в родном Веттине, прошел практику на местной каменноугольной шахте, располагавшей передовым по тому времени оборудованием, но вскоре стало очевидно, что горная промышленность Германии стоит на грани краха, и, по мнению целого ряда историков, Зорге отправился за океан, в Америку¹⁰.

Существует, однако, интересная версия о том, что «Америкой» для Зорге-старшего могла стать… Россия. По сведениям журнала «Нефтяное дело» за 1908 год, в 1875 году 23-летний Густав Вильгельм окончил академию и прибыл не в Нью-Йорк, а в Малороссию, где поступил на службу в технический отдел Харьковско-Николаевской железной дороги. По данным этого специализированного издания, в Харькове молодой немец пробыл два года и, очевидно, использовал это время и для изучения русского языка. Во всяком случае, когда он в 1877 году прибыл в Баку, то представлялся уже вполне по-русски: Рихард Васильевич, в документах добавляя к этому «он же Вильгельмович»¹¹. Итак, отца «нашего» Рихарда Зорге в России, в Баку, тоже звали Рихардом.

Работать он приехал в место, которое справедливо называли «нефтяным Клондайком». За недели здесь делали состояния, за день их теряли. Тысячи рабочих шли сюда пешком из России и Ирана, десятки и сотни инженеров и предпринимателей неслись в Русское Закавказье в вагонах первого, второго, третьего класса, спешили, боясь не успеть запрыгнуть в буквальном смысле в счастливый вагон, добирались, как могли, искатели приключений всех сортов. В краю, где лишь три процента населения были грамотными, выходцы из Швеции братья Нобель создали крупнейшую компанию с нефтяной вертикалью власти. «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» делало всё: искало нефть, бурило скважины, добывало нефть, перерабатывало ее, перевозило и продавало. Организовано это было на максимально высоком для конца XIX века технологическом уровне. И, если в 1872 году, за год до прихода Нобелей, здесь за год накачали десять тысяч тонн «черного золота», то в 1880-м здесь работало уже 195 (!) нефтеперегонных заводов, дававших миллион тонн очищенного продукта. По Каспию ходил первый в мире нефтеналивной танкер «Зороастр», на участке Балаханы – Черный город работал первый в стране нефтепровод, а построенные там же цилиндрические нефтехранилища оказались и вовсе первыми в мире. Так что для толкового немецкого инженера работы здесь было невпроворот.

Другое дело, что быт, пресловутая суровая проза жизни на бакинских «нефтяных приисках», скорее устрашал, чем манил. Побывавший здесь в 90-х годах XIX века Максим Горький живописал увиденное: «Нефтяные промысла остались в памяти моей гениально сделанной картиной мрачного ада. Эта картина подавляла все знакомые мне фантастические выдумки устрашённого разума, все попытки проповедников терпения и кротости ужаснуть человека жизнью с чертями, в котлах кипящей смолы, в неугасимом пламени адовом.

…Я увидел вершины вышек, воткнувшиеся в дым, мне именно так и показалось: над землей образована другая земля, как бы второй этаж той, на которой живут люди, и эта вторая земля, расширяясь, скоро покроет небо вечной тьмой. Нелепое представление усилилось, окрепло при виде того, как из одной вышки бьет в тучу дыма фонтан черной грязи, точно землю стошнило и она, извергая внутреннее свое, расширяет дымно-масляную крышу над землей…»¹² Что и говорить, картина страшная, но, напомню, Рихарду Васильевичу было всего 25 лет, когда он сюда приехал, и все эти ужасные визуальные эффекты не должны были смутить предприимчивого немца.

Молодой инженер устроился на работу в качестве нефтяного мастера в механических мастерских Отто Ленца, располагавшихся в поселке Сабунчи, что километрах в двадцати от Баку. Два немецких мастера быстро нашли общий язык и в жизни, и в работе. Вместе работали над «расширителем Зорге – Ленца», нефтяным топливом для пароходов, другими проектами. К 1883 году оба уже так прижились в Баку, что, в отличие от намного раньше обрусевшего Людвига Нобеля, считались здесь не иностранцами, а своими – русскими – инженерами. С 1879 года Рихард Васильевич Зорге стал членом Бакинского отделения Русского технического общества, основанного все тем же Нобелем, и примерно в это же время женился. Неизвестно, когда точно это произошло, но уже в начале 1880 года у Зорге и его супруги – лютеранки Анны Керн родился сын Вальтер Зорге. Нам также неизвестно, что случилось дальше, но 1 ноября 1882 года Вальтер умер, а уже 24 апреля следующего года Рихард Васильевич сочетался вторым браком с русской подданной, православной Ниной Семеновной Кобелевой. Венчание прошло в Николаевском соборе в Баку, а невесте только за четыре дня до свадьбы исполнилось 16 лет.

Нина Кобелева происходила из рода казенных крестьян Рязанской губернии и имела трех сестер и двух братьев: Екатерину, Ольгу, Дарью, Константина и Тимофея. Так что русская родня нашего героя была не менее многочисленна, чем германская, и по сей день в нашей стране живет очень много дальних родственников знаменитого разведчика, и время от времени в прессе появляются сообщенные ими детали жизни семей Зорге и Кобелевых столетней давности.

К тому времени Зорге окончательно обосновался в Сабунчах, где построил дом на берегу соленого озера и по-прежнему работал с Отто Ленцем в мастерских напротив местной железнодорожной станции. В 1890 году купил там участок земли, примерно тогда же – землю под дачу в поселке Аджикенд, где летом было прохладно, в 25 километрах от города Гянджи (в те годы – Елизаветполя). Дом отстроили к 1893 году. Как сказали бы сегодня, окреп и бизнес Рихарда Васильевича. Немецкий инженер стал здесь не просто своим, но и очень уважаемым человеком в Баку, много занимался не только профильной – инженерной работой, но и благотворительностью, и обустройством общественной жизни на западноевропейский манер. Добился утверждения поста мирового судьи в Балахано-Сабунчинском районе, участвовал едва ли не во всех крупных мероприятиях этого главного индустриального района Закавказья. Так что «русская история» семьи Зорге оказалась много крепче и в разы длиннее, чем до сих пор было принято об этом думать. В общей сложности на три десятилетия Рихард Васильевич оказался связан с Баку, с Азербайджаном, с Российской империей. Три десятилетия жил не только заботой о собственной прибыли, но и о развитии науки и техники в этой стране и даже участвовал в съезде нефтяников, проходившем под лозунгом: «Мы осветим весь мир и смажем всю Европу!», где выступил против американского проекта экспорта нефти из Баку, полагая, что «нефтепровод должен служить непременно развитию нефтепромышленности внутри России и не способствовать вывозу нефти за границу».

В доме у озера 19 февраля 1884 года родился и первый ребенок Рихарда Васильевича и Нины Семеновны – Вильгельм. В будущем он примкнет к немецким социал-демократам, и о его судьбе после Второй мировой войны ничего не известно. 7 января 1886-го на свет появилась дочь Маргарита. 9 июля 1887-го родился второй сын – Герман, который проживет спокойную жизнь (насколько это было возможно в Европе ХХ века) инженера-химика и скончается в Майнце в 1958 году. 17 января 1889 года – вторая дочь, Наталия. 21 июня 1890-го – третий сын, Георгий (о нем, как и об остальных членах семьи Зорге, практически ничего не известно), а 20 июня 1892-го – четвертый, Мартин. 31 августа 1893 года родилась третья дочь, Анна. 4 октября 1895 года на свет появился пятый сын – Рихард Зорге.

Как ни странно, до сих пор не понятно до конца, как на самом деле звали будущего разведчика и где именно он появился на свет. Известно, что он любил, когда его называли Ика. Скорее всего, это детское имя – сокращение от сложного «Рихард», которое трудно было выговаривать маленькому ребенку и которое со временем настолько «прилипло» к нему, что стало вторым именем. Несколько странно, что взрослый Зорге подписывался так, в том числе в официальных документах: I. K. Sorge, Ika Sorge, Ika-Richard. В некоторых документах, в том числе коминтерновских, он то Ика Рихардович, то Рихард Рихардович. Впрочем, в европейских языках, и немецкий – не исключение, имя не является такой жесткой языковой нормой, как в русском. Человек может называть себя так, как он хочет, в том числе и в некоторых официальных документах. Нам хорошо знаком этот прием по некоторым актерам, часто использующим в качестве собственного бренда уменьшительные или детские имена: Чак, Джонни, Денни и т. д. Нашему герою, похоже, очень нравилось его детское имя, и он охотно использовал его как свой «бренд» вплоть до середины 1930-х годов¹³.

Есть и другая версия происхождения имени «Ика» в документах. Как полагает Тамара Гумбатова, это могло быть связано с лютеранской традицией давать ребенку несколько имен. Ведь и отца нашего героя звали «в три приема»: Густав Вильгельм Рихард. Возможно, имя, данное его сыну при крещении, тоже звучит как, например, Иоганн Карл Рихард. Но до сих пор запись о крещении младшего Зорге не найдена (его братья и сестры были крещены кто в лютеранской, кто в православной церкви), и пока нам остается только гадать, как и почему точно Ика стал Рихардом (или наоборот), и что все это значит.

Известно, что семья Зорге подолгу жила в «летнем имении», на даче, построенной, как мы помним, незадолго до рождения Рихарда-мадшего, и это неудивительно. Дача была настолько хороша, что о ней даже написала местная газета: двух-трехэтажное строение из десяти комнат, с прекрасным видом на лесистые горные окрестности и водопроводом, способная вместить до сорока человек. Но действительно ли там родился Рихард Рихардович, по-прежнему неизвестно¹⁴. Впрочем, так или иначе, это территория Российской империи, ставшая в 1991 году частью независимого Азербайджана. Так что в каком-то смысле Рихард Зорге действительно – великий азербайджанский разведчик. Во всяком случае, прекрасный памятник ему сооружен в Баку по праву, и Азербайджан имеет все законные основания гордиться таким земляком.

В год рождения своего девятого ребенка Рихард Васильевич был переизбран членом «Технической по охранению бакинских нефтяных промыслов комиссии». Переизбрали его и в следующем, 1896 году, стал он членом комиссии и в 1897-м, когда отметил двадцатилетие своей деятельности в Баку. По сведениям Юлиуса Мадера, это стало пределом физических возможностей работы Рихарда Васильевича в Закавказье. Здоровье 45-летнего инженера дало сбой, это совпало со смертью его матери в Берлине и необходимостью вступления в наследство. На рубеже 1897–1898 годов было принято решение о переезде в Германию. В газеты дали объявления о продаже имущества Зорге, в том числе и дачи в Аджикенде. 3 марта земля и дом в поселке Сабунчи «ушли» за 95 тысяч рублей серебром. Механический завод удалось продать только под залог почти в 200 тысяч рублей. Дачу продать не удалось вовсе, и еще два года она сдавалась в безвозмездное пользование летней колонии женского бакинского училища. В апреле 1898 года семья Зорге покинула Баку. Рихарду-младшему в то время не исполнилось еще и трех лет.

Глава вторая
Германский путь

«До войны я провел достаточно благополучное детство, присущее классу зажиточной буржуазии. Наша семья не испытывала никаких материальных затруднений. Однако кое в чем я отличался от обычных сверстников. Я остро переживал, что родился я на Южном Кавказе и был привезен в Берлин в очень раннем возрасте»¹⁵, – вспоминал Зорге. Его благополучное немецкое детство началось в приличном берлинском пригороде Ланквиц, на Моцартштрассе, 29, – в доме, который бывший бакинский инженер, а ныне директор банка при «Германско-русском обществе по импорту нефти» Рихард Васильевич Зорге купил для своей семьи¹⁶. Параллельно с кредитно-финансовой деятельностью банкир продолжал заниматься инженерной работой, с научной точки зрения описав и обосновав три способа добычи нефти: тартальный, насосный и компрессорный, – и предпринимательством. Деловые связи с Россией не прерывались, и летом – осенью 1899 года, а затем и в 1900 году Рихард Васильевич побывал в Одессе и Баку в служебных командировках¹⁷. Дача в Аджикенде все еще принадлежала семье, и Зорге снова передал ее на лето в безвозмездное пользование женскому училищу. Ее так и не удалось продать, а в 1904–1905 годах Зорге-старший постарался свернуть все свои дела на Кавказе из-за обострившейся революционной обстановки в этом регионе. Возможно, именно неприятности, связанные с Россией, тревога за судьбу дела, подвергавшегося серьезной опасности из-за революционных мятежей, приблизили и конец инженера Зорге. «Отец был ярым националистом и империалистом и всю жизнь не мог избавиться от впечатлений, полученных в молодости при создании Германской империи во время войны 1870–1871 годов. Он всегда сохранял в памяти потерянные за рубежом капитал и социальное положение», – писал о нем знаменитый сын, забывая при этом, что, несмотря на потерянные капиталы, их семья, мягко говоря, не бедствовала даже в голодные годы мировой войны. «Потерянные за рубежом» – это в России, но социальное положение берлинского директора банка вряд ли можно считать менее высоким, чем у инженера из захудалого азиатского поселка Сабунчи. Нельзя не заметить, что и распространенные рассказы о том, что в семье Зорге были два языка общения – русский и немецкий, что дома часто вспоминали жизнь в России, ничем не подкреплены и, скорее, опровергаются дальнейшей биографией нашего героя, чем подтверждаются ею. Например, в личном деле ответственного сотрудника Коминтерна Рихарда Зорге-младшего упомянуто, что он свободно говорит по-немецки, по-французски и по-английски, а вот по-русски – только читает¹⁸.

Так или иначе, но, как сообщил об этом бакинский журнал «Нефтяное дело», «1 декабря 1907 года в возрасте 55 лет в Берлине в Гросс-Лихтенфельде от инсульта скончался старый бакинский техник, инженер-механик Рихард Васильевич Зорге»¹⁹. Полгода спустя его старший сын Вильгельм, верный сыновнему долгу, издал отдельной книгой научные труды Рихарда Зорге-старшего. Это случилось в то же самое время, когда Рихард-младший впервые столкнулся с революционным движением на своей второй родине.

К 1902 году семья Зорге переехала в берлинский район Штеглиц, на Гогенцоллернштрассе, 5. Здесь Рихард пошел в реальное училище, причем в 1908 году стал второгодником, но не по причине недобросовестности в занятиях, а из-за болезни. Впрочем, и с учебой было не все гладко. «…у меня в детстве была одна странная особенность, – вспоминал Зорге: я отличался от обычных детей, как и все мои братья и сестры. Я был плохим учеником, недисциплинированным в школе, упрямым, капризным, болтливым ребенком. По успехам в истории, литературе, философии, политологии, не говоря уже о физкультуре, я был в верхней половине класса, но по другим предметам ниже среднего уровня. В 15-летнем возрасте у меня очень развился интерес к Гёте, Шиллеру, Лессингу, Клопштоку, Данте и другим произведениям (так в тексте. – А. К.), а вдобавок пристрастился, даже не понимая ничего, к истории, философии и Канту. Из истории мне особенно полюбились периоды Французской революции, Наполеоновских войн и эпоха Бисмарка. Текущие германские проблемы я знал даже лучше, чем обычные взрослые люди. В течение многих лет я детально изучал политическую ситуацию. В школе меня даже прозвали премьер-министром».

Считается, что именно тогда и там, около 1910 года, бывший бакинец, ученик старших классов реального училища Рихард Зорге (отныне под этим именем мы будем иметь в виду только его) впервые определяется со своими политическими пристрастиями. Конечно, это был еще в значительной степени детский выбор, возможно, окрашенный элементами конфликта ребенка из благополучной буржуазной семьи с недостаточно «передовым», по его мнению, отцом. Возможно. Тем более что и до Германии докатывались слухи о неудавшейся революции в стране, откуда, за исключением отца, была родом вся семья Зорге. И первым склонность к участию в борьбе за расшатывание существующего строя проявил вовсе не младший Рихард, а его брат Вильгельм – тот самый, что почтительно издал труды отца. «Мой старший брат стал левым экстремистом. Я помню, что у него были крайне анархистские наклонности, сформировавшиеся под влиянием трудов Ницше и Штейнера. Я долгое время был членом атлетической ассоциации рабочих и поэтому у меня были с рабочими постоянные связи. Но как у школьника, у меня не было никакой четкой политической позиции. Я был заинтересован только в приобретении политических знаний и совсем не думал этим определить как-то свою личную позицию, да и возможностей так поступать не было», – писал Зорге в воспоминаниях.

Процесс самоопределения и выработки личной позиции затянулся на несколько лет. Толчком для окончательного решения стал крупнейший мировой кризис – Первая мировая война. Для семьи Зорге, далеко не в последнюю очередь для Рихарда, которому в 1914 году исполнилось 19 лет, это был кризис особого рода: на полях сражений не на жизнь, а на смерть сошлись две его родины. Выбор, за кого воевать, не стоял: Рихард был гражданином Германии и настоящим берлинцем. Но интересно, что Бакинское уездное по воинской повинности присутствие (выражаясь современным языком – военкомат) среди лиц, подлежащих призыву для исполнения воинской повинности в 1913–1914 годах, разыскивало сына инженера-механика Р. В. Зорге – Мартина, одного из старших братьев Рихарда²⁰. По извечной российской рассеянности забыли вычеркнуть убывшего в Европу призывника? Рихард же пришел в аналогичный прусский «военкомат» сам, добровольно.

Летом 1914 года он возвращался с каникул, проведенных в Швеции. Юноша-переросток, вынужденный два года просидеть в пятом классе, по возрасту подходил в рекруты, несмотря на неоконченное училище, и был рад этому. Ему хотелось воевать, стать героем, страдать, может быть, даже умереть во имя Великой Германии. Он был просто мальчишкой – сильным, смелым и не слишком разумным в силу своего возраста. Ультрапатриотические настроения (по отношению ко второй родине, конечно) быстро затмили недавние модные размышления о социальной справедливости. Император Вильгельм обратился с воззванием к народу, в котором требовал защитить родину от коварного врага. Задуматься не было ни времени – оно было заполнено поглощением пропаганды, ни сил – они были сломлены пропагандой, ни желания – оно было подменено пропагандой, и Зорге отправился на войну с радостью и искренним энтузиазмом.

«Не сообщив в школу и не сдавая выпускных экзаменов, я тут же подал заявление в армию и поступил на военную службу. Если говорить о причине, побудившей меня решиться на такое бегство, то это горячее стремление приобрести новый опыт и освободиться от школьных занятий, желание освободиться от бездумной и совершенно бессмысленной жизни 18-летнего юноши, а также всеобщий ажиотаж, порожденный войной. Я не советовался ни со старшими, ни с матерью, ни с другими родственниками (отец умер в 1911 году²¹). Сразу же после начала войны я прошел неполную шестинедельную подготовку на учебном плацу под Берлином, и тут же был отправлен в Бельгию, и принял участие в сражении на реке Изер. Можно сказать, что это был период перехода “из школьной аудитории на поле сражений”, “со школьной скамьи на бойню”».

Принятую в кайзеровской армии «неполную подготовку» Рихард прошел в запасном батальоне 91-го пехотного полка. Помимо упражнений на плацу, остальное обучение тоже было несложным: «Пулю в лоб французу, штык – Ивану в пузо!» Вкупе с непритязательной, а оттого извечно верной идеологической парадигмой «Сила дает право» и слоганом, еще не ставшим строкой гимна «Германия превыше всего», этого должно было хватить новобранцам на первое время боев. Медлить было нельзя: война быстро становилась позиционной, невыгодной Германии, зажатой фронтами с востока и запада. Поэтому, получив азы примитивной «науки побеждать», добровольцы прямиком отправились собственно «на бойню». В составе специального студенческого батальона (!) 3-го полка полевой артиллерии одного из резервных корпусов 4-й армии Зорге оказался в Бельгии, где 16 октября началась битва при Изере, закончившаяся две недели спустя затоплением приморской части этой страны и стоившая сторонам потерями более 100 тысяч человеческих жизней.

Воспоминания об увиденном и пережитом уже никогда не могли стереться из памяти выживших там. Так формировалось настоящее фронтовое братство людей, навсегда запомнивших номера своих подразделений и частей, лица и клички командиров, особенности театров военных действий. Эта память и это братство еще должны были сослужить Зорге особую службу два десятилетия спустя, когда он будет общаться в Токио с такими же, как он, ветеранами Первой мировой, хотя и не бывшими, как он, солдатами и фельдфебелями, а офицерами и генералами, но все же фронтовиками. Всех их будет роднить память об ужасах войны, о собственной беспомощности перед лицом смерти, о подвигах одних и трусости других. Тогда среди них еще не было критического разделения по политическим убеждениям, и солдаты высказывали свои взгляды на справедливость простыми и доступными им методами. «До войны политической жизни не знал. Когда поступил в армию, действовал не политически, а лично выступал: бил фельдфебелей…»²² Зорге еще не понимал, что он сам, как и эти избитые им фельдфебели – лишь пушечное мясо, впервые попавшее в мясорубку под Диксмёйде 29 октября 1914 года, осознание этого придет позже. Кстати, там же и в этот же день в составе 16-го Баварского резервного пехотного полка боевое крещение принял австрийский доброволец Адольф Гитлер. В образовавшихся после прорыва дамб холодных болотах «десятки тысяч плохо обученных молодых солдат под командованием пожилых офицеров-резервистов, не имеющих фронтового опыта, без достаточной поддержки артиллерии, были посланы на верную смерть. Приказ Фалькенхайна – храбро атаковать, невзирая на потери, стал распиской командования в собственной беспомощности»²³.

Рихарду повезло: он вышел из первой в своей жизни серьезной переделки живым и здоровым. Более того, он уже тогда начал понимать, в какой ад попал, следуя лишь собственному желанию и милитаристской пропаганде. Позже он напишет об этом: «Это кровопролитное, ожесточенное сражение впервые возбудило в сердцах – моем – моих товарищей-фронтовиков – первую, а потому особенно глубокую психологическую неуверенность. Наше горячее желание драться и искать приключений было быстро удовлетворено. Потом наступило несколько месяцев молчаливых раздумий и опустошения»²⁴. Эти несколько месяцев Рихард провел относительно спокойно: часть была отведена в резерв, потом на переформирование, затем вернулась на фронт и участвовала в затяжных позиционных боях.

«Я предавался всевозможным размышлениям, вытягивая из головы все свои исторические познания. Я осознал, что участвую в одной из бессчетных европейских войн и воюю на поле сражения, имеющем историю в несколько сотен или даже тысяч лет. Я думал: как бессмысленны эти бесконечно повторяющиеся войны! Сколько раз до меня немецкие солдаты сражались в Бельгии, стремясь вторгнуться во Францию! И наоборот, сколько раз войска Франции и других стран делали здесь то же, надеясь разгромить Германию. Знает ли кто из людей, какой же смысл в этих войнах прошлых времен?

Я старался осознать мотивы, которые лежали в основе новой агрессивной войны. Кто заново проявляет интерес к этим землям, шахтам, промышленности? Кто стремится захватить подобную добычу, невзирая на любые человеческие жертвы? Никто из моих товарищей – простых солдат и не думал о каких-то аннексиях и оккупации. Никто даже и не знал, для чего все эти наши усилия. Никто не знал истинных целей войны, и тем более никто не разбирался в вытекающем отсюда ее глубинном смысле. Большинство солдат были людьми среднего возраста, рабочими и ремесленниками. Почти все из них были членами профсоюзов, а большое число – сторонниками социал-демократии. Но только лишь один человек из них был действительно левым. Это был пожилой каменщик из Гамбурга, и он тщательно скрывал свои политические взгляды, не раскрываясь ни перед кем. Мы подружились с ним. Он рассказывал о своей жизни в Гамбурге, о своем опыте преследований и безработицы. Он был первым пацифистом, которого я встретил. Погиб он в бою в начале 1915 года, а вскоре после этого и я был впервые ранен. Уже сразу после начала войны я заметил, что мы, простые солдаты, и офицеры живем совершенно отдельной жизнью. За пределами службы мы имели очень мало контактов с офицерами. Офицеры общались только с офицерами. Я совсем не мог иметь чувства какой-то глубокой привязанности к ним»²⁵.

Рихард был молод, он вырос в богатой буржуазной семье, знал мало горя и не был готов к таким потрясениям. Будучи всего лишь солдатом, он оказался во власти унтеров и офицеров, многие из которых явно уступали ему в интеллекте, знаниях, понимании природы войны, но при этом самое дорогое, что у него было – его жизнь во многом зависела от них. Это казалось диким и страшным парадоксом. Любой нормальный человек в такой ситуации либо ломается, либо пытается найти выход из нее. И здесь в каком-то смысле нашему герою повезло. Весной или в начале лета 1915 года Зорге был ранен. Характер его ранения неизвестен, но молодому солдату было присвоено звание ефрейтора и дана возможность прохождения лечения в госпитале родного Ланквица.

В больничной палате Рихард познакомился с другим фронтовиком – Эрихом Губертом Корренсом. Судя по всему, этот солдат тоже придерживался левых взглядов. Воспоминания о боях, о неравенстве между офицерами и солдатами, а главное, размышления о бессмысленности войны обрели в пригороде Берлина новую остроту. Оказалось, что здесь, вдали от фронта, от смерти, крови и грязи, все тоже далеко не благополучно. «В стране становилось все труднее сохранять нормальный уровень жизни. Все определялось двумя вещами: дефицитом и черным рынком. Но если были деньги, на черном рынке можно было купить все что угодно. Бедняки возмущались. Того воодушевления и духа самопожертвования, которые были в начале войны, больше не существовало. Начались обычные для военного времени спекуляции и подпольные сделки, а угар милитаризма постепенно стал улетучиваться. Напротив, полностью раскрылись чисто империалистические цели – прекращение войны в Европе путем достижения корыстных целей войны и установления германского господства»²⁶.

Выйдя из госпиталя, Рихард попытался вернуться к нормальной жизни. Используя время, отпущенное ему на реабилитацию после ранения, он сумел подготовиться к вступительным экзаменам в Берлинский университет имени Фридриха Вильгельма и, успешно сдав их, поступил на медицинский факультет. Поистине, у этого парня уже тогда были видны непреклонный характер и умение собрать волю в кулак. Рихард начал ходить на лекции и… растерялся. Все еще нося нашивки ефрейтора, он чувствовал себя военным и числился в своем подразделении. Учеба в университете резко контрастировала с тем, что он только вчера видел на фронте и чего он никак не мог забыть. К тому же ум пытливого молодого берлинца занимали вопросы, бесконечно далекие от медицины: политика, экономика, социальные конфликты. Преодолеть внутренний раздрай ему удалось, как тогда казалось, самым простым способом: Рихард вернулся в окопы, не дожидаясь конца отпуска.

На этот раз фронт был Восточным. В Галиции Зорге предстояло воевать против русских, против своей родины, против родины матери. Несмотря на это, Рихарду поначалу казалось, что выбор сделан правильно. Германские войска бодро продвигались вперед, его захватила общая эйфория успеха, но… вскоре наступление было остановлено и, как и на западе, началась затяжная позиционная война. Сидение в окопах вновь стимулировало общий пессимизм, и снова проблема была разрешена самым кардинальным способом, и опять не по воле нашего героя. В начале 1916 года Зорге был ранен осколком русского снаряда и отправлен в тыловой госпиталь на излечение.

«Возвратившись на родину после длительной трудной поездки через оккупированную Германией русскую территорию, я увидел, что положение в стране критическое. Через семьи моих товарищей-фронтовиков я знал людей различных классов. Среди них были семьи простых рабочих, относящиеся к средней буржуазии мои родственники, состоятельные друзья, поэтому я мог достаточно хорошо наблюдать экономическое положение различных социальных слоев. Буржуазия постепенно опускалась на положение пролетариата, но пыталась как-то избежать своей судьбы, цепляясь за теорию о моральном превосходстве Германии. Я не мог без отвращения относиться к тому, что делалось высокомерными и невежественными представителями так называемого “германского духа”».

Во время повторного знакомства с госпитальным распорядком в образе мыслей Зорге происходит заметная перемена. Он уже не просто удивляется кризису, в который погрузилась во время войны его вторая родина – прошло слишком мало времени, чтобы он успел забыть увиденное в Берлине летом 1915-го. На этот раз Рихард пытается – в силу своих знаний, опыта и возможностей – анализировать то, что произошло, и понять, почему это произошло. Он начинает прислушиваться не только к госпитальным разговорам раненых солдат, но и ищет новые источники информации, что хорошо видно из его воспоминаний: «…среди политических лидеров появились люди, которые начали испытывать беспокойство в отношении войны. Это явилось результатом того, что внутренняя и внешняя политика стала жесткой и жестокой. Иными словами, реакция и империализм вовсю подняли голову. Я убедился, что Германия не может предложить миру ни новых идей, ни новых каких-либо действий, но и Англия, и Франция, и другие страны мира также не имеют возможностей внести свой вклад в дело мира. Никакие дискуссии о духовности и высоких идеалах не могли поколебать моей убежденности. С тех пор я не воспринимал всерьез утверждения об идеях и духе, которыми якобы руководствуются ведущие войну народы, независимо от их расы».

Государство еще пыталось вернуть контроль за настроением своего когда-то верного солдата так, как оно это делало (и успешно, в массе своей) с другими жертвами войны. Пока Рихард лежал в госпитале, пришел приказ о производстве его в унтер-офицеры 43-го резервного полка полевой артиллерии. За проявленное мужество его наградили Железным крестом 2-й степени. Не следует, однако, переоценивать значимость этой награды: за годы Первой мировой войны она стала самой массовой и вручалась около пяти миллионов раз при том, что после мобилизации 1914 года численность армии не достигала четырех миллионов.

Значительно важнее было то, что Зорге наконец-то получил – с «наисердечнейшим благословением Королевской экзаменационной комиссии» – аттестат зрелости, несмотря на так и не оконченное из-за войны училище, и с вполне приличными оценками. Теперь он мог правильно оформить свое поступление на медицинский факультет университета, но делать это пока не торопился. Его мысли вновь заняла политика: «Моя неудовлетворенность выросла по сравнению с периодом первой моей реабилитации. И я вновь сразу же добровольно отправился на передний край. Я считал, что лучше сражаться в других странах, чем еще глубже погружаться в болото в своей стране».

Другой страной на сей раз стала Франция. 43-й артиллерийский полк стоял под стенами Вердена, и Зорге прибыл туда в начале широкомасштабной наступательной операции германской армии, вошедшей в историю как «Верденская мясорубка», через которую – убитыми и ранеными «пропустили» около миллиона человек. Неудивительно поэтому, что возвращение Зорге с лечения теперь уже не было отмечено печатью былого оптимизма: «Атмосфера в части стала в целом еще более мрачной, чем раньше. Однако появилось больше людей, проявлявших интерес к проблемам политики и завершения войны. Постепенно укреплялось мнение, что, кроме решительных политических изменений, ничто не может вывести нас из столь тяжелого положения. Я встретил двух солдат, которые были связаны с радикальными политическими организациями Германии. Один из них часто рассказывал о Розе Люксембург и Карле Либкнехте. Однако ни в наших беседах с ними, ни в моих размышлениях проблема прекращения войны не представлялась важной. Гораздо более серьезным был вопрос, как можно было бы устранить причины бессмысленных саморазрушительных и бесконечных войн в Европе. Нам казалось, что эта проблема куда более фундаментальна, чем окончание нынешней войны».

Если, составляя свои «записки» в начале 1940-х годов в тюрьме Сугамо, Зорге не ошибался и точно определил время, когда он задумался над вопросом, не как прекратить войну, а почему она случилась (при ответе на второй вопрос ответ на первый находился автоматически), то мы должны признать, что наш герой был действительно выдающимся человеком с уникальными мыслительными, аналитическими, даже философскими способностями. Зорге в ту пору исполнилось лишь 20 лет. Правда, его разум и чувства были обострены войной, но все равно он оставался еще слишком молод для суждений подобного рода. Ведь даже в стрессовой ситуации боя человек прежде всего думает о том, как прекратить ее, но… «Мы не были трусами, которые боялись бы продолжения войны или не отказались бы от любых средств, чтобы только ее закончить. Для нас было достаточно ясно, что, если только просто бросить оружие, это развяжет руки противникам Германии для достижения их империалистических устремлений. Более важным мы считали глобальное решение проблемы, решение в международном масштабе на длительный срок, но мы еще совершенно не знали способов достижения этого. Мы еще были довольно далеки от левого движения в Германии и других странах».

Кажется, что обостряющаяся ситуация на фронте, напряжение в тылу, опыт дважды раненного солдата разжигали в Зорге какой-то род интеллектуального азарта. И здесь проявляется еще одно его качество, которое потом окажется исключительно полезным в его работе: он умеет слушать и молчать, он азартен, но, как это ни удивительно, одновременно и хладнокровен – он умеет играть нужное лицо. «Политические организации националистического и империалистического толка вели бешеную пропаганду и посылали на фронт несчетное количество пропагандистских листовок. Под их воздействием мы вели оживленные дискуссии. Все эти организации пытались поднять моральный дух солдат, стремясь разъяснить обширные цели Германии в войне и раскрыть каждую из претензий, которые Германия должна предъявить другим странам для обеспечения своего постоянного превосходства. Но фактически результаты были абсолютно иными, чем те, на которые они рассчитывали. Что же касается леворадикальных элементов на фронте и внутри Германии, то их усилия были подобны бензину, который плеснули в огонь. Я обычно молча только слушал подобные дискуссии и иногда задавал вопросы, у меня еще не было какой-либо убежденности, знаний, решений».

Верден не являлся удобным местом для дискуссий, пусть и таких важных. На полосе в 13 километров с обеих сторон лицом друг к другу встали 24 дивизии и около двух тысяч орудий и минометов, включая 420-миллиметровые мортиры. Здесь впервые в истории были массово применены огнеметы, гранатометы и химическое оружие, а германская артиллерия, в том числе 43-й полк, в котором служил Зорге, выпустила по Вердену около 20 миллионов снарядов. Но, когда сам Рихард пришел к выводу, что больше воздерживаться от дискуссии нельзя («…постепенно пришло время, когда надо было отбросить позицию стороннего наблюдателя, которой я придерживался в течение длительного времени, и сделать окончательный вывод»), он снова оказался ранен.

Строго говоря, Зорге едва не погиб. Осколки французского снаряда пронзили его тело, а два из них раздробили кости ноги. По некоторым данным, это случилось, когда Рихард участвовал в разведывательной вылазке своего подразделения, и раненым он провел «в лихорадочном бреду на колючей проволоке» около трех суток²⁷. Так это было на самом деле или нет, но последствия ранения преследовали Зорге всю жизнь. Первая жена Рихарда – Кристина²⁸ вспоминала, что «Рихард воевал; из-за простреленного колена (видимо, все-таки имеется в виду осколочное ранение. – А. К.) он ходил, прихрамывая… Он никогда не мог медленно спускаться по лестнице – бежал вприпрыжку и при этом безжалостно подтрунивал над собой»²⁹. А его токийская подруга Эта Харих-Шнайдер много позже писала, что «Зорге снова и снова начинал рассказывать о Вердене. Это было его душевной травмой»³⁰.

Получивший увечье унтер-офицер Зорге был вынесен с поля боя однополчанами и на санитарном поезде вновь отправлен в тыл. На сей раз не в Берлин, а на восток – в Кёнигсберг. Там, в госпитале в Восточной Пруссии для него навсегда закончился его германский путь и началась биография интернационалиста.

Глава третья
Сложный перелом

По версии Юлиуса Мадера, кости изувеченной ноги Рихарда срастались быстро под благотворным влиянием симпатичной медсестрички-ровесницы, а вот сложный перелом в сознании стал необратим в результате знакомства отца девушки с историей мирового рабочего движения³¹. Якобы родитель девушки, услышав фамилию Зорге, изрядно удивился и сразу вспомнил о хорошо знакомых ему трудах соратника Маркса и Энгельса. В воспоминаниях бывшего больного ничего подобного нет, да и вряд ли он стал бы рассказывать об этом японским следователям и прокурорам. Зорге лишь замечает, что медсестра была умна и интеллигентна и, как и ее отец-врач, оказалась связана с «радикальным социал-демократическим движением».

Конечно, важно не то, была медсестра симпатичной или нет – раненому бойцу, чье тело было прошито осколками, нога подвешена на противовесе над кроватью, и который, по его собственному признанию, испытывал дикие боли, пока что было не до флирта. Гораздо важнее, что именно в кёнигсбергском госпитале двадцатилетний артиллерист «…впервые сумел подробно услышать о революционном движении в Германии, различных партиях и течениях, международном революционном движении». Здесь же Зорге впервые услыхал о Ленине, как об одном из лидеров современного ему социал-демократического движения, скрывающемся в Швейцарии.

От болевого шока после ранения Рихард пришел в себя быстрее, чем от шока психологического, вызванного «верденским адом». С другой стороны, он был морально подготовлен к такому сложному перелому двумя предыдущими ранениями и полутора годами размышлений о причинах войны. Поэтому, как только страшная боль в теле стала стихать, унтер-офицер немедленно погрузился не в госпитальный роман, а в книги, которые медсестра и ее отец тайком приносили ему в госпиталь.

Мысли, сопровождавшие процесс выздоровления, были не новы. Зорге вновь решил обратиться к разбору «коренных проблем империалистической войны». Новым было настроение, возникшее под влиянием чтения марксистской литературы, и связанный с этим подход к ним. Молодой человек и раньше чувствовал в себе силы хлебнувшего горя практика, ощущал бившую через край энергию своего возраста, тягу к знаниям, но не имел самих знаний. Разговоры с такими же, как он, может быть, чуть более образованными, солдатами уже не могли удовлетворить его. По сравнению с «дискуссиями» у стен Вердена, вопросы, на которые теперь с помощью книг искал ответ Зорге, оказывались более сложными, масштабными, значимыми. И появилось новое чувство – амбициозность и уверенность прирожденного лидера, способного проникнуть в суть проблемы и найти способ ее решения: «…уже появилось желание стать апостолом революционного рабочего движения».

Но, чтобы стать апостолом, недостаточно было иметь даже очень твердое стремление к этому. Да и родство с другим, уже состоявшимся «божеством» Интернационала могло тут больше помешать, чем помочь. Надо отметить, молодой Зорге сразу это понял. Поэтому первым, чем он занялся, поставив перед собой столь необычную цель, стало получение специального образования. Разумеется, это невозможно было осуществить легально, но, судя по воспоминаниям героя, друзья-медики постарались решить проблему, начав со знакомства с азами германской философской мысли. «Я впервые взялся за философию, последовательно изучил Канта и Шопенгауэра, обратился к истории, в том числе истории искусств, и, кроме того, у меня появился интерес к экономическим проблемам». Несмотря на боль, грязь, кровь и вонь госпитальной обстановки, представить которую может себе только тот, кто прошел через это, Зорге чувствовал необыкновенное воодушевление. В его жизни наконец-то нашлась цель – настолько великая, что он впервые ощутил возможность или даже необходимость отдать за такую цель эту самую жизнь. Ужасы полутора лет войны привели Зорге на госпитальную койку в Кёнигсберге, а книги, прочитанные там, открыли дорогу к эшафоту токийской тюрьмы Сугамо, а затем и к великой посмертной славе. Вся остальная его жизнь была лишь прохождением этого пути. И как всякую молодость, Зорге вспоминал Кёнигсберг как место, где он «был счастлив как никогда в последние годы. Моя тяга к исследованиям, которая время от времени проявляется и сейчас, сформировалась именно тогда». И это тоже очень важное признание.

Через 25 лет Рихард Зорге станет одним из самых успешных, а через полвека – одним из самых знаменитых разведчиков всех времен и народов. Получится набрать, пожалуй, еще с десяток персонажей, которых можно было бы поставить в один ряд с ним (пусть каждый выберет своих героев сам), но вряд ли найдется еще один человек, пришедший в разведку через желание стать одновременно «апостолом рабочего движения» и исследователем, то есть политиком и ученым. «Премьер-министр», как его называли в школе, Зорге в 1916 году уже был готов возглавить страну. Вот только страны такой не существовало, да и не у одного Рихарда в 20 лет возникло желание изменить мир. Отличие Зорге от многих других сверстников-максималистов заключалось в том, что он решил перевести свои мечты в практическую плоскость, совместив оба желания, и понял, что начать следует с учебы. Вскоре после ареста в 1941 году Зорге скажет японскому следователю, что больше всего хотел бы стать ученым. В 1916 году заменивший выпускной класс реального училища полями боев, инвалид войны Рихард Зорге принялся за науки со свойственной ему энергией.

Науки оказались необычными для студента медицинского факультета, но Рихарду было уже понятно, что с медициной (во всяком случае, в качестве лекаря, а не в качестве больного) его более ничто не связывает, и он постарался сосредоточиться на изучении политологии и экономики начиная с самых древних времен, так как считал, что, только изучив и поняв глубинные причины социальных, экономических и политических изменений в Германии и Европе, он сможет удовлетворить свои интересы в области понимания природы войны и классового неравенства. «Я читал и греческую философию, и оказавшую влияние на марксизм философию Гегеля. Я прочитал Энгельса, а затем и Маркса, [все] что попадало в руки. Я изучал также труды противников Маркса и Энгельса, т. е. тех, кто противостоял им в теории, философских и экономических учениях, и обратился к изучению истории рабочего движения в Германии и других странах мира. В течение нескольких месяцев я приобрел фундаментальные знания и овладел основами практического мышления».

Наступил роковой для всей планеты 1917 год. Газетные статьи становились интереснее, чем книги классиков, и авторы первых легко разрушали незыблемые, казалось бы, истины вторых. Война еще не кончилась, наоборот, в ее орбиту вовлекались новые страны и народы, и ощущение глобальной катастрофы продолжало нарастать. Особенно тяжелое положение оказалось у Германии и Австро-Венгрии: их людские и материальные ресурсы были почти исчерпаны, начался голод, отсутствие топлива привело к транспортному кризису, великие, в недавнем прошлом, державы привели себя на край пропасти.

Зорге вспоминал: «В то время летом и зимой 1917 года я начал особенно остро ощущать, что мировая война бессмысленна и бездумно все обрекает на запустение. С каждой стороны уже погибло по нескольку миллионов человек. И никто не скажет, сколько еще миллионов разделят их судьбу. Хваленая экономическая машина Германии лежала в руинах. Я чувствовал это на личном опыте, ощущая вместе с многочисленными пролетариями голод и растущий дефицит продуктов питания. Капитализм распался на свои составные элементы – анархизм и спекулянтов. Я видел крах Германской империи, которая, как считали, имеет прочный и незыблемый политический фундамент. Господствующий класс Германии, столкнувшись с таким положением, безнадежно растерялся и раскололся как морально, так и политически. В культурном и идеологическом плане нация ударилась в пустую болтовню о прошлом, в антисемитизм или романо-католицизм. И военно-феодальный правящий класс, и буржуазия оказались не способны указать курс для государства и способ спасения его от полного разрушения. И в лагере противников Германии было то же самое. Политические требования, выдвигаемые противниками Германии, и на будущее не оставляли другого способа решения конфликта, кроме применения оружия. Свежая и эффективная идеология поддерживалась революционным рабочим движением, и за нее развертывалась борьба. Эта наиболее сложная, решительная и полезная идеология стремилась устранить экономические и политические причины нынешней и будущих войн путем внутренней резолюции».

Первой не выдержала Россия. Неожиданно для европейского обывателя русский царь Николай II отрекся от престола. Для некоторых участников войны это стало настоящим подарком, а для Германии Февральская революция в России выглядела единственным шансом на выживание. Неудивительно, что не только Зорге, но и многие другие мыслящие молодые люди восприняли это грандиозное социальное потрясение как самый простой и очевидный способ прекращения войны, ведущейся с непонятными целями, но с уже появляющимся на горизонте финалом в виде мировой катастрофы. Вступление в 1917 году в войну на стороне Антанты Соединенных Штатов усугубило положение Центральных держав. Военный исход сражений уже не вызывал сомнений. Оставалось только определиться с политическим устройством мира. На этом фоне во всех странах-участницах особенно обострился интерес к социал-демократическому движению, где идея смены монархий не буржуазными, а пролетарскими республиками завоевывала все новые и новые симпатии.

Следующий этап трагедии – большевистский переворот 25 октября 1917 года в России – надолго расколол мир на две части. Зорге внутренне готов был к такому повороту событий. Он ждал чего-то подобного последние три военных года, и это неудивительно. Сегодняшнему читателю удивительно, наверно, будет другое: за всю свою последующую жизнь Рихард Зорге, так и не ставший премьер-министром настоящего пролетарского государства, не разочаровался в своем выборе, сделанном в военном госпитале в Кёнигсберге. Незадолго до гибели он писал: «Развитие революции в России указало мне путь, по которому нужно идти международному рабочему движению. Я решил не только поддерживать движение теоретически и идеологически, но и самому стать на практике его частью. И с тех пор, какие бы выводы ни делались о моих личных и материальных проблемах, я встал на этот путь. И сейчас, когда третий год идет Вторая мировая война и развязана война между Германией и Советским Союзом, у меня еще более крепнет убеждение, что решение, принятое мною 25 лет назад, было правильным. Я могу так заявить, даже обдумав все, что случилось со мной в течение прошедших 25 лет, и особенно в последний год».

В январе 1918 года унтер-офицер Зорге уволен из армии по состоянию здоровья, из-за ранения – «списан вчистую», как говорили тогда солдаты воевавшей с Германией страны, где он родился. Сама кайзеровская армия имела тогда «состояние здоровья» значительно хуже, чем у нашего героя, и вскоре прекратила свое существование. Хромающий, изрешеченный осколками Зорге, наоборот, был исполнен оптимизма и, вернувшись домой, перевелся с медицинского на философский факультет Берлинского университета имени Фридриха – Вильгельма. Возвращение домой радовало, но Рихарду сразу же пришлось столкнуться с серьезными проблемами. Кризис военных лет ударил по благосостоянию семейства Зорге. Отцовские накопления съела инфляция. Большой дом пришлось сменить на квартиру на первом этаже по Майнцерштрассе, 18, в пригороде Берлина Вильмерсдорфе³². Рихард вернулся домой, но, как для сотен тысяч возвращавшихся с фронта солдат, дом, семья оказались для него уже чужими. Они жили другой, непонятной ему и неприемлемой, с его точки зрения, жизнью, и Зорге ушел. Это не значит, что он разорвал отношения с матерью, братьями и сестрами. Нет, они продолжали переписываться и общаться, из дома ему регулярно поступали деньги на содержание, но вместе семья Зорге уже никогда не собралась, и в значительной степени это произошло по воле Рихарда.

Он забрал документы из столичного университета, так толком и не поучившись в нем, и «подался на север», север Германии, в город Киль, где поступил в местный университет с намерением взяться за изучение экономики и социологии. Однако время и место для начала учебы оказались выбраны крайне неудачно. Киль – один из крупнейших портов Германии, важнейший промышленный и судостроительный центр Пруссии, кипел революционно настроенными рабочими, моряками, демобилизованными солдатами. Очень скоро Рихард оказался в одном котле с ними: «…я никак не думал, что в течение года здесь произойдет германская революция. В Киле я вступил в революционную организацию – Независимую социал-демократическую партию. Я не вступил в группу “Спартак”, но только по той причине, что в Киле не смог установить связи с этой организацией».

«Группа Спартака» (позже – «Союз Спартака») – оформившееся к 1916 году нелегальное объединение германских социал-демократов: Карла Либкнехта, Розы Люксембург, Франца Меринга, Вильгельма Пика, Клары Цеткин и др. По мнению некоторых исследователей биографии Зорге, наш герой познакомился с деятельностью «спартакистов» сразу после второго ранения, когда лечился в берлинском госпитале, хотя документальных подтверждений этому не представлено³³. Но в любом случае, проникнутые бунтарским духом «Политические письма», которые писали лидеры группы, должны были находить в душе и разуме беспокойного Зорге самый живой отклик. Как иначе он мог относиться к такому, например, воззванию Либкнехта: «Война есть высшее проявление классового господства и империализма… Поэтому наша тактика полностью однозначна и ясна: непримиримейшая борьба»³⁴?

В пролетарском Киле, относительно далеком от немецких идеологов социал-демократии, Рихард не сумел выйти на лидеров «Спартака», но стал свидетелем забастовок рабочих, откликнувшихся на призывы своих вождей. Неудивительно, что Зорге оказался полностью захвачен воодушевлением толпы и летом 1918 года стал членом Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ). Партия отделилась от СДПГ всего годом ранее, и у руля ее встали Гуго Гаазе и Карл Каутский. «Группа Спартака» при этом была как бы коллективным членом или автономной фракцией новой партии, быстро завоевавшей популярность в народе: к ноябрю 1918 года НСДПГ насчитывала в своих рядах около 120 тысяч человек.

Рихарду в это время было всего 22 года. У него пока еще отсутствовал опыт подпольщика, и он обретал его на ходу, тем более что образования, солдатской закалки, желания работать оказалось предостаточно. Зорге немедленно становится не только активистом партии, но и главой ее небольшого подразделения в Киле: «Как только я вступил в партию, мне сразу же была поручена работа в социалистических студенческих организациях. Вместе с двумя-тремя студентами я создал такую организацию и затем стал ее руководителем. Кроме того, в рамках партийной организации я стал руководителем учебного кружка в районе, где проживал, и преподавал там историю рабочего движения, различия между революционным и контрреволюционным движением и другие предметы. Безусловно, я старался вовлечь в партию новых членов из моих друзей-студентов и выполнял также различные мелкие поручения.

Я тайно читал лекции по социализму группам рабочих порта и матросов. Таким образом, я содействовал и революции в Кильской военной гавани, начатой восставшими матросами. Даже сейчас я помню одну из этих лекций. Одним ранним утром я был вызван и приведен в незнакомое до того место. Придя туда, осмотревшись, я понял, что это была подземная матросская казарма, где меня попросили тайно прочитать лекцию при плотно закрытых дверях».

Революция, о которой говорит Зорге – ноябрьский переворот, покончивший с кайзеровской Германией и завершившийся провозглашением Веймарской республики. А началом его было выступление матросов германского флота в Киле 3 ноября 1918 года. Ему предшествовал приказ адмирала Шеера о подготовке к решающему сражению с флотом Антанты, прежде всего с британским. Тактическая ситуация при этом была такова, что даже матросы понимали: их призывают дать последний бой и погибнуть в нем, дабы сохранить лицо и честь германского флага. Тремя годами раньше они, возможно, без раздумий так и поступили бы, но война шла уже слишком долго, исход был очевиден, и распропагандированным матросам совсем не хотелось умирать. Одним из самых яростных и убедительных пропагандистов как раз и был отставной артиллерист, трижды раненный и жаждавший жизни Рихард Зорге.

В период с 30 октября по 3 ноября в Киле произошли беспорядки, связанные с отказом части военных моряков выполнить боевой приказ командования. Было арестовано около тысячи человек, расстреляна демонстрация матросов, требовавших освобождения своих товарищей, и в город прибыли сухопутные части. 4 ноября они перешли на сторону восставших, после чего Киль оказался во власти первого немецкого Совета рабочих и солдатских депутатов. Возглавил совет, сформированный по образу и подобию Петроградского, кочегар с одного из миноносцев Карл Артельт, а среди его членов значился и Рихард Зорге.

В течение следующей недели Советы формировались по всей Германии. По инициативе Карла Либкнехта началось создание Красной гвардии, но наибольшим прорывом в этом направлении оказалось формирование Народной морской дивизии, прибывшей из Киля в Берлин. Чем занимался в это время Зорге, так успешно зарекомендовавший себя во время подготовки восстания? «Сразу после революции моя работа в партии заключалась в разборе бесчисленных заявлений о приеме в партию, пропагандистской и преподавательской деятельности. Помимо этого, я должен был главным образом по-прежнему поддерживать связь со студенческими социалистическими организациями, которые набрали в это время большую силу».

Была у Зорге в то время и еще одна забота. Вместе с ним членом Кильского совета стал некий доцент, а впоследствии доктор философии и профессор Курт Альберт Герлах. Они были очень дружны: Курт, будучи на девять лет старше Рихарда, тоже пережил ужасы войны на фронте – ему довелось быть шофером санитарного автомобиля. Причем на войну Герлах пошел по политическим мотивам, разорвав отношения с собственным отцом – директором фабрики, которого сын считал капиталистом. Если в боевом опыте Зорге превосходил Герлаха, то в исследовательском, преподавательском и опыте подпольщика явно уступал ему. Старший товарищ Рихарда успел поработать в Университете Лейпцига, где писал работы о профсоюзном движении и необходимости охраны труда рабочих (животрепещущая тема для начала ХХ века). Герлах провел несколько лет в Англии, стал членом тамошней Лейбористской партии, а переехав в Киль, работал над циклом лекций, за одно название которых можно было угодить в тюрьму: «Социализм и коммунизм».

Знакомство Зорге и Герлаха описала супруга профессора – Кристина: «После окончания Первой мировой войны в кильский порт стали входить корабли с красными флагами революции на мачтах; у молодых немцев появилась надежда на перемены к лучшему. Каждый день студенты и профессора, умеренные и радикалы, спешили на политические собрания; воздух над городом и над гаванью, казалось, был пропитан беспокойством и жаждой деятельности. Много молодых людей собиралось в нашем уютном, утопавшем в глициниях, доме, где я, двадцатилетняя супруга профессора государственной экономики, разливала в чашки чай и без устали вслушивалась в жаркие споры. Мой муж несколько лет жил в Англии, был фабианцем³⁵ и сочувствовал немецкой революции. Поздняя осень 1918-го, зима 1919 года! Художники говорили о новом искусстве, поэты ломали устаревшие традиции; среди наших гостей сидел молчаливый молодой человек, один из студентов моего мужа – Рихард Зорге… В аудиториях и на семинарах он, наверное, вел себя менее сдержанно, чем у нас в салоне, так как я вскоре стала замечать, что мой муж выделяет его из всех остальных. Между обоими завязалась дружба; мы называли его “Ика”»³⁶.

Как легко догадаться, выделять Зорге из числа остальных студентов, художников, поэтов и прочих гостей дома профессора экономики стал не только его хозяин. Кристина Герлах симпатизировала своему ровеснику, но он до поры до времени не отвечал ей взаимностью. Ему было некогда: к началу нового, 1919 года Рихард Зорге не только полностью выздоровел, но и стал совершенно другим человеком. На смену кайзеровскому солдату, бившему морду фельдфебелю, пришел молодой, энергичный и дерзкий социалист-подпольщик, собирающийся изменить мир.

Глава четвертая
Доктор по гамбургскому счету

К концу 1918 года невозможность Германии продолжать войну, капитуляция, воспринятая многими немцами как национальный позор, отречение от престола императора Вильгельма, разруха в стране и голод поставили бывшую великую державу на грань революционного кризиса. Казалось, что еще немного и будет повторен русский опыт. Однако этого не произошло. Перешагнуть опасную грань не удалось по многим причинам, в том числе из-за постоянных, непрекращающихся и многочисленных распрей в лагере «революционеров» и отсутствия среди них одного явного лидера. Оппозиционеры создали такое количество партий, фракций и группировок, что полностью увязли во внутриполитических баталиях, так и не сумев, по счастью, перенести их на улицы. Хотя в начале декабря в Берлине и некоторых других городах произошли вооруженные столкновения, немецкое общество все дальше и дальше уходило от желания следовать примеру России, где уже вовсю шла Гражданская война. На Рождество 1918 года в бои в Берлине ввязалась Народная морская дивизия, но верные правительству солдаты отбили атаки, и к Новому году опасность революции в Германии на время отступила. Одним из немногих реальных последствий боевых столкновений в Берлине стало создание на базе «Союза Спартака» Коммунистической партии Германии (КПГ). 5 января нового, 1919 года «спартаковцы»-коммунисты попытались взять власть в Берлине, но после десяти дней боев мятеж был подавлен, а его вожаки – Роза Люксембург и Карл Либкнехт убиты.

Зорге, занимавший в дискуссиях социал-демократов радикально левые позиции, всю осень находился в Киле, где накал борьбы уже спал. Партийная ячейка отправила его «на помощь товарищам» в столицу, когда он не мог что-либо изменить, и маленькая группа «экспертов» из провинции лишь наблюдала со стороны за неудачными попытками ломки немецкого государства. «В конце того года я с двумя-тремя товарищами с партийным заданием выехал в Берлин, где работал в местном штабе. Развернулась непримиримая борьба между фракцией во главе с Носке и Шейдеманом и революционным движением. Армия же стала на сторону Носке и выступила против революции. Партия нуждалась в помощи, но, когда я приехал в Берлин, было слишком поздно что-либо делать. После жестокого кровопролития восстание “Спартака” было подавлено. Нас загнали в гараж и обыскали, но, к счастью, мое оружие не обнаружили. Тот, кто имел оружие и отказывался отдать его, тут же расстреливался. Пробыв с товарищами несколько дней в здании гаража, мы вернулись в Киль. Но нельзя было назвать это триумфальным возвращением. В начале 1919 года я уехал в Гамбург и стал готовиться к экзаменам на врача».

Это загадочный отрывок из воспоминаний Зорге. Больше ни в одном описании этого периода его жизни не упомянуто возвращение Рихарда к попыткам изучать медицину. Да и совершенно непонятно, как он мог бы этим заниматься в условиях революционной разрухи и своей активной подпольной деятельности. Немецкий журнал «Шпигель», в 1951 году опубликовавший такую серию статей о Зорге, что ее можно считать книгой о нем, печатавшейся с продолжением, приводил несколько иную цитату из тех же «Тюремных записок»: «…весной 1918 года я покинул Берлин и поступил на факультет государства и права в Киле. Для продолжения работы над начатой там диссертацией весной 1919 года я отправился в Гамбург, где и завершил ее»³⁷. Это уже совсем другое дело. Политика, социология, даже экономика – да, для изучения этих предметов события вокруг студента Зорге могли быть подспорьем, непрерывным, хотя и экстремальным практикумом. Тем более что в 1916–1918 годах он числился на факультете философии Берлинского университета. Но медицина? Зорге не был слишком уж откровенен с японскими следователями, и его «Тюремные записки» следует читать с особенно большой оглядкой на то, что они написаны как раз в условиях комнаты для допросов токийской тюрьмы Сугамо или местной прокуратуры. Может быть, заключенный Зорге лишний раз решил «считать себя» медиком, вспоминая о событиях 1919 года? Или просто ошибся? Все может быть, во всяком случае, пока не найдены документы.

После ареста в столице во время «спартаковского восстания» фамилия Зорге могла попасть в «черные списки», и Рихарду стоило подумать о том, где и как хотя бы на время затеряться. Портовый Гамбург, в те времена – город с более чем миллионным населением и широкой прослойкой рабочего класса, не включившегося, однако, в острые социальные протесты, подходил для этого как нельзя лучше. С одной стороны, возможность найти единомышленников в потенциально протестных слоях населения. С другой – полицейский режим в городе был ослаблен по сравнению с Берлином, Бременом или Мюнхеном, где выступления «спартакистов» обострили ситуацию до крайности. По свидетельству Юлиуса Мадера, в Гамбурге наш герой снова стал студентом, «записавшись соискателем ученой степени на факультет государства и права» местного университета³⁸. Такое утверждение значительно больше похоже на правду, чем обращение к медицине. Да и сам Зорге дальше о врачебной специальности не вспоминает: «По приезде в Гамбург я и там создал студенческую социалистическую организацию и стал ее секретарем, а кроме того, выполнял обычную партийную работу по месту жительства».

Судя по тому, что карьера Зорге вскоре пошла вверх, его авторитет среди студентов Гамбурга был весьма высок: «В конце этого года меня назначили руководителем учебной секции партийных руководителей региональной организации Гамбурга. Вскоре после этого фракции нашей партии так же, как группа “Спартак” и другие революционные организации, автоматически влились в Германскую коммунистическую партию. В течение 1920 года я работал в штабе парторганизации Гамбурга в качестве руководителя учебной секции».

Что же касается не партийно-подпольной, а научной деятельности нашего героя, Мадер приводит, к сожалению, без какой-либо ссылки на источник, подробные сведения о диссертации Рихарда: «Свою работу Зорге озаглавил “Имперские тарифы Центрального союза немецких потребительских обществ”, в ней исследовались сложные вопросы, касающиеся политики тарифов и заработной платы, проводимой немецкими потребительскими обществами. Хорошее представление об этом дает уже само по себе оглавление диссертации. Рукопись более чем в 200 страниц состояла из пяти частей:

“Часть I. Свободные профсоюзы и Центральный союз немецких потребительских обществ.

Часть II. Разработка имперских тарифов в объединении булочников, кондитеров и их коллег по профессии в Германии.

Часть III. Разработка имперских тарифов в объединении торговых и транспортных работников Германии.

Часть IV. Гарантии обеспечения и осуществления тарифной системы

а) общие гарантии

б) тарифное бюро и его деятельность.

Часть V. Тарифная система во время революции.

Таблицы. Приложение”»³⁹.

С учетом того, что в то самое время, когда Зорге писал диссертацию, в Германии активно обсуждалась новая конституция, предусматривающая, в соответствии со статьей 165, активное вовлечение рабочих и служащих в обсуждение и регулирование вопросов условий труда и заработной платы, работа гамбургского кандидата имела особую злободневность. Она могла представлять интерес не только (а возможно, и не столько) для ученых-социологов и экономистов, сколько для деятелей профсоюзов, юристов, работающих с подобными вопросами, одним словом – для практиков.

Легко заметить, что значительную часть диссертации занимало рассмотрение проблем потребительских организаций и предприятий малого и среднего бизнеса (в современной формулировке). По мнению Мадера, это было связано с местом работы Зорге в то время. Именно в Гамбурге находился Центральный союз немецких потребительских обществ, основанный в 1903 году, там же хранился архив этой организации, и Рихард много с этим архивом работал. Наблюдавший изнутри за созданием и развитием революционной ситуации в Германии, Зорге заметил, что провал переворота в значительной степени был обусловлен тем, что идеи пролетарской революции оказались не близки представителям городской и сельской буржуазии. Об этой социальной прослойке он писал в диссертации, к ней же по происхождению относился сам. Лавочники, торговцы, владельцы мастерских и небольших заводов, даже банкиры средней руки – весь этот слой населения, особенно окрепший в Германии за последние полвека, хорошо понимал, чем ему грозит победа люмпенов и пролетариата. Зорге, учившийся и живший, будучи студентом, на ежемесячное содержание в 200 марок, что мать присылала ему из дома, выделяя из сохранившегося наследства отца, проблемы мелких буржуа знал, во всяком случае, не хуже, чем пролетариата, к которому никогда не относился, но который умел блестяще распропагандировать⁴⁰.

Вот и в своей работе, подводя итоги проведенного исследования, он писал, сугубо теоретически, искусственно «подтягивая» представителей потребительской кооперации к рабочим и крестьянам: «[Потребительские] Общества, как это видно на примере английских, также являются организациями рабочего класса, составной частью рабочего движения, тесно связанной с решением социальных вопросов в той же степени, что и профсоюзные и политические организации рабочих. Это те самые группы, которые испытали на себе всю тяжесть интенсификации капиталистической экономики, все взлеты и падения, все кризисные явления, описанные Карлом Марксом в “Капитале”, Энгельсом в “Положении английских рабочих” и Брентано в “Рабочих гильдиях Нового времени”»⁴¹.

Группы, о которых писал Зорге, действительно испытали на себе все тяжести интенсификации капитализма – в этом молодой ученый был прав. Что же касается всего остального, путей их дальнейшего развития и симпатий в сторону того или иного общественного строя, то его размышления носили сугубо умозрительный характер, основанный на попытках сопоставить, если не приблизить искусственно, марксистскую теорию к реальной экономической ситуации. Но правоту автора тогда могло доказать или опровергнуть только время…

Летом 1919 года Рихард Зорге, не окончивший полностью курс реального училища и проучившийся в общей сложности около трех лет на разных факультетах разных университетов, сумел успешно завершить и защитить свою диссертационную работу, начатую семью месяцами ранее. 8 августа ректор Гамбургского университета профессор Карл Ратген и декан факультета государства и права профессор Курт Перельс подписали докторский диплом по специальности «государство и право» с темой, балансирующей на стыке экономики, политики и социологии, на имя «Рихарда Зорге, из Баку, Россия». В соответствии с действовавшими тогда немецкими законами диплом о высшем образовании для защиты диссертации являлся необязательным, а предшествовавшие защите устные и письменные экзамены 23-летний Рихард выдержал на «отлично». Отныне привычным для него станет обращение «доктор Зорге». Можно ли считать при этом нашего героя ученым? Юридически – да. Зорге сумел выполнить все условия, указанные в то время в германских образовательных нормативах для университетов. Он защитил диссертацию и получил немецкую степень «Doktor», примерно соответствующую британо-американской степени «доктора философии» – «Ph. D.» и близкую современной российской степени кандидата наук. Что же до практической наполненности, то сегодня нам непросто объективно оценить величину вклада в науку, внесенного диссертацией Зорге. Однако, учитывая принцип историзма, можно предполагать, что это была добротная, хорошо исполненная работа, важная для своего времени, аккумулирующая опыт предшественников и воплощающая самые свежие мысли на изучаемую тему. Ну, и самое главное – всей своей дальнейшей карьерой, где бы она ни строилась, но особенно – в Японии, Рихард Зорге еще подтвердит право называться ученым. И стоит ли говорить, что у новоиспеченного доктора в 1919 году были более важные дела, мало связанные с наукой?

Одновременно с защитой диссертации в судьбе Рихарда произошло еще одно важное событие. Он начал свою журналистскую деятельность в газете социал-демократов «Гамбургер фольксцайтунг» (сам Зорге высказался об этом кратко: «В то же время я был консультантом в коммунистических газетах Гамбурга»). К этому же времени относится и встреча Зорге со «знаменитым социалистом Шейдеманом», заметившим молодого и перспективного внучатого племянника еще более знаменитого социалиста прошлого. Филипп Генрих Шейдеман к тому времени был не только «известным социалистом», но и первым в истории постмонархической Германии премьер-министром, оставившим свой пост в июне 1919 года. Во время ноябрьского восстания 1918 года именно Шейдеман не дал возможности захватить власть приверженцам ультралевых взглядов, в том числе Либкнехту, идеи которого были наиболее близки Зорге. Возможно, Шейдеман имел какие-то связи с «Гамбургер фольксцайтунг» и познакомился с Зорге на этой почве. В любом случае, для 23-летнего революционера получить предложение о сотрудничестве от настоящего зубра политики, каким был Шейдеман, должно было оказаться очень лестным. Однако попытка переманить молодого доктора в стан социал-демократов успеха не имела, да и в Гамбурге Рихард после защиты диссертации надолго не задержался.

Его политические взгляды оставались по-прежнему радикально левыми, а потому неудивительно, что очень скоро – 15 октября 1919 года Рихард Зорге стал членом образованной ранее (всего за пять месяцев до этого) КПГ. О том, что происходило после приема, сам он рассказывал следующим образом: «Затем, имея желание перебраться вглубь страны, я получил место учителя в высшей школе в г. Ахене и стал готовиться к отъезду туда, но меня вызвали в Берлин в Центральный комитет партии. После доклада о событиях в Гамбурге мне предложили выполнять различную практическую работу для партии в районе Ахена. Там были сильны позиции рабочих и особенно мощными были организации рабочих-католиков. Вскоре после прибытия в Ахен меня назначили членом городского комитета партии, где я стал отвечать за вопросы партучебы. Одновременно я занимался активной пропагандой среди шахтеров».

Удивительным образом получение Рихардом места преподавателя в Высшей технической школе Ахена совпало с назначением туда на кафедру экономических наук профессора Курта Альберта Герлаха. Зорге был ассистентом Герлаха, в его доме Рихард по вечерам проводил занятия с местными социалистами и коммунистами, которых знакомил с произведениями Маркса, Энгельса, Ленина, а возможно, и своего двоюродного дедушки⁴². Учитывая, что свой партийный билет доктор Зорге в середине октября получал уже в Ахене, а чтобы вступить в партию, там его хоть кто-то должен был знать и рекомендовать, получается, что Рихард перебрался туда между 8 августа и 15 октября, но скорее всего в сентябре 1919 года – сразу после получения степени доктора. Если так, то у него не было никаких планов забраться из портового Гамбурга «поглубже» в Германию. Он просто узнал от своего бывшего учителя, что есть вакансия преподавателя-экономиста в Ахене, и отправился туда, чтобы ее занять, благо его сертификат доктора наук позволял ему это сделать. Наконец, в Ахене Зорге не просто вступил в Коммунистическую партию Германии, но и убедил сделать это своего наставника профессора Герлаха. А тот, в свою очередь, предоставил молодому другу свою квартиру для конспиративных лекций по марксизму.

«Вскоре я установил связи с партийными руководителями района Рейнланд в Кёльне. Они часто приглашали меня на свои митинги и попросили принять участие, как я делал это в Гамбурге, в коммунистических изданиях этого района. Однажды, когда редактор коммунистической газеты Золингена находился в тюрьме, два месяца во время школьных каникул, я даже заменял его и редактировал газету. Кроме того, в качестве представителя района Рейнланда я несколько раз принимал участие в заседаниях ЦК по вопросам руководства партией и расширения состава ЦК».

Это была опасная, рискованная работа: уже в начале марта 1920 года, всего через пять месяцев после вступления Зорге в КПГ, в стране произошла очередная попытка военного переворота, известная в истории как «капповский путч». На местах, там, где позиции мятежников были особенно сильны, начался антикоммунистический террор. В ответ 14 марта коммунисты призвали население фактически к гражданской войне: «Пролетарии города и деревни!.. Поднимайтесь на борьбу против военной диктатуры!.. Требуйте немедленной отставки правительства… разоружения и роспуска рейхсвера и тайной полиции… Немедленной конфискации у буржуазии всего оружия, формирования революционной, надежной рабочей армии под контролем Советов рабочих депутатов»⁴³. Естественно, что Зорге, ставший, как следует из его воспоминаний, известным к тому времени и в Берлине, в ЦК партии, вошел в забастовочный комитет Ахена.

В различных областях Германии коммунистам и их сторонникам удалось вовлечь в забастовку около двенадцати миллионов человек и сформировать боевые дружины. В Рурской области была организована даже Рурская Красная армия. 17 марта стало ясно, что попытка путча провалилась, но и вариант победы коммунистов не устраивал Берлин. Немедленно полиция начала аресты организаторов левых боевых дружин. В Ахене было хорошо известно, что доктор Зорге является одним из вдохновителей забастовки, и через несколько дней он был уволен из Высшей технической школы. Самое же печальное, что вместе с ним был уволен его старый друг и покровитель Курт Герлах. Профессор, несмотря на молодые годы (в 1920 году ему исполнилось 34), был уже тяжело болен – он страдал от диабета, и лишение работы отозвалось на его состоянии. До самой смерти он так и не смог найти постоянного места. Его жена Кристина – «очень симпатичная платиновая блондинка с острым носиком», как описывал ее декан кафедры философского факультета Университета имени И. В. Гёте во Франкфурте-на-Майне доктор Макс Хоркхаймер⁴⁴, тоже осталась без средств к существованию. Сам же Зорге решил уйти в подполье настолько глубоко, насколько это было возможно: он стал шахтером.

Глава пятая
Подполье для шахтера

Практически весь 1920 год Зорге проработал разнорабочим на шахтах Рурской области. Это была хорошая возможность легального заработка, но дались ему шахтерские деньги очень непросто. За всю жизнь – ни до, ни после этих событий – Рихарду не доводилось сталкиваться с действительно тяжелым физическим трудом. К тому же дала знать о себе искалеченная нога. «Работа была тяжелой, – вспоминал Зорге, – а из-за последнего ранения, полученного мной на фронте, она порой становилась просто невыносимой. Однако я не отступил от своего решения. Опыт работы шахтером был очень ценен для меня, ничуть не уступая опыту, полученному мною на фронте. К тому же моя новая работа отвечала интересам партии».

Действительно, партия могла быть довольна: на шахте, куда устроился рабочим бывший преподаватель, вскоре возникла коммунистическая ячейка. Убедившись, что она «окрепла и развилась», Зорге сменил место работы и отправился дальше, развивая успех. Таким образом, переходя с шахты на шахту, он организовал еще две ячейки. Последующие перемещения вывели коммунистического агитатора за пределы Германии, однако первый опыт зарубежной работы оказался для Зорге неудачным: «Я пытался действовать тем же методом в угольных районах Голландии, но эта попытка провалилась. Я был быстро разоблачен, уволен с шахты и выслан за границу».

Провалу в Голландии сопутствовала ненужная подпольщику известность в Ахене. Обратно на шахту его уже не брали. Кроме того, район, в котором Зорге пытался найти работу, в то время находился под послевоенной оккупацией Франции и Бельгии, а это значит, управление им осуществляли две власти: гражданская и военная. Представители первой пообещали передать Зорге военным, если он немедленно не уберется восвояси. И Рихард, не желавший попасть под суд военного трибунала за коммунистическую пропаганду, решил далее не испытывать судьбу и перебраться из Ахена в Золинген, где иностранных войск не было, и можно было ожидать значительно более мягкого полицейского режима. Сначала он поселился в соседнем Ремшейде на Аллеенштрассе, 18, а в марте 1921 года – в самом Золингене на Виденштрассе, 19.

На сей раз место оказалось выбрано удачно: знаменитый своими ножами, ножницами и другими режущими инструментами, а также военными предприятиями, Золинген находился еще и неподалеку от крупных химических заводов. Город был переполнен рабочими, испытавшими на себе трудности кризиса военного времени и послевоенного застоя и разрухи. В Золингене даже выпускалась газета местного отделения КПГ «Бергише арбайтерштимме». Если до этого времени Зорге лишь периодически опробовал свой дар журналиста, то в столице немецких кузнецов и городе «пушечных королей» – семейства Круппов – он стал политическим редактором местного коммунистического рупора. Писал много, а потому часть статей выходила под псевдонимами. Здесь, по некоторым данным, впервые на свет появляется имя «Зонтер», а вместе с ним «Адомль», «Хайнце» и «Петцольд»⁴⁵.

Нельзя не заметить, что социальная пропаганда, в сфере которой Зорге показал себя вполне состоявшимся специалистом, была в те времена не слишком сложна (она остается абсолютно понятна и сегодняшним читателям). Шок от резкого и четкого сопоставления заработков олигархов и трудящихся на их заводах (все в цифрах) усилен «информационным поводом» – Рождеством Христовым, от которого все нормальные люди ждут радости, подарков, сбывающихся надежд. Зорге не дает им расслабиться, и его убийственная критика особенно остра и провокативна из-за приближающихся праздников: «Четырнадцать с половиной миллионов марок дивидендов, с которыми фирма Крупп завершила год, практически целиком положило себе в карман семейство Крупп. Таким образом, крохотная кучка людей получит в качестве рождественского подарка четырнадцать с половиной миллионов плюс ко всему, что уже имеет, что получает в течение года. Ибо дивиденды – далеко не единственный источник обогащения фирмы Крупп. И все же газеты – “Кёльнише цайтунг”, например, – на все лады расхваливают простоту и умеренность, царящие в семье Крупп, довольствующейся “скромным” жалованьем в четырнадцать с половиной миллионов, в то время как рабочие фирмы получили за последние четыре года в виде зарплаты без малого три миллиарда марок. В пересчете на количество работающих у Круппа, а это около 99 000 человек против 92 000 в прошлом году, получается, ни много ни мало, 7500 марок на каждого рабочего за последние четыре года. Эти “жалкие” 14 500 000 марок, доставшиеся Круппам в виде единовременного поступления, далеко, впрочем, не единственного, встают перед мыслящим рабочим грандиозной социальной проблемой…

Рождество может быть для нас только праздником разоблачения лжи и обмана, которыми буржуазное общество потчует трудящиеся массы. Пусть рождественские торжества станут праздником осмысления великой цели, способной объединить всех нас, – устранение лжи, эксплуатации и угнетения, освобождение пролетариата от оков капитала»⁴⁶.

В архиве Золингена сохранились документальные свидетельства того, что «Зонтер» вел не только журналистскую, но и специфическую преподавательскую работу в этом районе. В соседнем городке Олигс доктор Зорге читал курсы лекций «Философские основы общественных наук», «Курс экономики для фабричных советов» и «Что необходимо знать о законе о фабричных советах» в так называемом Народном университете Олигса. Судя по следующему сохранившемуся объявлению ректора университета, это было временное учебное заведение, ставящее целью образование небогатых слоев населения (посетителями первого курса лекций доктора Зорге были 59 человек, почти все – представители рабочих специальностей) фактически собственными средствами и силами: «Французские оккупационные власти предоставили в распоряжение Народного университета несколько помещений лицея. Поэтому прошу Вас возобновить лекции с пятницы, 3 июня 1921 года. Слушатели будут проинформированы через прессу. Прошу также обратить внимание Ваших слушателей на то, что им разрешается пользоваться только главным входом в лицей. Использование бокового входа строго воспрещается»⁴⁷.

Во время летних каникул деятельность преподавателей не прекращалась. Наш герой был единственным обладателем докторской степени на съезде компартии Германии в августе 1921 года. В партии тогда состояло 36 тысяч человек, а округ Северный Рейн – Вестфалия, от которого избирался Зорге, был вторым по числу коммунистов в Германии. На съезде в Йене, среди делегатов которого были Вильгельм Пик, Клара Цеткин и Эрнст Тельман, были представлены отчетные доклады о работе партийных ячеек и отмечена активная деятельность коммунистической прессы, в том числе изданий, с которыми сотрудничал Зорге: «В настоящее время в округе выходят четыре газеты, а именно: “Бергише арбайтерштимме” (Золинген), “Фрайхайт”» (Дюссельдорф), “Рур-эхо” (Эссен) и “Бергише фолькештимме” (Ремшейд). Кроме этого, в районах Хаген и Эльберфельд-Бармен ежедневно выпускается первая страница “Бергише арбайтерштимме” – “Роте трибюне”».

На том же съезде в отчете о репрессиях властей против компартии упоминалось, что «по всей Вестфалии происходили столкновения между агентами полиции безопасности и рабочими. Число погибших в Эссене достигло 21… В районе Мере арестовали всех подозреваемых в принадлежности к компартии, всего около 400 человек… В районе Хаген арестовано более 100 товарищей, в районе Бохум – 34. В Дюссельдорфе бастовало около трети всех рабочих. И здесь арестовано почти 20 товарищей. В районе Ремшейд в забастовках участвовало три четверти всех рабочих. 459 активистов понесли наказание, 10 товарищей предстали перед судом»⁴⁸. Зорге репрессии не коснулись, но интерес у полиции он вызвал. Против него было возбуждено дело о незаконном получении ученой степени доктора, и ему несколько раз пришлось побывать на допросах в прокуратуре. После задержания в Берлине, ареста в Голландии и, возможно, еще во время службы в армии⁴⁹ это стало самым серьезным столкновением с правоохранительными органами. Оно неминуемо должно было оставить след в архивах прокуратуры и полиции Германии, и, думается, Зорге никогда не забывал об этом. Ему надо было принимать срочное решение относительно своего будущего, несмотря на то, что обвинения в незаконном ношении докторской степени развалились. Самым проверенным способом были отъезд и срочная смена места жительства. Вот только на этот раз ситуация осложнялась тем, что Зорге был уже не один.

В мае 1921 года в Золингене завершилась странная интрига его сосуществования с семьей Герлах. Мучившийся диабетом профессор Курт Альберт был уже совсем плох, а его супруга не стала скрывать от мужа чувств к Зорге, тем более что они уже имели довольно продолжительную историю. По воспоминаниям Кристины, Зорге впервые появился у них дома в Аахене задолго до его перевода туда – еще в начале 1919 года. Она открыла дверь позднему посетителю, и: «Снаружи стоял Ика. Меня как будто пробило молнией. В единое мгновение во мне пробудилось что-то до сих пор спавшее, что-то опасное, темное, неизбежное…»⁵⁰ Дальше вполне осязаемо возникает картина непростого семейного конфликта: «Мой муж с любовью и с большим вкусом обставил наш дом – теперь он вдруг заговорил о разводе… Ика никогда ни на чем не настаивал, люди сами тянулись к нему, и мужчины, и женщины… В разладе сама с собой, разрываясь от любви к обоим, я уехала к своей мачехе в Южную Германию… Он и мой муж продолжали оставаться друзьями даже после того, как муж узнал о наших отношениях».

Жившие в близком соседстве и работавшие вместе в Киле, Ахене и теперь в Золингене, Герлахи и Зорге должны были определиться с тем, как быть дальше. Отношения Кристины и Рихарда стали еще теснее после того, как она решила защитить диссертацию. Это был не только (а возможно, и не столько) брачный союз, сколько характерный для определенной группы молодых людей того времени – настоящих революционеров абсолютно во всем – союз товарищей по взглядам, убеждениям, отношению к миру. Во всяком случае, со стороны Зорге. В октябре 1919 года, когда фактически началась его семейная жизнь с Кристиной, он в письме своему старому фронтовому другу Эриху Корренсу сделал шокирующее, по сегодняшним понятиям, признание: «Никоим образом, даже внутренне, я не испытываю нужды в другом человеке, чтобы быть способным жить; я имею в виду действительно жить, а не произрастать. У меня более нет никаких привязанностей. Я настолько лишен корней, что чувствую себя по-настоящему дома лишь в пути»⁵¹.

Для отказавшегося от «корней и привязанностей» Зорге с Кристиной его теперь сближала диссертация. Тема была выбрана необычная, даже провокационная: «Лев Толстой как социолог», и случилось это, вероятно, не без влияния друга из «Баку, Россия». «Дважды в неделю, – вспоминала Кристина, – я ездила в Кёльн на занятия семинара по социологии, а дома работала над диссертацией. Когда подошло время сдавать устный экзамен, Ика стал меня натаскивать. Просто удивительно, как его острый ум мгновенно схватывал самую суть. С его помощью летом 1922 года я выдержала кандидатский экзамен»⁵².

Нет никаких сомнений в том, что Рихард действительно очень серьезно помогал Кристине, библиотекарю по образованию, в написании диссертации⁵³. Сам Зорге в это время работал над своей первой монографией: «“Накопление капитала и Роза Люксембург”. С пояснениями для рабочих». Она вышла в свет годом позже – в 1922 году, когда он еще оставался в Золингене и когда Кристина защищала свою диссертацию. Тогда же, в октябре 1922-го, Зорге снова загадочным образом сменил место жительства. Сам он писал, что его вызвали в столицу. «Я уехал в Берлин, и там в Центральном комитете обсудили вопрос о моей будущей партийной деятельности. В ЦК предложили мне оплачиваемую работу в руководящих органах партии, однако я отказался, поскольку предпочитал набрать побольше практического опыта и в то же время хотел закончить образование. Друзья предложили мне должность ассистента на социологическом факультете Франкфуртского университета и одновременно быть там внештатным преподавателем. Руководство партии одобрило эту идею и поручило мне активную работу в парторганизации Франкфурта».

На первый взгляд все в этом объяснении просто и логично: товарищ по партии проявил выдающиеся способности в деле организации рабочего движения и коммунистической прессы. Это было отмечено на Йенском съезде КПГ, и теперь этому товарищу предложили повышение. Он отказался («пока не достоин»), и ему через знакомых подыскали место в Университете имени И. В. Гёте во Франкфурте-на-Майне – на социологическом факультете. Но именно в это время назначение на должность директора Франкфуртского института изучения социальных исследований получил… Курт Альберт Герлах, все еще юридический муж фактической жены Зорге⁵⁴. Поверить в то, что предложение ЦК и одновременное назначение в этот же город Герлаха – снова лишь случайное совпадение, вряд ли у кого-то получится. Тем более что этот самый институт, директором которого был назначен Герлах, вскоре оказался ассоциирован с Университетом имени Гёте, где преподавал Зорге. Правда, на этот раз переехать втроем им не удалось. Неясно даже, успел ли сам Герлах узнать о своем назначении: старый товарищ, ставший теперь «родственником» Зорге, умер в Золингене осенью 1922 года.

Существует и другая версия случившегося. Если до сих пор профессор Герлах помогал молодому другу в продвижении по служебной лестнице, то, возможно, теперь ситуация повторилась с точностью до наоборот. Во всяком случае, Юрий Георгиев считал, что в 1922 году именно Зорге стал одним из создателей-учредителей Института социальных проблем во Франкфурте, официально открытого двумя годами позже, а это может означать, что он, а не тяжелобольной к тому времени Герлах, выступал организатором служебных перемещений их обоих⁵⁵. Рихард стал участником «первой марксистской недели» в Ильменау, неподалеку от Франкфурта, на которой и было решено создать единый центр исследований марксизма (Зорге и Герлах числились среди соучредителей). Им в итоге стал Франкфуртский институт социальных исследований, а что касается встречи в Ильменау, то тут есть интересная деталь: на сохранившемся фото участников того «форума молодых коммунистов» присутствует и делегат из Японии, выпускник юридического факультета Токийского императорского университета Кадзуо Фукумото, который находился в то время в Германии в научной командировке. Юрий Георгиев установил, что «Фукумото заинтересовался здесь трудами Розы Люксембург и взглядами левых марксистов… Вернувшись в Японию, он примкнул к КПЯ [Коммунистической партии Японии] и вошел в ее руководство. Под его влиянием в рядах японских коммунистов возникло левацкое течение, характеризовавшееся приоритетом идеологической борьбы и получившее название “фукумотоизма”. В 1927 году левацкие идеи Фукумото были раскритикованы Н. И. Бухариным… Фукумото вместе с другими руководителями КПЯ был вызван в Москву, где вынужден был выступить в Коминтерне с покаянной самокритикой»⁵⁶.

Весьма странно, что Георгиев выразил сомнения в самом факте знакомства Зорге и Фукумото, учитывая, что на фото всего 19 человек, из которых один ребенок, и все они – учредители франкфуртской марксистской школы и участники первой «марксистской недели» – попали в кадр явно не случайным образом. Кроме того, упоминание о том, что Фукумото заинтересовался в Германии работами Розы Люксембург, тоже очень важно. Именно этим и именно в это время самым непосредственным образом занимался Зорге: «В 1922 году я написал памфлет под названием “Накопление капитала и Роза Люксембург”, в котором критиковал ее теорию. Я выполнил это теоретическое исследование, но мои методы обращения с трудными вопросами были слишком грубыми и незрелыми. Этот памфлет был полностью сожжен нацистами, и сейчас я рад, что не осталось ни одного его экземпляра».

Зорге ошибался: экземпляр «Концентрации капитала…»⁵⁷ сохранился, и далеко не один. В 1924 году книга Зорге была переведена и издана в Советском Союзе, в Харькове, с подзаголовком «Популярное изложение Р. И. Зорге»⁵⁸. Не вдаваясь в детальный анализ, несколько слов о первой книге Зорге стоит сказать. Прежде всего следует помнить, что «Р. И. Зорге» все же не имел общего высшего образования, а что касается марксистской теории, то его знания на момент написания книги можно считать обрывочными, неточными и довольно поверхностными – несмотря на то, что он сам ту же теорию в это же время и преподавал. Сам доктор это признал в «Тюремных записках», но и в 1921 году он достаточно хорошо осознавал, что ему не хватит знаний, чтобы рассмотреть теорию Розы Люксембург с научной точки зрения. Поэтому он и избрал ту форму подачи материала, которая в советском издании книги Зорге была названа «популярным изложением». На практике это означало, что он «с немецкой пунктуальностью» пересказал основные положения работы Розы Люксембург о необходимости преобразования капитализма в социализм революционным путем, не зная о ее серьезной критике со стороны В. И. Ленина. Оговорка самого Зорге о том, что он якобы критиковал теорию Люксембург, скорее выражает его отношение к ее книге 20 лет спустя, а не в «режиме реального времени». Он действительно не был полностью согласен с немецкой гранд-дамой марксизма, но, безусловно, признавал важность ее работы даже с теми недостатками, который мог заметить благодаря своему опыту практической работы и первым своим попыткам аналитической оценки развития капитализма в Германии. Сознавал Зорге и разницу в своем положении «молодого товарища по партии» с неколебимыми позициями одного из вождей КПГ, а потому воздержался в своей книге от дискуссий с Люксембург, лишь намекая на то, что у него есть вопросы: «Там, где критическое исследование вопроса привело бы к постановке целого ряда вопросительных знаков даже в изложении самой Розы Люксембург, автор, чтобы избежать дальнейших трудностей для читателя, поставил, фигурально выражаясь, ряд восклицательных знаков»⁵⁹.

Фактически Зорге в своей первой книге выступил не теоретиком марксизма и даже не его начинающим критиком. Он стал как бы передаточным звеном между опытными теоретиками, чьи труды, однако, было сложно разобрать и понять недостаточно образованным массам пролетариев, и этими самыми массами, для которых и «растолковывались» работы классиков научного коммунизма в еще не существовавшем тогда (по крайней мере формально) стиле «научпоп». Зорге на бумаге продолжил заниматься тем, чем он занимался в аудиториях Киля, Гамбурга, Ахена и Золингена, но, очевидно, с немалым удивлением узнал, что слово печатное резко отличается от слова, высказанного в устном общении, пусть и перед большим количеством собравшихся. Вот почему его не устроила собственная первая книга и почему он вспоминал о ней два десятилетия спустя не без некоторого стыда: она была очевидно несовершенна.

Он догадывался (не зная еще точно, ибо не читал критики Ленина), что книга Люксембург недостаточно исчерпывающе и актуально освещает проблемы борьбы капитализма и коммунизма. Но точно так же Зорге знал и то, что в его изложении теория Люксембург становится понятна его менее подкованным товарищам по партии. Кроме того, мимо его взгляда не прошли некоторые особенности идей Розы Люксембург, выгодно выделяющие их для современного читателя в сравнении с более классическими работами Маркса и Энгельса. Например, в соответствии с теорией Люксембург, империализм уже якобы находился в такой стадии «загнивания», когда требовалась лишь решительность, чтобы подтолкнуть его и ускорить гибель «мировой буржуазии». В деятельных и боевитых коммунистов, с которыми много работал Зорге, подобная трактовка не могла не вселять оптимизма, им было приятно верить в то, что торжество их усилий, победа – не за горами. И только самые проницательные из них, и наш герой в том числе, вплотную подошли к тому, чтобы начать понимать разницу между надеждой на скорый крах капитализма и значительно более сложной реальностью.

У Рихарда Зорге хватило ума и такта, чтобы заметить недостатки работы вождя рабочего класса, но обратить внимание на них лишь того читателя, кто был готов эти недостатки правильно осмыслить. Он дистанцировался от «тех крайностей ее теории, которые получили название “люксембургианства”, т. е. прежде всего от прогнозов о быстром и “автоматическом” крахе капитализма из-за его трудноразрешимых экономических противоречий. Однако это стремление носило пока еще очень робкий и в значительной степени “интуитивный” характер»⁶⁰. Автор не хуже других видел недостатки своей первой научной работы, а с годами понимал их все лучше и лучше. Но все же он сделал этот первый шаг, и с 1922 года его жизнь в очередной раз изменилась. Он вошел в число не только практиков-подпольщиков компартии Германии, но и стал известен в определенных кругах как один из молодых теоретиков марксизма. Легко заметить, что на этом этапе он пошел практически по следам своего знаменитого двоюродного деда, тоже когда-то перешедшего от практики к теории. Вот только в отличие от Адольфа Зорге, уехавшего в Америку, путь Рихарда лежал в прямо противоположном направлении. Мистики сказали бы, что его встречей в Ильменау с Фукумото этот путь был предопределен (а возможно, этот путь был предопределен еще раньше, ведь ректор университета, где наш герой защищал диссертацию, профессор Карл Ратген, также занимался проблемами японской экономики и даже преподавал в Токийском университете)⁶¹, но Зорге в мистику не верил. Для начала он вместе с молодой женой отправился во Франкфурт-на-Майне.

Глава шестая
Русские с орешками

Необыкновенно насыщенная жизнь Зорге в 1917–1924 годах в Германии, как правило, уходит от внимания исследователей, оттесненная в сторону восьмилетней эпопеей резидентуры «Рамзай» в Токио. Да, в историю наш герой действительно вошел как выдающийся разведчик, резидент штаба советской Красной армии в Японии – это справедливо, и ничего с этим не поделаешь. И в этой книге нам не избежать того же повышенного внимания к финальной части биографии доктора Зорге, а не к его, надо признать, очень эффектному старту в германском рабочем движении. Но даже в связи с успехами Зорге в Японии нельзя не отметить, что его бурная деятельность на второй родине в начале 1920-х годов прошла в стороне от внимания местной полиции, почти не оставив следов в городских архивах. А приглядеться полиции было к чему. День за днем, год за годом доктор Зорге становился все более заметной фигурой среди немецких марксистов. Происходили столкновения с властями, он не раз задерживался стражами порядка, но не прекращал работу, а лишь становился опытнее в конспирации. «Засветившись» в одном городе, с легкостью менял места проживания, благодаря отсутствию единой базы данных, оставаясь незаметным для германских правоохранительных органов в целом, начиная все заново и действуя со все большей изощренностью. В очередной раз его активность возросла с переездом во Франкфурт-на-Майне в октябре 1922 года.

Той осенью Германия вновь балансировала на пороге революции, компартия подталкивала страну к гражданской войне, ответные репрессии становились все жестче, и подпольщикам типа Зорге приходилось брать на себя все новые и новые обязанности. Рихард, имевший репутацию опытного и проверенного «товарища», во Франкфурте сразу вошел в состав городского комитета Коммунистической партии. Зоной его ответственности были выбраны, как и прежде, образование молодых партийцев, консультирование и редактирование местной коммунистической прессы. Судя по его воспоминаниям, этим, хорошо знакомым ему делом доктор занимался около года. В этот же период, в конце мая 1923 года, состоялась вторая по счету «марксистская неделя» в Ильменау, в которой участвовали и Рихард, и Кристина. Причем Зорге выступил с отдельным докладом, в котором критиковал взгляды своего однопартийца Карла Корша⁶². Последовавшее вскоре осложнение экономической и внутриполитической обстановки в Германии было на руку коммунистам. Число их приверженцев росло, и сама численность КПГ чуть больше чем за полгода взлетела почти вдвое: с 225 тысяч человек в январе до 400 тысяч осенью. Партия располагала информационным ресурсом в виде сорока двух газет, с некоторыми из которых был связан Зорге, двадцатью типографиями и распространяла свою продукцию через 20 собственных книжных магазинов⁶³.

Коммунисты были готовы к восстанию, но так и не решились на слаженные действия по всей стране, несмотря на то, что в некоторых регионах, в том числе в Гамбурге, все же произошли выступления. Через три дня мятеж был подавлен, а еще через две недели впервые во весь голос заявили о себе нацисты во главе с Гитлером. Важное замечание: коллега Зорге по разведывательной работе Рут Фишер вспоминала, очевидно на основе рассказов самого Рихарда, что уже в то время он очень интересовался различными аспектами национализма, одновременно дрейфуя от теоретических штудий к анализу полученных знаний на практике: «Он стал уделять очень мало внимания марксистской теории и все свое время посвящал изучению современной политики. Он удивлял своих товарищей-марксистов тем, что особенно интересовался нацизмом, фашизмом и антисемитизмом. Он изучал эти вопросы в архивах и стал одним из самых информированных экспертов по нацизму, который еще не был правящей идеологией в Германии, и ученые-марксисты не видели необходимости подробно его изучать»⁶⁴.

В ноябре 1923 года компартия Германии была запрещена и ушла в подполье. Зорге, умудрившийся за год, прошедший после переезда во Франкфурт, не «засветиться» перед местной полицией, оказался в такой ситуации одним из немногих людей, которым подпольщики могли доверить самое ценное: информацию и деньги. Сам доктор вспоминал: «Благодаря тому, что мое имя не было хорошо известно властям во Франкфурте, я имел возможность с большой пользой трудиться для партии. Я вел секретное делопроизводство и регистрацию членов партии, а также обеспечивал тайную связь между ЦК в Берлине и организацией во Франкфурте. Партийные средства и пропагандистские материалы посылались на мой адрес. Крупные посылки я скрывал в учебных аудиториях в ящиках для угля или прятал в моем кабинете и библиотеке социологического факультета университета. Кроме меня там же работали два-три члена партии, поэтому не было нужды бояться разоблачения. Таким образом, мы сохраняли деньги и материалы, поэтому в случае необходимости в них руководящих органов их можно было быстро изъять и использовать. Несмотря на то, что компартия была запрещена, благодаря такой системе во Франкфурте деятельность партии ничуть не сократилась. Когда в Саксонии в результате вооруженного восстания была установлена рабочая республика, я по решению партии постоянно поддерживал с ней тайную связь. Выполняя специальные задания, я часто посещал Саксонию и доставлял важные указания и распоряжения по политическим и организационным вопросам, которые партия направляла через нас во Франкфурт»⁶⁵.

Восстание в Гамбурге возглавил местный уроженец, в прошлом моряк и кочегар, артиллерист (как и Рихард) во время Первой мировой Эрнст Тельман. Он был знаком с Зорге с 1919 года по совместной работе. Теперь Тельман стал членом ЦК партии, а Зорге – курьером, обеспечивающим его связь с Берлином и Франкфуртом. Зорге в то время работал под псевдонимом «Роберт» (Тельман – «Тэдди»)⁶⁶. Советский профессор Д. С. Давидович в годы, когда все новые и новые публикации о Зорге появлялись с завидной регулярностью, писал: «Как установлено по неопубликованным архивным документам, в бурном 1923 году Рихард Зорге, ставший впоследствии замечательным советским разведчиком, являлся связным между Тельманом и ЦК КПГ. В письме в ЦК КПГ от конца октября 1923 года Тельман сообщает, что партийная организация Гамбурга после прекращения восстания перешла на нелегальное положение, и указывает гамбургский адрес Рихарда Зорге в качестве явочной квартиры курьеров ЦК КПГ, куда следует в дальнейшем направлять партийные материалы для Приморья»⁶⁷. Однако что это за «неопубликованные архивные документы», мы до сих пор не знаем.

Большевистский накал, неизбежный в повествовании о тех днях, несколько сбивает, а может быть, наоборот, дополнительно оттеняет рассказ другого доктора Зорге – Кристины (так как она успешно защитила диссертацию «по Льву Толстому», то и ее теперь так называли): «Я тоже работала в институте социологии (Рихард по-прежнему был его штатным преподавателем и, вероятно, рекомендовал на работу жену. – А. К.). В парке возле особняка какого-то франкфуртского патриция нам, несмотря на инфляцию и трудности с жильем, удалось отыскать пустующую конюшню с жилыми помещениями для конюхов. Мы переделали все это в оригинальный летний домик; один из друзей, художник, выкрасил в нем комнаты: одну в красный, другую в желтый, а третью в голубой цвет.

Марксизм Ики, к счастью, не исповедовал аскетизм и бедность, хотя у него никогда не было стремления ни к деньгам, ни к имуществу… Он любил глубокую русскую печаль, был отзывчивым, но без сентиментальности, помогал коллегам в трудные дни и с жаром писал о пролетариях. Разумеется, он приводил с собой гостей из числа коллег по работе в редакции: они выпивали, много курили… Он любил кошек и собак и играл с ними, как мальчишка… Не будучи особо разборчивым в еде он, тем не менее, с удовольствием готовил. Его меню было не очень обширным, однако определенно больше моего… Если блин разваливался, он мрачнел, его не утешало даже, если я называла бесформенное произведение его кулинарного искусства королевским блюдом».

Весьма любопытны в связи с этим и воспоминания Хеде Массинг, австрийской актрисы и агента советской разведки, скорее всего именно в это время вхожей в дом Зорге: «В их квартире была сосредоточена жизнь их друзей и единомышленников. Я помню, что кругом была старинная, антикварная мебель, которая досталась Кристине от ее первого мужа, солидного ученого. Здесь была чудесная коллекция современных картин и редких гравюр. Меня потрясала легкость, с которой проходила жизнь в этом доме. Мне нравилось сочетание серьезных бесед и дружелюбной атмосферы». Хеде одной из первых обратила внимание еще на одно из главных качеств будущего разведчика, о котором будут писать многие введенные в заблуждение «некоммунистическим обликом» Зорге: «Ика предпочитал простую, неофициальную одежду, был гурманом и знатоком вин, любил рассказывать забавные истории о животных. Он, еще меньше, чем Кристина, был похож на типичного коммуниста. Из всего их круга у супругов Зорге были самые развитые такт и вкус. Они оба мне очень нравились» ⁶⁸. Ничего пролетарского, ничего фанатичного – во всяком случае, в коммунистическом духе, наоборот, легкий налет аристократизма германского буржуа, наслаждавшегося собой и жизнью. Разве можно этому не симпатизировать?

Не слишком похожая на коммунистку платиновая блондинка Кристина Зорге успешно старалась быть под стать своему одновременно светскому и демократичному в манерах супругу, устроив в их доме нечто вроде салона: «По вечерам у нас собирались художники, музыканты и литераторы, из которых иные были уже признанными мастерами или же стали таковыми впоследствии – Хиндемит, Георг Грос, Дрёммер… В это же время у нас впервые появились русские. Вспоминаю себя сидящей на нашей лиловой софе и грызущей орехи, которые они принесли с собой…» Скорлупу русские бросали прямо на ковер, что, вероятно, расценивалось хозяевами как признак свободных взглядов на буржуазные предрассудки.

Упоминание о русских относится к 1923 году – самому напряженному времени в истории германской компартии. В это время во Франкфурте побывало немало приезжих из Москвы. Орехами Кристину мог угощать директор Института Маркса и Энгельса Давид Рязанов. Давид Борисович Гольдендах (таково было его настоящее имя) действительно являлся крупным теоретиком марксизма, но до 1917 года в его биографии числились подполье, аресты, суды, тюрьмы, а главное (в нашем случае), он имел огромный опыт работы пропагандистом, лектором, журналистом партийных изданий, в том числе «Правды». Он серьезно занимался исследованием архивов Маркса и Энгельса и вполне мог обратиться к Рихарду за помощью в получении переписки Фридриха Адольфа Зорге с отцами-основателями Интернационала. Как мы помним, Зорге-младший настолько понравился Рязанову, что тот пригласил его в Москву, на работу в Институт Маркса и Энгельса, но КПГ не отпустила Рихарда. И все же его бурная жизнь на второй родине, в Германии, неумолимо подходила к концу.

7 апреля 1924 года в Оффенбахе и Франкфурте-на-Майне начался очередной, девятый по счету, съезд Коммунистической партии Германии. После недолгого запрета КПГ только что вновь вошла в список легальных оппозиционных партий, но попытка революции 1923 года стала германским властям хорошим уроком. Отныне вся деятельность коммунистов находилась под еще более плотным контролем полиции, чем раньше. Чтобы «растворить» делегатов съезда, организаторы специально подобрали время: в начале апреля во Франкфурте проходила крупная международная выставка прессы, на которую съехалось множество гостей и участников со всей Европы. Самим делегатам коммунистического съезда было объявлено: «К сожалению, имена ораторов не могли быть зафиксированы в протоколе, поскольку существуют не только приказы об аресте всех руководящих товарищей, но и верховным прокурором рейха готовится грандиозный процесс против всего партийного руководства, и мы не хотели бы стать невольными помощниками законников в их нечистоплотных делах». Что же касается итогов съезда, то они были подведены в заключительной части программы и зафиксировали провал попытки переворота с, как водится, одновременными оптимистичными призывами: «Съезд партии извлек уроки из октябрьского поражения… Довольно сокрушаться по поводу упущенных возможностей и сданных позиций. Рабочий класс Германии идет по пути пролетарской революции, и этот путь пролегает через победы и поражения. Рабочий класс Германии невозможно победить раз и навсегда»⁶⁹.

Зорге во время съезда был по горло завален не только партийной (разумеется, он тоже был делегатом), но и организационной работой: «Когда в 1924 году [так в тексте] состоялся съезд компартии во Франкфурте-на-Майне, для участия в нем в качестве представителей Коминтерна нелегально прибыли советские коммунисты. По решению руководства мне было поручено осуществлять их личную охрану. Во время съезда я обеспечивал безопасность этих важных делегатов, занимался их размещением и делал все, чтобы они могли спокойно заниматься делами. В это время Германская коммунистическая партия столкнулась с серьезными политическими трудностями, почему Коминтерн и послал к нам четырех человек – Пятницкого, Мануильского, Куусинена и Лозовского.

Я был одним из делегатов съезда, а кроме того, выполняя это нелегкое поручение, старался полностью удовлетворить нужды закрепленных за нами делегатов. Нечего и говорить, что у меня с представителями Коминтерна установились очень тесные отношения, и день ото дня они становились все более дружественными. При закрытии съезда они предложили мне приехать в этом году в Москву и поработать в штаб-квартире Коминтерна, но я не смог тогда выехать в Москву, так как сразу после Франкфуртского съезда я должен был участвовать в целом ряде совещаний по проблемам организационной и информационной работы»⁷⁰.

В процессе обеспечения безопасности советской делегации Зорге особенно близко сошелся с товарищами из Москвы. По сведениям Мадера, он предоставил для их проживания свою квартиру, так как якобы соседи Зорге уже давно привыкли к тому, что в ней часто появлялись незнакомые люди, да и хозяева не спали ночи напролет. Заботу о гостях взяла на себя Кристина, которую теперь часто называли Икареттой, сделав ее имя производным от детского имени мужа⁷¹. Сам же Ика с поводком в руках (семейство держало овчарку) совершал ночные обходы вокруг дома, как часовой у особо охраняемого объекта⁷².

Кого охраняла и чей покой блюла семья Зорге? Осип Аронович Пятницкий (Иосиф Орионович Таршис), бывший подмастерье портного из маленького литовского местечка, не окончивший даже начальную школу, в 1924 году служил секретарем Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ). Дмитрий Захарович Мануильский, сын священника, учившийся в Санкт-Петербургском университете, почти одновременно с командировкой в Германию стал членом Президиума ИККИ. Отто Виле Куусинен, выпускник университета в Хельсинки, бывший лидер Социал-демократической партии Финляндии и будущий премьер-министр марионеточной Финляндской демократической республики, прибыл во Франкфурт как член Президиума ИККИ. Наконец, Соломон Абрамович Лозовский (Дридзо) – сын бедного учителя еврейского языка и Закона, являлся главой детища Коминтерна – Профинтерна, Красного Интернационала профсоюзов.

Кризис германского рабочего движения вызвал пристальный интерес Москвы, и советские делегаты, прибывшие на съезд, преследовали сразу несколько целей. Во-первых, разбор причин провала мятежа, во-вторых, определение плана действий на будущее. Поскольку перспективы дальнейшей работы КПГ виделись теперь сильно размытыми, ВИП-курьеры заодно присмотрели кадры, которые могли бы пригодиться на службе в центральном аппарате Коминтерна в Москве. Неудивительно, что Зорге, в квартире которого жили почетные гости и который охранял и заботился о них, вызвал симпатию московских делегатов в первую очередь. К тому же он был наполовину русским (строго говоря, самым русским во всей этой компании), родственником одного из создателей Интернационала и – возможно, это было главное – молодым, но уже опытным подпольщиком с ученой степенью и хорошим стажем пропагандистской работы. Энергичный, бесстрашный, но осторожный человек, чей образ жизни не давал повода заподозрить в нем коммуниста, как нельзя лучше подходил для работы в партийной разведке, но в Германии ему уже просто негде было развернуться. Вывод напрашивался сам собой: Зорге следовало забрать в Москву, и на этот раз возражения от КПГ в расчет не принимались. 1 августа 1924 года представитель немецких коммунистов в «штабе мировой революции», как принято было называть Коминтерн, Оттомар Гешке направил письмо в КПГ с сообщением, что на недавнем заседании Секретариата ИККИ рассматривался вопрос об усилении работы информационного отдела этой организации и в связи с этим ему – Гешке – было поручено переговорить с ЦК КПГ о возможности использования для такого усиления Рихарда Зорге, «подсластив» переманивание опытного подпольщика обещанием продолжения сотрудничества с ним: «Задачей тов. Зорге должно стать отслеживание состояния экономики в группе германоговорящих стран, подготовка этих материалов для докладов на ИККИ и в любом случае помощь в работе представителю КПГ»⁷³.

Рихард не мог отказаться от такого предложения и в силу его очевидного интереса и некоторой авантюрности, так присущей его характеру, и по причинам, связанным с партийной дисциплиной. Приглашение «большой четверки» оказалось для начальства Зорге фактически приказом. Не случайно сам он с некоторым удивлением вспоминал: «Однако предложения представителей Коминтерна о моей работе в разведотделе Коминтерна были одобрены руководством партии в Берлине». К тому же Мануильский сразу же выразил готовность дать Рихарду рекомендацию для вступления уже в Российскую коммунистическую партию (большевиков) – РКП(б). Рут Фишер вспоминала: «Он [Мануильский] обращался с немецкими товарищами как с ватагой зарвавшихся и надоедливых мальчишек, которые постоянно совались во взрослые проблемы. А эти проблемы он предпочитал обсуждать только в кругу его русских агентов, куда не имел доступа ни один иностранец… Мануильский имел большой успех в миссии, которая была одной из целей его пребывания в Германии. При содействии экспертов из ГПУ он находил талантливых немецких коммунистов, пригодных для работы в русских спецслужбах. Зорге был ему представлен как человек, которому уже поручались небольшие тайные задания в немецкой компартии… Мы знали, что немецкие коммунисты вербуются в русские спецслужбы, но ничего не могли с этим поделать. Это служило основанием для постоянных трений между нами и Мануильским»⁷⁴.

Трения привели к тому, что только 6 октября Гешке сообщил оргбюро, что получил письмо с согласием Зорге на перевод в Москву, а на следующий день этот вопрос был официально решен на бюро Секретариата ИККИ. Причем этой же датой отмечено длинное письмо Зорге в Москву, где он с недоумением и нетерпением требует решения своей судьбы: «Уже в середине августа меня спрашивали – готов ли я работать в Москве? И, хотя я сразу ответил, что смогу быть в Москве в начале октября, с тех пор я ничего не слышал от Москвы. Разумеется, сейчас я волнуюсь о том, что, возможно, что-то не в порядке, может быть, существуют какие-то возражения против меня, как личности, либо ответ просто потерялся». Упоминает Зорге и о том, что «тов. Рязанов высказал желание, чтобы, когда я перееду, моя жена в качестве библиотекарши помогала ему в упорядочении библиотеки… Вы понимаете, что мы здесь делаем все, чтобы переехать поскорее… Кроме того, сейчас я знаю русский язык в такой степени, что в течение короткого времени смогу не только читать, но и свободно говорить⁷⁵. Это, вероятно, будет полезно для моей работы в Москве»⁷⁶.

Возможно, в принятии решения сыграло свою роль и то, что супруга кандидата на работу в Москве тоже была коммунисткой. Разрешение на переезд Зорге получил в середине ноября, еще раз подчеркнув в ответном послании, что его жена «член партии, причем одна из немногих, входивших в группу “Спартак”», и теперь едет работать к Рязанову в институт и что Рязанов даже обещал помощь, если во время переезда возникнут какие-либо сложности⁷⁷. Получается, что Кристине нашлась работа в Москве еще до переезда (эта ситуация еще повторится с другой организацией), и потому она легко согласилась с выбором мужа: «Полгода спустя (осенью 1924-го. – А. К.) Ика спросил меня, поеду ли я с ним в Россию. Не колеблясь ни секунды, я сказала “да”. Пришлось уладить много дел, сдать внаем квартиру, получить паспорта, приобрести соответствующую одежду. И вот уже одним октябрьским днем (на самом деле – декабрьским. – А. К.) поезд мчал нас в Россию. Мы пересекли несколько границ, всюду проходя таможенный досмотр; все обошлось без сложностей. Однажды утром мне сказали, что мы едем по русской земле… Вскоре мы прибыли в Москву…»

Рихард Зорге вернулся в страну, где родился и которую не видел более четверти века, и приступил к работе в московском «штабе» Коминтерна, а затем стал членом ВРКП(б).

Глава седьмая
В Москву! В Москве…

И без того путаная биография Зорге с его переездом в Москву становится еще более таинственной. Причем если многочисленные нестыковки и недоговоренности германского периода можно объяснить скудостью дошедших до нашего времени материалов и документальных свидетельств, то коминтерновский период жизни Зорге оказывается затуманен еще и по причине сложных политико-бюрократических интриг, в которые наш герой погрузился со всей своей кипучей энергией и страстным темпераментом. Разобраться в хитросплетениях внутрикоминтерновских коллизий ныне совсем непросто даже профессиональным историкам, если темы их исследований дотоле не пересекались с проблемами мирового коммунистического движения, а потому многие авторы стараются «проскочить» этот этап в жизни Зорге как можно скорее. Свидетельства отрывочны, воспоминания туманны, а документы Коминтерна, хранящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), разрозненны. Однако Рихард прожил, работая в Коминтерне, четыре весьма насыщенных года своей жизни. Москва стала важным и не самым коротким по продолжительности этапом его карьеры коммуниста-подпольщика, и далеко не все в этот период выглядело так однозначно, как принято порой считать. В первую очередь это касается истории с его «дружбой с Бухариным», которая впоследствии якобы навсегда скомпрометировала Зорге в глазах Сталина и в конечном итоге могла стоить нашему герою жизни.

Супруги Зорге прибыли в Москву 15 декабря 1924 года, о чем Рихард сразу доложил в отдел информации Коминтерна и во Франкфурт-на-Майне – «по прежнему месту работы», снова упомянув, что «Кристина будет работать в библиотеке Института Маркса и Энгельса»⁷⁸. Есть отметка о жене и в его коминтерновском личном деле, где подшита справка, бывшая когда-то совершенно секретной, составленная 22 января 1942 года неким К. Вилковым. В этом документе, помимо уже цитировавшихся сведений об образовании и владении иностранными языками, содержится интригующая запись и о том, что в 1922 году Зорге подвергался аресту в Италии, «где был короткое время» – больше информация об этом инциденте и вообще о посещении нашим героем этой страны не встречается. И еще, в той же справке: «В личном листке, заполненном лично Зорге в декабре 1924 года, он пишет: 2½ года он был в Баку, затем в Берлине, Киле и Гамбурге, далее в 1924 г. короткое время был в Швейцарии. Жена его Зорге Христина работала в библиотеке ИККИ»⁷⁹.

Жилье Ика Рихардович Зорге (на это имя оформлены его основные документы в личном деле сотрудника Коминтерна) получил в своеобразном общежитии Коминтерна и советских спецслужб в гостинице «Люкс» (бывшей «Франции») на Тверской, 36 (ныне – Тверская, 10), в однокомнатном двадцатом номере (по другим данным, в девятнадцатом⁸⁰). Это было одно из самых необычных мест старой Москвы, да и жители его совсем не походили на москвичей. Высокопоставленный сотрудник советской военной разведки Вальтер Кривицкий описывал их так: «Группа зарубежных коммунистов, проживающих в Москве, главным образом в гостинице “Люкс”, в качестве постоянных представителей своих партий, всегда вела образ жизни, который совершенно отличался от образа жизни простых советских людей….

Во время голода, который сопровождал насильственную коллективизацию в 1932–1933 годах, когда средний советский трудящийся должен был как-то выживать на хлебе и вяленой рыбе, специально для этих иностранцев были созданы кооперативы, где они могли закупать продукты по умеренным ценам – продукты, которые тогда вообще нигде нельзя было купить за деньги. Гостиница “Люкс” стала символом социальной несправедливости, и обычный москвич, если его спрашивали, кто живет в Москве с комфортом, неизменно отвечал: “Дипломатический корпус и иностранцы в гостинице “Люкс’ ”…

Для ОГПУ международная община, живущая в гостинице “Люкс” за счет правительства, была и есть предмет для подозрений. Этот картонный мир “пролетарской революции” всегда кипит интригами и взаимными обвинениями: каждый иностранный коммунист обвиняет другого в его недостаточно выраженной верности Сталину. Используя подсадных “гостей” в “Люксе”, ОГПУ слушает все обвинения и контробвинения, а также записывает их и складывает в огромные досье»⁸¹.

Официальным местом работы Ики стало знаменитое в советские годы здание Исполкома Коминтерна на Моховой, 16 (теперь это Воздвиженка, 1). Его описание, относящееся как раз к той эпохе, тоже сохранилось благодаря Кривицкому: «Генеральный штаб Коминтерна располагался в здании, выходившем окнами на Кремль и усиленно охраняемом сотрудниками ОГПУ, одетыми в гражданское. И любопытные москвичи не имели ни одного шанса проникнуть туда. Люди, посещавшие это здание, вне зависимости от их положения, подвергаются самому пристальному наблюдению с того самого момента, как только переступают его порог, и находятся под контролем, пока не покидают этого места. Слева от главного входа располагается кабинет коменданта, заполненный агентами ОГПУ»⁸².

Зимние месяцы ушли, судя по всему, на оформление документов и преодоление бюрократических рогаток, которыми уже тогда славилась советская власть. Во всяком случае, первый обнаруженный документ, имеющий отношение к деятельности Зорге в Коминтерне, относится к 1 февраля 1925 года. Это записка, направленная им его бывшим начальникам в ЦК германской компартии. Текст ее настолько показателен, что имеет смысл привести его целиком:

«В ЦК КПГ Берлин

Уважаемые товарищи!

Секретарь по оргвопросам обратил мое внимание на то, что для перехода в РКП я должен предъявить ваше на то согласие, а также получить подтверждение, что ЦК КПГ согласен на мою поездку в Москву. Хотя я располагаю подобным уведомлением Берлинского Оргбюро, но подпись на нем сделана шрифтом на пишущей машинке, а не от руки.

Я прошу как можно скорее предоставить мне это подтверждение.

С коммунистическим приветом, И. Р. Зорге»⁸³.

Юрий Владимирович Георгиев в связи с этим справедливо замечал, что суть письма – в бюрократической «закавыке», когда человек, уже переехавший в другую страну, два с половиной месяца как принятый на службу по решению самого высокого, какое только можно было представить себе в данных обстоятельствах, начальства, вынужден писать дополнительную бумагу о предоставлении еще одной дополнительной бумаги. Необходимость получения документа, скорее всего, была вызвана оформлением членства Зорге в Российской коммунистической партии (большевиков) – РКП(б), ставшей в конце того же 1925 года Всесоюзной – ВКП(б). Официально его прием был зарегистрирован с выдачей партийного билета № 0049927 в марте в Хамовническом райкоме партии в Москве, хотя сам Ика Рихардович позже называл другую дату – январь 1925 года⁸⁴.

Зорге был зачислен на службу в качестве референта информационного отдела ИККИ и уже 21 мая обратился, в числе других референтов, к начальнику отдела венгру Джону Пепперу (настоящее имя – Йожеф Погань) с предложением из пяти пунктов по улучшению работы отдела. Ничего особенного в этой инициативе не было: референты просили руководство оказывать большее внимание результатам их работы, держать в курсе решений вышестоящего начальства, заботились о налаживании более плотного взаимодействия отделов ИККИ между собой и с «братскими компартиями». Удивительным стало продолжение этой истории: уже 27 июня Зорге написал заявление с просьбой перевести его в другой отдел – агитации и пропаганды (агитпроп). После этого Ика Рихардович «завис»– до 6 января 1926 года – в информационном отделе в несколько странном состоянии.

1925 год был одним из периодов становления Зорге и как функционера Коминтерна, и как теоретика марксизма, и как яркого публициста. Еще в январе он принял участие в подготовке к работе V пленума ИККИ, что демонстрировало степень доверия руководства к новому сотруднику. Вскоре за подписями «И. Зорге» и «Р. Зонтер» было опубликовано шесть больших статей в открытой прессе Коминтерна, издающейся как в СССР, так и за его пределами: в журналах «Коммунистический Интернационал», «Большевик», «Мировое хозяйство и мировая политика», «Красный Интернационал профсоюзов»⁸⁵. В Гамбурге отдельной брошюрой выпущена работа «План Дауэса и его последствия», посвященная планам финансового оздоровления и организации нового порядка репарационных выплат Германии, разработанным вице-президентом США генералом Чарлзом Дауэсом (к этой теме Зорге будет возвращаться вплоть до 1928 года).

Что касается закрытой печати, то известно об участии Ики Рихардовича в подготовке двух аналитических материалов за 1925 год: «Экономическое положение Австрии» и «Обзор мирового экономического положения». Но при этом в ответ на свое обращение к руководству ИККИ с просьбой о переводе в агитпроп Зорге в июле 1925 года получил письменное предупреждение о недопустимости публикаций служебных материалов в изданиях Коминтерна. Такой запрет создавал для автора большие неудобства, так как, именно оперируя служебными материалами, он мог проводить действительно глубокий анализ изучаемых тем, а значит, все публикации Зорге за 1925 год были подготовлены им в нарушение, в той или иной степени, требований руководства Коминтерна и с большим риском для себя. Теперь бывший подпольщик вынужден был конспирировать собственные статьи таким образом, чтобы не выдать принадлежность к числу коминтерновских секретоносителей. Юрий Георгиев справедливо считал причиной такого странного положения «ревность руководства отдела к своему сотруднику, успешно выступавшему также в роли партийного публициста»⁸⁶. И, конечно, такое отношение фактически блокировало возможность дальнейшей работы Зорге в информотделе.

Возможно, именно по этой причине беспокойный сотрудник еще 25 июня обратился в секретариат с просьбой перевести его из информационного отдела в агитпроп, но в результате 1 августа 1925 года Ика Рихардович был уволен из этого отдела и «переведен в должность Научного сотрудника тов. Мануильского»⁸⁷. Понятно, что Дмитрий Мануильский, знавший Зорге еще в Германии и явившийся, очевидно, одним из главных инициаторов его перевода в Москву, стал на какое-то время его «крышей» в Коминтерне. Сама же по себе необходимость такого прикрытия наводит на размышления о характере Зорге, не готовом мириться с бюрократией, даже если его позиция создавала серьезные проблемы для его работы и могла повлечь за собой потерю столь престижной службы в «штабе мировой революции». Всего за полгода он успел осмотреться на новом месте, подготовить и представить предложения по улучшению работы, лоб в лоб столкнуться с полным непониманием своей позиции руководством и ее отторжением вплоть до увольнения – и это все одновременно с чрезвычайно интенсивной аналитической и чиновничьей службой.

Всего через полгода, 6 января 1926-го, Зорге получил новое назначение – инструктором орготдела ИККИ⁸⁸. Перемещение по коминтерновским этажам и коридорам не прервало его исследовательской деятельности: в майском номере журнала «Большевик» Ика Рихардович вновь опубликовал статью о «плане Дауэса» и примерно в это же время начал работу над книгой «Новый германский империализм», позже подготовил своеобразную инструкцию в формате брошюры о поведении коммунистов в буржуазных судах, консультировал главу итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти. Но непосредственно в орготделе к новому сотруднику отнеслись неоригинально: в апреле 1926 года Зорге попытались перевести на старое место – в информотдел, теперь с повышением до заместителя начальника отдела. Президиум ИККИ предложение отклонил, но в орготделе неистового германца тоже не оставил. 28 апреля в ходе очередной структурной перестройки Коминтерна был создан Секретариат ИККИ, и Зорге назначен членом бюро этого отдела. 10 мая были определены его основные служебные обязанности: «В будущем тов. Зорге должен на каждом заседании Секретариата докладывать, как выполняются лендерсекретариатами, комиссиями и отдельными лицами решения, принятые руководящими органами»⁸⁹.

Новое место службы вывело Зорге на более высокий уровень информированности и понимания процессов, происходящих в Коминтерне, и позволило ему расширить деловые конспиративные контакты. В то же время, наряду с творческой работой, которой Ике всегда хватало, он вынужден был заниматься такими вопросами, как выяснение метража служебных помещений, контроль за печатью материалов ИККИ и многими другими вещами, которые не только отвлекали его от основной деятельности, но и наверняка сильно раздражали беспокойного подпольщика. Справиться с такой проблемой Зорге самостоятельно не мог и 13 августа на внеочередном заседании секретариата предложил освободить руководящих работников ИККИ – профессиональных революционеров – от технических заданий путем увеличения числа рядовых сотрудников, по сути – обслуживающего персонала. В то же самое время Зорге сделал доклад о необходимости введения контроля над исполнением заданий руководителей ИККИ, склонных к некоторому анархизму. Судя по реакции одного из лидеров Коминтерна – Осипа Пятницкого, предложения Зорге стали не только дельными, но и регулярными: «Сообщения т. Зорге на каждом заседании Секретариата являются лучшим подтверждением необходимости контроля». Неудивительно, если постоянные требования «т. Зорге» о контроле над бывшими лидерами национальных компартий, революционерами, уже отошедшими от реальной подпольной деятельности, но, очевидно, имевшими доступ и к некоторой части бюджета Коминтерна, и к важной информации, вызывали неудовольствие этих людей. Тем более что далее, на том же заседании, Пятницкий, комментируя предложения Зорге, успевшего за год поработать почти во всех основных подразделениях ИККИ, заметил: «Фактически, у нас нет агитпропа и очень плохой информационный отдел»⁹⁰.

Вскоре после этого заседания, 18 августа 1926 года, Зорге отправился отдыхать. Теперь у него, как у обычного совслужащего, появились регулярные отпуска продолжительностью 30 суток, которые он, как всякий чиновник среднего ранга, стремился провести у моря. Его жена вспоминала: «И вот настало лето, мы получили отпуск. Ика и я решили отдыхать порознь. Я хотела поехать к Черному морю вместе с Мариной, симпатичной коллегой по работе в институте. К концу нашего отпуска Ика обещал меня навестить. Двое суток я провела на верхней полке вагона третьего класса, за окном которого тянулись нескончаемые поля подсолнухов; потом был Киев с его великолепным монастырем на высоких холмах, Азовское море… Время пролетело быстро: все было ново и интересно. Мои попутчики оказались дружелюбными и общительными людьми, постоянно предлагали мне чай и сахар, так как провизию можно было купить только на станциях. И вот уже на горизонте засинело Черное море. В Сочи меня ждала Марина. Было очень жарко, мы каждый день бегали на пляж, кроме того, нам удалось немного побродить по Кавказу. Потом приехал Ика. Где он был и что делал – неизвестно, мне удалось лишь выведать, что он побывал в родном Баку. Вскоре после этого мы возвратились в Москву». Юлиус Мадер, приводя этот рассказ Кристины, отмечает якобы наметившуюся холодность в отношениях супругов (с чего вдруг они решили проводить отпуск по отдельности друг от друга?) и пишет о том, что Зорге разыскал в поселке Сабунчи дом, в котором провел первые два года своей жизни (теперь в нем разместился санаторий, и дом выглядел ухоженным), и четырех своих двоюродных сестер: Марию, Антонину, Евгению и Зинаиду⁹¹. Историки Фредерик Дикин и Георг Стори утверждают, что о результатах встречи с родней и вообще поездки в Баку Ика с удовольствием рассказал в письмах матери и другим немецким родственникам, что удивительно и сомнительно, учитывая не вполне легальный образ жизни Зорге в СССР – вряд ли он стремился оповестить своих братьев и сестер в Берлине о своей деятельности в области мировой революции⁹².

16 сентября отпускник вернулся в Москву и на следующий день вышел на работу, но уже 8 октября Зорге был отстранен от вопросов контроля и выведен из Секретариата ИККИ. Новое назначение стало очередным продвижением по карьерной лестнице Зорге как политического функционера: теперь он занялся непосредственной подготовкой VII расширенного пленума ИККИ (22 ноября—16 декабря), на котором Григорий Евсеевич Зиновьев (Евсей Аронович Радомысльский), чья оппозиция Сталину стала нетерпимой, был снят с поста председателя ИККИ вместе с упразднением самой должности (вместо нее был создан коллективный политсекретариат).

При подготовке пленума Зорге вошел в первую подкомиссию (всего их было десять), готовившую доклады на тему о стабилизации капитализма. По предложению Мануильского Ика Рихардович занялся теоретическим обоснованием возникающих противоречий в мировом капитализме, что можно расценивать как понимание руководством Коминтерна уровня теоретических знаний и политической зрелости своего сотрудника. Кроме того, Зорге стал одним из двух секретарей пятой подкомиссии, занимавшейся вопросами военной опасности. Ика даже написал специальный реферат «Военная подготовка вооруженных конфликтов», вошедший позже в уже упомянутую книгу «Новый германский империализм», а на заседании подкомиссии 16 октября выступал с сообщением об особой роли в Европе германского империализма, как имеющего собственную экономическую базу.

Наконец, 1925–1926 годы – время начала работы Зорге в Коминтерне, время его «притирки» к сотрудникам этой «лавочки», как позже назовет «штаб мировой революции» Сталин, и время попыток влиться в жизнь немецкой диаспоры в Москве (разумеется, ее просоветской части). Кристина писала, что, едва прибыв в русскую столицу, она посещала с мужем недавно образованный (в 1923 году) Немецкий клуб, но единственное, чем он мог привлечь ее, так это небольшой библиотекой немецкой классики: «…в остальном же там царила невообразимая скука, так что обычно мы вскоре отправлялись домой по скрипящему под ногами снегу». Их земляк А. Поллак увидел участие Зорге в Немецком клубе совершенно иначе: «С Рихардом Зорге я познакомился в Москве в 1925 году. В то время я был руководителем кружка художественной самодеятельности в Немецком клубе, членами которого были немецкие рабочие, эмигранты, бывшие военнопленные, девушки из немецких деревень Поволжья. Здесь проводилась также и значительная политическая работа. Наш хор часто выступал с концертами на московских предприятиях.

Московский горком партии направил к нам товарища Зорге с поручением оказать помощь руководству клуба. Прошло совсем немного времени, и мы выбрали Рихарда председателем правления клуба. Он сумел оживить клубную работу. Кроме этого, Рихард был человеком, которому каждый как лучшему другу поверял свои горести и сомнения. Мне вспоминается один матрос из Гамбурга. Долгое время он сомневался в правильности некоторых аспектов политики нашей партии. Рихард помог ему преодолеть все заблуждения и стать настоящим коммунистом.

К нам в клуб часто приходили рабочие и других национальностей. Немецкие коммунисты всегда оказывали им дружескую помощь и поддержку.

А как неподдельно радовался Рихард каждому успешному выступлению нашего самодеятельного коллектива! Сколько полезных советов получили мы от него! Каждый, кто его знал, будет всю жизнь с чувством глубокой благодарности вспоминать о Рихарде Зорге – человеке, который был истинным коммунистом»⁹³.

Можно испытывать разные степени доверия к воспоминаниям одного коммуниста о другом, но факт остается фактом: именно Зорге был избран главой Немецкого клуба, куда входили такие же, как и он, коммунисты-эмигранты (с 1927 года он стал называться Немецким коммунистическим клубом), сотрудники разного рода советских учреждений и подразделений Коминтерна, немецких предприятий «Юнкерс» и «Фридман», функционировавших в то время в Москве – всего более 250 человек. Как следует из названия, большинство членов клуба были коммунистами, занимавшимися в кружках изучения политики, политической экономии, шахматном, музыкальном, хоровом, радио, марксистском, конечно, русского языка (до 75 процентов членов клуба не читали по-русски) и многих других. Историк военной разведки М. Алексеев замечает, что именно в московском Немецком клубе Зорге познакомился с некоторыми из своих будущих коллег по тайной службе, с которыми ему довелось работать пару лет спустя в Китае⁹⁴.

Сохранился трогательный документ, в котором наш герой в качестве активиста клуба пытается улучшить его работу (как и в ИККИ!):

«Москва, 12 апреля 1926 г.

В Краснопресненский районный комитет ВКП(б)

Дорогие товарищи!

В Немецком коммунистическом клубе недавно организован пионерский отряд немецких детей. В этой работе мы не можем обойтись без Вашей поддержки, и не только в виде указаний и отписок общего характера, но и в плане конкретной помощи.

Поэтому просим Вас, если имеется такая возможность, направить к нам товарища, хорошо знакомого с пионерской работой и владеющего немецким языком.

С коммунистическим приветом от имени НКК

Зорге»⁹⁵.

Кристина же Зорге, судя по ее воспоминаниям, была несколько шокирована резкой сменой обстановки и образа жизни. Служба в Институте марксизма-ленинизма ее в целом удовлетворяла, особенно принимая во внимание не содержание исследований, а внешний антураж: «Я получила работу в одном из крупных институтов, где готовилось новое издание трудов Маркса; моей задачей было переводить с английского фотокопии рукописей. Мой начальник, венгр, оказался, по счастью, очень внимательным человеком: дело в том, что мой английский был в то время довольно слаб… Институт размещался в великолепном старом дворце одного из великих князей. Широкая мраморная лестница с роскошными китайскими вазами на парапетах вела наверх. Мне очень нравились пышные палаты, превращенные теперь в читальные залы и библиотечные помещения. Также и… коллеги, с которыми я познакомилась, оказались очень симпатичными людьми; особенно запомнилась мне молодая, стройная, красивая русская, владевшая четырьмя языками… Во время работы не принято было вести личные разговоры, однако существовала маленькая комнатка, где всегда можно было немного отдохнуть и выкурить сигарету».

Хуже было с пострабочей обыденностью. Дикин и Стори прямо пишут, что даже в немецкой колонии в Москве Кристина за свою не утраченную склонность и привычку к нормальной бюргерской жизни получила прозвище «буржуйка»⁹⁶. Казалось, что ее былая и, конечно, совершенно наносная увлеченность идеями пролетарской революции быстро улетучилась в стране, где эта революция свершилась, оказалась разбита в пух и прах реалиями московской жизни середины 1920-х годов. Не исключено, что Кристина, скоро потерявшая политический интерес, ради которого сюда переехал Рихард и которого он так и не утратил до конца жизни, действительно почувствовала себя в Москве чужой, ненужной и брошенной даже собственным мужем. Ее нейтральные, казалось бы, воспоминания о столичной жизни, возможно, пропитаны некоторым холодком: «В однокомнатном гостиничном номере, где мы жили с Рихардом, появлялось все больше и больше гостей, они часто приходили за полночь, приносили с собой вино и водку, лососину и икру; мы ставили на стол чай или кофе». А если вспомнить вполне обоснованные подозрения Кривицкого об обстановке подозрительности, царившей в «Люксе», где все это происходило, Кристину вполне можно понять: хорошо, когда русские с орешками только приезжают в гости, но постоянно находиться в такой обстановке могло оказаться не так просто.

Раздельная поездка в отпуск в августе – сентябре окончательно расставила все по своим местам. Вернувшись, Кристина попросила германскую визу и в октябре 1926 года получила ее. Рихард не препятствовал. Более того, к фактическому разводу он сделал жене подарок, передав ей права на принадлежавший ему в Берлине участок земли, которым, по словам Кристины, «он очень тяготился». В описании отъезда из Москвы, сделанном самой Кристиной, чувствуется смесь какой-то странной легкости с досадой, что все получилось именно так, а не иначе: «Должна ли я была ехать? Почему бы и нет? Ика не сказал мне по этому поводу ни слова: как всегда, он предоставлял мне полную свободу выбора. Поздно вечером он привез меня на вокзал, помог уладить все дела, связанные с отъездом; мы оба делали вид, что расстаемся ненадолго. Но когда поезд подошел к перрону, слезы хлынули у меня из глаз. Я знала, что это был конец нашей совместной жизни, знал это и он. Тем не менее мы переписывались, хотя и очень редко, вплоть до самой его гибели. Он ни разу даже не намекнул о своей настоящей работе, даже во время нашей короткой встречи в Берлине в 1932 году, когда мы официально расторгли наш брак, продолжавшийся пять лет, сохранив дружеские взаимоотношения»⁹⁷.

Вполне логичный конец для брака бывшей коммунистки (а была ли она такой?), а на самом деле «буржуйки» с пламенным борцом за мировую революцию – так можно подумать, глядя на историю любви Ики и Кристины со стороны. Но… так ли все это было на самом деле? Михаил Алексеев, не ссылаясь, правда, на документы, пишет, что Кристина Герлах-Зорге еще до отъезда из Москвы была завербована Четвертым управлением Штаба Красной армии и их развод с Зорге был мерой вынужденной. Демонстративная холодность, претензии к качеству жизни в Москве, раздельный отпуск – все это лишь прикрытие, создание видимого повода для отъезда из СССР и легенда для женщины, ничего якобы не знающей о работе своего мужа. На самом деле Кристина отправилась не домой, во Франкфурт, а в Лондон для выполнения задания советской военной разведки. Поручение оказалось разовым – в начале 1928 года она покинула Англию и вернулась в Германию. По крайней мере, еще в конце марта 1937 года она находилась там – в это время начальник восточного отдела разведывательного управления корпусной комиссар Федор Яковлевич Карин (настоящее имя – Тодрес Янкелевич Крутянский) сообщил начальству, что бывшая жена «Рамзая» живет в Берлине, в районе Кайзердам, под именем «фрау доктор Зорге», работает юристом в одной из местных компаний и поддерживает связь со своим бывшим мужем, находящимся на секретном задании в Токио⁹⁸.

Для обычных же людей Кристина Зорге пропала очень надолго. Журналисты нашли ее лишь в середине 1960-х в Америке, в штате Массачусетс, где она жила со своей новой семьей и преподавала в местной школе немецкий и французский языки. Летом 1965 года она передала восточногерманскому журналисту Юлиусу Мадеру письмо, в котором рассказала о своем отношении к Зорге. Это обращение было вызвано статьей в западногерманском журнале «Квик», в котором, в свою очередь, с искажениями цитировались ее воспоминания о бывшем муже, написанные для швейцарского издания «Вельтвохе» (основная часть воспоминаний Кристины в книге Мадера позаимствована именно из «Вельтвохе»). Вот отрывок из этого письма:

«4 июня 1965 г.

Я преклоняюсь перед мужеством, отвагой и порядочностью Ики; он никогда ничего не делал ради денег… Следовало бы получше разобраться в его нелегкой судьбе, оценить его личность не только с точки зрения политики. Поэтому я и написала статью для “Вельтвохе”, которая затем появилась в искаженном виде в “Квик”. Но я никогда не была женой шпиона…

Ваша Кристиана Зорге».

Кое в чем, впрочем, Кристина не лгала: она сама, будучи советским агентом, действительно никогда не была женой шпиона. В разведку Коминтерна – ОМС – Зорге перешел только после ее отъезда из Москвы.

Глава восьмая
Агент Коминтерна

Еще почти год после этих событий Рихард работал в привычном уже московском режиме: постоянно участвовал в заседаниях орготдела, на которых обсуждались самые разные темы – от проблемы фашизма до развития рабочего спорта в Германии, но все они так или иначе были сконцентрированы на германоязычных странах.

По данным разных исследователей, в том числе Фредерика Дикина и Георга Стори, едва ли не раньше других начавших изучать этот вопрос, уже в начале 1927 года Зорге начал выезжать в загранкомандировки по линии отдела международных связей (ОМС) Коминтерна – своеобразного центра международной коммунистической разведки. «Сердце Коминтерна – это малоизвестный и никогда не афишируемый отдел международных связей, который сокращенно называют ОМС, – вспоминал Кривицкий. – До начала репрессий ОМС возглавлял Пятницкий – ветеран большевистского движения, прошедший во время царского режима практическую школу распространения нелегальной революционной пропаганды…

По всему миру он создал широкую сесть постоянных агентов, подчиняющихся лично ему, которые и помогали осуществлению связей между Москвой и номинально независимыми коммунистическими партиями Европы, Азии, Латинской Америки и Соединенных Штатов….

Агент-резидент ОМС – это судья в первой инстанции, решающий целесообразность любого нового расхода, который желает сделать коммунистическая партия. В Соединенных Штатах, например, если политическое бюро Американской коммунистической партии размышляет об учреждении новой газеты, оно консультируется с агентом ОМС. Он рассматривает предложение и, если из этого можно извлечь пользу, связывается со штаб-квартирой в Москве. Далее важные дела решает Российская партия большевиков. В мелких случаях широкие полномочия предоставляются представителю ОМС»⁹⁹.

Британские исследователи, ссылаясь на воспоминания самого героя, писали, что в феврале Зорге в качестве как раз такого «агента-резидента» был направлен в Скандинавию под псевдонимом «Иоганн» по заданию информационного отдела и оргбюро¹⁰⁰. Вероятно, это пресловутые трудности перевода, ибо в «Тюремных записках» Зорге месяц первой командировки не указан. Зато его точно указывает Юрий Георгиев: командировка началась в декабре 1927 года и завершилась лишь в сентябре 1928-го¹⁰¹. Несмотря на то что архив ОМС и сегодня остается засекреченным, некоторые даты действительно можно проследить по обычным документам отдела кадров и бухгалтерии, так как, каждый раз отправляясь за рубеж на задание, Зорге увольнялся, а после возвращения снова «устраивался» на работу, что отмечалось на маленьких записочках о предоставлении ему очередного отпуска, вшитых в его дело. Причин для такого рода бюрократии было две. Во-первых, штаты ИККИ и ОМС были раздельными, а ОМС по какой-то причине не мог предоставлять своим сотрудникам отпуск. Чтобы получить его, Зорге приходилось каждый раз заново оформляться в ИККИ, а после возвращения из отпуска увольняться. Во-вторых, это могло быть вызвано тем, что высокопоставленный агент Коминтерна – сотрудник ИККИ, убывая на задание, формально переставал им быть и не мог рассчитывать ни на какую поддержку из Москвы. Все, что он делал, совершалось как бы на его собственный страх и риск.

Судя все по тем же немногочисленным несекретным документам, рассмотрение кандидатуры Зорге для зачисления в ОМС шло долго и тщательно, это вовсе не было простым переводом из одной структуры Коминтерна в другую. В архивах сохранились короткие отзывы-рекомендации его руководителей и просто «проверенных товарищей», чье мнение при поступлении на службу в ОМС учитывалось особо. По этим запискам можно судить о сроках проверки. 20 марта 1927 года заведующий европейским бюро Профинтерна и подотделом печати ИККИ Григорий Смолянский написал:

«В ОМС

В течение двух лет встречался часто в ИККИ с т. Зорге (с 1925 г.). На мой взгляд, т. Зорге заслуживает полного доверия»¹⁰².

22 апреля заведующий орготделом Осип Пятницкий («Михаил») поделился своими соображениями относительно будущего Зорге с Михаилом Грольманом («Освальдом»), одним из руководителей ОМС в те дни:

«…О Зорге. Ему не сидится и не работается у нас. Он хочет скорее выехать, а мы затрудняемся его послать на самостоятельную работу, ибо опыта практической работы у него почти нет. Самое лучшее было бы, если бы они дали ему возможность научиться практически работать в Орготделе. Если же они этого не хотят или встанет вопрос о жалованьи для него, то выясните следующее: будет ли он возражать, если он поедет в Ваше распоряжение и будет работать под Вашим руководством. Ответ пришлите возможно скорее.

Михаил»¹⁰³.

Письмо означает, что, во-первых, Пятницкий крайне слабо представлял себе реальный опыт подпольной работы своего неуемного сотрудника (или же относился к нему свысока), во-вторых, стремился переложить принятие решения о будущем Зорге на коллег из разных отделов Коминтерна, в-третьих, одним из главных вопросов оставался вопрос финансирования, и решения по нему вряд ли приходилось ждать в ближайшее время. Только 19 октября 1927 года бывший (и, сразу замечу, будущий) непосредственный начальник Ики Рихардовича Дмитрий Мануильский (кроме вышеуказанных двоих, его рекомендовал еще немецкий коммунист Артур Эверт) даст свое заключение:

«В ОМС

Знаю т. Зорге с 1924 г. по работе в Германии и считаю его товарищем, заслуживающим полного доверия»¹⁰⁴.

Окончательное решение о переходе Зорге в ОМС было принято 9 декабря 1927 года, после чего он сразу же и уехал в командировку в Данию, Швецию и Норвегию. В то время каждый советский разведчик, отправлявшийся на работу за границу (это касалось не только Коминтерна), обязан был подписать соответствующую бумагу. Обязательство Коминтерна выглядело следующим образом:

«Обязательство

В связи с настоящей своей поездкой я обязуюсь:

1. Категорически отрицать мою какую бы то ни было связь с Коминтерном.

2. Категорически отрицать, что я прибыл из СССР.

3. Ни в коем случае не иметь при себе лично ничего, могущего в какой бы то ни было степени доказывать мое отношение к Коминтерну и пребывание на территории СССР.

4. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не вступать в связь с советскими людьми и не обращаться в советские учреждения за границей.

5. Ни в коем случае не вести никакой корреспонденции с кем бы то ни было из находящихся на территории СССР.

6. Семье и руководству своей организации [если я член ВКП(б)] сказать, что мобилизован своей партией для работы в стране. Ни в коем случае не указывать, куда отправляешься, и не условливаться об адресах за границей.

7. Мне известно, что никаких конкретных заданий о какой бы то ни было политической работе мне не дано.

8. По прибытии на территории… я обязуюсь явиться в полное распоряжение ЦК партии как доброволец, обязанный выполнять беспрекословно любое поручение, и обязуюсь в рядах действующей армии оставаться на посту до тех пор, пока не буду отозван.

9. Я обязуюсь быть примерным бойцом, подчиняющимся военной дисциплине, образцом пролетарской скромности, не пользующимся никакими привилегиями и преимуществами, относиться с величайшим уважением к соратникам по борьбе, не позволяя себе никакого, ни малейшего акта, могущего задеть национальное достоинство других бойцов.

10. Мне известно, что за нарушение этого обязательства я поставлю себя вне рядов Коминтерна.

[Дата. Подпись]»¹⁰⁵.

Вокруг целей первой поездки Зорге, методов их достижения и даже сроков и маршрутов до сих пор много неясного, но, кажется, эти сложности в какой-то мере были созданы искусственно. Сам агент в своих «Тюремных записках» обо всех своих командировках в Европу (их было три) писал так: «…был направлен в 1927 году в Скандинавские страны, где занимался разведдеятельностью компартий по проблемам экономики, политики и важных военных вопросов этих стран. Я начал работать в Дании. В соответствии с полученными указаниями, я выполнял функции активного руководителя наряду с руководством партии, присутствовал на различных собраниях и конференциях, а также посещал основные партийные организации в стране. Когда позволяло время, занимался разведработой по политическим и экономическим проблемам Дании.

Свои наблюдения и добытые сведения обсуждал с партийными представителями и в свои донесения в Москву включал и их мнения. Из Дании я переехал в Швецию, где таким же образом занимался изучением разнообразных проблем. В 1928 году принимал участие в работе политического комитета VI международного конгресса Коминтерна, после чего снова был направлен в Скандинавию. На этот раз главным образом из-за ситуации, сложившейся в компартии Норвегии. И в Норвегии я действовал теми же методами, как в Швеции и Дании. Однако партийные проблемы оказались там далеко не простыми, в результате чего разведдеятельность в политической и экономической областях осуществлялась не так, как замышлялось»¹⁰⁶.

В будущем жизненно важным для Зорге и, как ни парадоксально, с маниакальным постоянством нарушаемым станет принцип, о котором уже шла речь, – максимального дистанцирования от деятельности «братских компартий». Нарушать его он будет по разным причинам: то по собственным соображениям, то по требованию начальства, которое немедленно будет его этим попрекать, а затем и подозревать в нечестности. Но пока все это впереди, и Зорге бросается в омут общения со своими бывшими коллегами по западноевропейским компартиям. Некоторые из них запомнили эмиссара из Москвы и, когда настало время, смогли нарисовать его словесный портрет. Дикин и Стори приводят слова бывшего датского коммуниста Кая Мольтке, встречавшегося с Зорге в Копенгагене в начале 1928 года и считавшего, что миссия человека из Москвы не была разведывательной. По словам Мольтке, Зорге читал лекции в местных партийных ячейках и призывал к разумному конформизму с левыми силами. Личность самого «Иоганна» произвела на Мольтке сильное впечатление: «Умение Рихарда Зорге продумать все аспекты своей работы было необычайным. В его поведении не было ни намека на нелегальное положение или конспирацию. Во время своих визитов в трудные районы портов и фабрик Копенгагена он любил доказывать, что “может выдуть пива не меньше, чем матрос, докер или цементник, или демонстрировал свою физическую силу как борец”». При этом другой бывший датский коммунист, также работавший с Зорге во время его командировки, отмечал, что посланец из Москвы был «высоким, стройным и очень интеллигентным человеком, миссия которого состояла в специальной помощи для проведения реорганизации всего партийного аппарата»¹⁰⁷. Поистине, если бы в то время был в ходу такой термин, как «ниндзя», Рихарда Зорге вполне можно было бы так назвать как минимум за его умение производить нужное впечатление на разных людей – вплоть до того, что даже внешность и поведение его они описывали по-разному.

Сохранились письма самого Зорге, отправленные им во время командировки из Осло и Берлина (там он фигурировал как «Флерис» и «Леонард») в Москву. Уже тогда агент Коминтерна начал удивляться буквальному исполнению пунктов, указанных в подписанном им «Обязательстве». В первом письме от 19 декабря 1927 года «Флерис» сообщает о своих планах (ничего интригующего – сплошная бюрократическая рутина) и просит помощи:

«Я прибыл 17.12 в Стокгольм. От Освальда (Михаила Грольмана. – А. К.) никаких новостей с тех пор, как он находится в Осло. По телефону я спрашивал в Осло, но он оттуда уже уехал. Наверное, он не приедет в Стокгольм.

Наши друзья здесь ничего не знали о том, что я приеду и с какими заданиями. Боюсь, что то же самое будет в Копенгагене. Попрошу вас сделать что-то относительно Копенгагена…

Я буду здесь работать над следующими вопросами: разделение труда в аппарате ЦК; работа отделов; отдел профсоюзов, агитации и пропаганды – они только что созданы и начинают работать; вопрос о руководстве вообще, районы, области, коммуны; работа нескольких функционеров в Стокгольме; подготовка, вероятно, скоро начинающих борьбу за повышение заработной платы в цехах бумажной индустрии, подготовка к конференции профсоюзов в конце января; работа в самых важных цехах заводов в Стокгольме и вопрос заводских газет.

Так как Освальд уже подробно проинформирован по вопросу Устава, наши друзья должны получить сообщение о том, что Освальд будет с ними подробно говорить об этом. А мне ничего не остается, кроме того, чтобы начать работать по этим вопросам, но ничего не предприму, пока не буду точно от вас информирован. Общую информацию я от вас получил, но мне кажется, что этого еще не хватает. Обращаю ваше внимание на то, что я в данный момент лишь информирую о некоторых поставленных вопросах, может быть, из-за нехватки времени я занимаюсь в основном вопросом разделения труда в ЦК и его отделах вообще…»¹⁰⁸

Пробыв некоторое время в Швеции, «Флерис» отправился в Копенгаген, но уже к концу марта, когда руководство Коминтерна попыталось застать его там, оказался в Норвегии. Стоит заметить, до сих пор не выявлены причины нестыковки в различных документах относительно сроков командировки Зорге и его маршрута. Если сроки более или менее удалось уточнить Юрию Георгиеву, то британские исследователи добавляли в картину следующие штрихи: они считали, что первая командировка началась с месячного пребывания в Берлине, где Рихард учил скандинавские языки и получил прикрытие в виде документов некоего издания, занимающегося социологическими проблемами. Это не так – процитированное выше письмо доказывает, что Зорге не нуждался ни в языках, ни, возможно, в документах (во всяком случае, он не получал их в Германии). Из Германии он якобы отправился в Данию, затем провел три месяца в Швеции, оттуда через Данию прибыл в Норвегию, а потом – снова в Берлин. При этом расследование немецкой полиции, произведенное в 1942 году после ареста Зорге в Токио, выявило свидетельства (весьма сомнительные, впрочем, – например, зафиксировано, что Зорге в феврале 1926 года убыл из Германии в… США) его пребывания еще и во Франкфурте в августе – сентябре 1928 года. Если не считать того, что тем летом Зорге точно был в Москве, в принципе в этом нет ничего удивительного, и Рихард действительно вполне мог встречаться в этом городе с главой ОМС Александром Абрамовым-Мировым, если бы на то была такая необходимость. Вот только к 1928 году этот советский функционер и профессиональный разведчик уже два года, как не работал в постпредстве СССР в Берлине, поэтому непонятно, какую совместную операцию могли проводить Зорге и Абрамов-Миров, как это утверждали британские исследователи, тем более, замечу еще раз, оба разведчика присутствовали в советской столице.

Весьма вероятно лишь то, что Рихард действительно вернулся в Москву через Германию, возможно (опять лишь предположения, но документов нет!), выполнив и там какие-то разведывательные задачи ОМС. Вернулся ненадолго: успев поработать на конгрессе Коминтерна, 5 октября он уже развернулся и поехал обратно, в Норвегию, где пробыл как минимум до февраля 1929 года, а потом через Данию прибыл на родину. Причем, как замечает Георгиев, Зорге вернулся в Москву сам – без вызова руководства и ведома организаторов конгресса и, вероятно, вместе с представителями скандинавских компартий в качестве их куратора от Коминтерна, которым он назначил себя сам (возможно, действительно видел, осознавал себя таковым). С партийной дисциплиной у Ики Рихардовича явно имелись серьезные проблемы, на что ему было указано: «Товарищу Зорге должно быть поставлено на вид, так как он без предварительного согласования направился в Москву», но в работе конгресса участвовать ему все-таки разрешили, и 30 июля он получил мандат с правом совещательного голоса. Сам Зорге высоко оценивал свою роль в подготовке конгресса и свое участие в его работе, упоминая о помощи в написании программы Коминтерна и вовлеченности в политические дискуссии, связанные с выступлениями оппозиции (в лице Троцкого, Зиновьева и Каменева) в качестве «личного секретаря влиятельного политика Бухарина»¹⁰⁹.

Никаких подтверждающих это заявление Зорге документов до сих пор не обнаружено. Правда, известно, что с Бухариным Зорге сотрудничал как минимум с октября 1926 года, чему способствовало хорошее знание немецкого языка большевистским вождем. В день же закрытия конгресса Зорге… снова отправили в командировку, и снова в Норвегию. По предложению члена ИККИ финского коммуниста Юрьё Сирола (настоящая фамилия – Сирен) поездка была утверждена с особым условием: с предоставлением Зорге в распоряжение Коммунистической партии Норвегии (КПН), дабы он мог помогать норвежским товарищам в подготовке очередного партийного съезда, имея боˊльшую свободу действий, чем в предыдущее свое посещение Норвегии. Таким образом, косвенно и прошедшим числом была признана правильной летняя инициатива Зорге, за которую его же несколько недель назад и наказали. Кроме того, раз в два-три месяца Рихард обязан был выезжать в Данию для помощи еще и датским товарищам.

Зорге попросил отпуск (в 1927 году ему не удалось отдохнуть), и ему дали две недели, пообещав еще две, если будет такая возможность. Довольно раздраженный, он на следующий день написал столь же взвинченное и даже несколько циничное письмо:

«2 сентября 1928 г.

Дорогой Сирола!

Я все же поехал в отпуск. Сначала на 14 дней, [а] если я не получу телеграмму, тогда на четыре недели. (Адрес в секретариате Пятницкого.)…

Ты получишь брошюру в очень сыром, недоработанном виде. Я все написал так, как следовало написать. Только не очень обработал. Как стилистически, так и по содержанию. Ты должен будешь еще раз внимательно вникнуть в это дело и переписать начисто. Извини, пожалуйста, что я взваливаю на тебя такую обременительную работу, но тебе уже ясна тенденция вообще не предоставлять мне отпуска, “пока все не выяснится”, и затем я должен буду немедленно уехать. Это фактически может означать продление навечно почечной болезни у меня, от которой мне может помочь только очень болезненное вмешательство или прогревание, так как она у меня запущена…

Сейчас я пускаю вопрос моей командировки в свободное плавание. Мне все равно, под каким именем и в каком качестве меня пошлют. Мне не доставляет никакой радости совать свой нос в тайны лендерсекретариата или “больших политиков”. Пускай они спокойно забавляются своими скорее малыми, чем большими делами. Если понадобится, я поеду хоть на Северный полюс, может быть, там понадобится основать еще одну партию.

Так что пока жив. Хочу вернуться здоровым через две или четыре недели, как хотят “великие”. Все материалы тебе доставят.

Сердечно твой Зорге»¹¹⁰.

Судя по тому, что в командировку Ика Рихардович отправился 5 октября, отпуск он отгулял полностью. Не желающий вникать ни в малые, ни в большие дела «больших политиков» из Осло (это говорит о том, что он хорошо и без всяких иллюзий представлял себе «размах» коммунистического дела в Скандинавии), Зорге вынужденно пропустил исключительно важные события, происходившие в это время в Москве. Член Президиума ИККИ, можно сказать его лидер, ответственный редактор главной партийной газеты «Правда», член Политбюро ЦК ВКП(б), наконец, умница, интеллектуал и экономист – Николай Иванович Бухарин оказался в оппозиции к своим бывшим друзьям и коллегам в Кремле. Выступая против грабительской коллективизации, он назвал сталинские ее планы «авантюристическими», ввязался в дискуссию с, как он думал, соратниками, в запале окрестил самого Сталина «мелким восточным деспотом» и немедленно поплатился за это. В ноябре 1928 года Бухарин официально был причислен на пленуме ЦК ВКП(б) к «правым уклонистам». Обиженный Бухарин подал в отставку с поста члена Президиума ИККИ, написал заявление об уходе из «Правды». Сталин удовлетворил эти просьбы только в апреле 1929 года, заставив своего бывшего товарища хорошенько помучиться. Формальное же отстранение Бухарина от работы в Коминтерне произошло еще позже – в июне, а из политбюро он был изгнан лишь в ноябре 1929-го.

Зорге, вернувшийся в СССР в апреле 1929 года, после участия в III съезде Компартии Норвегии, подготовил соответствующий отчет для Политического секретариата Коминтерна, где, помимо всего прочего, обратил внимание на то, что, будучи в командировке, оказался в крайне сложном финансовом положении. Руководство, отправляя его с задачей помочь норвежским «товарищам» в организации их партийного съезда, совершенно не подумало о том, что для этого нужны деньги. Еще 20 ноября 1928 года он писал в Москву:

«Можно в любое время проконтролировать мой отчет. Уверяю вас, что, когда я ежедневно беру у других 3–5 крон только потому, что эти деньги будут переданы только в Берлине, это сказывается очень нехорошо на моих действиях и возможностях. Большая часть моих задач в связи со съездом состоит в том, что я должен бывать на различных окружных съездах, чтобы там помогать в подготовке, но сейчас это совершенно исключено, так как я боюсь проехаться даже на трамвае из-за финансовой ситуации»¹¹¹.

В конце 1928 года руководство вновь задумалось о том, что же делать с не в меру активным немцем, еще и требующим денег на организацию работы. 6 декабря руководитель Политсекретариата Коминтерна Борис Афанасьевич Васильев (Гольберг), и ранее не испытывавший к Зорге дружеских чувств, написал записку Пятницкому:

«Относительно работы т. З.

Ни мне, ни т. Сироле неизвестны и поэтому непонятны планы путешествий т. Зорге. В свое время было условлено, что он должен работать в Норвегии, можно согласиться, чтобы он время от времени наезжал в Данию и, может, даже в Швецию, но на ближайшие месяцы такие поездки, по-моему, не нужны. Т. Сирола такого же мнения. Т. Зорге, по-моему, должен ехать в Норвегию и там остаться, как было условлено.

Что касается предложения о его поездке в Англию, я высказываюсь против. Он слишком слаб для Англии и не сможет сдержаться, чтобы не вмешиваться в политические дела. Для Англии это совершенно неприемлемо»¹¹².

Не исключено, что Пятницкий и Сирола не разделяли возмущения Васильева, а возможно, и сообщили о его записке самому Зорге. Во всяком случае, узнавший об этом «Леонард» (псевдоним Зорге в этой поездке) 14 декабря отправил в Москву полный возмущения ответ, в котором попросил отозвать его из Норвегии, если руководство считает его претензии необоснованными, и предложил особое внимание обратить на его финансовый отчет. В ответ «Леонарду» сообщили, что его отчет проверен, претензий по нему нет, и «полагаем, что нет оснований так нервничать, как Вы это делаете».

С грехом пополам, но с расходами Зорге все выяснилось. Он оказался ровным счетом ни в чем не виноват, абсолютно прав в своих претензиях, но, как говорится, «осадок остался», и когда «Леонард» вернулся, никто из руководства Коминтерна не хотел, чтобы слишком энергичный специалист, к тому же связанный с Бухариным, работал у него в отделе. После двухдневного обсуждения несколькими специально уполномоченными комиссиями было принято решение: «Определить тов. Зорге секретарем тов. Мануильского до следующего Пленума ИККИ»¹¹³. Вернувшийся из Норвегии Зорге «завис» в Коминтерне без определенного места работы и четко очерченного круга обязанностей, ответственности. Наш герой любил свободу, но не в таких условиях, да еще во время антибухаринской кампании, которая никак не могла быть для Зорге поводом для оптимизма. 6 июня он написал заявление с просьбой использовать его в дальнейшем в качестве инструктора ИККИ, прикрепив к одной из зарубежных компартий на постоянной основе. В заявлении есть любопытное предложение:

«…я обращаю [ваше] внимание на то, что тов. Куусинен сам предложил мне самостоятельно определиться относительно его желания использовать меня в Восточном отделе.

Зорге. 6 июня 1929 г.»¹¹⁴.

Решения по этому заявлению принято не было. Точнее, его отложили до ближайшего, Х пленума ИККИ, который состоялся 19 июня. Но за день до этой важной даты ожидающий определения своей судьбы Зорге отправился в очередную командировку, причем без всякой «привязки» к предыдущим заданиям. Теперь его путь лежал не в Скандинавские страны, а в Англию и Ирландию. Самое же странное было в том, что Зорге не знал, в каком качестве он туда едет. Отправляясь в поездку, он, вероятно, думал, что она будет такой же, как две предыдущие, сменится только регион, в котором на этот раз ему предстояло работать с коммунистическими партиями, но… еще за два дня до отъезда Зорге из Москвы – 16 августа на заседании делегации ВКП(б) в Коминтерне было принято решение об увольнении Ики из ИККИ (вместе с еще несколькими «бухаринцами») и об откомандировании его в совместное распоряжение центральных комитетов ВКП(б) и Компартии Германии. 24 августа это решение было окончательно утверждено, и после возвращения из отпуска Зорге должен был навсегда покинуть «штаб мировой революции»¹¹⁵.

Это решение не было доведено до сведения самого «вычищенного» из рядов ИККИ Зорге, который в это время уже находился в Великобритании. Он долгое время находился в неведении и мог только догадываться о том, что происходит «наверху», и как там решают его судьбу, но догадываться, что тобой недовольны и знать, что ты уволен, – не одно и то же, особенно для секретного агента во время выполнения задания. Сам Зорге в «Тюремных записках» писал, что, еще находясь во второй командировке в Скандинавии, получил сообщение о необходимости поездки в Альбион: «В этот период перед возвращением домой пришло распоряжение посетить Англию, где предстояло изучить состояние рабочего движения, позиции коммунистической партии, политическую и экономическую ситуацию в стране в 1929 году и представить соответствующую информацию. Я получил указание никоим образом не вмешиваться во внутрипартийную борьбу. Это вполне совпадало с моим личным намерением и позволило уделить больше, чем в Скандинавии, внимания политической и экономической разведдеятельности»¹¹⁶.

Дикин и Стори, будучи представителями британского зоргеведения, естественно, наиболее внимательно отнеслись к командировке Зорге в их страну, однако данное ими описание мало что разъясняет в этой цитате нашего героя, разве что приводят они ее, опираясь на свою версию «Тюремных записок», несколько иначе: «Моей целью было изучение британской политики и экономики, но поскольку депрессия стольких людей лишила работы, что всеобщая стачка казалась неминуемой, я также решил провести исследование – в случае, если всеобщая забастовка все-таки начнется». Более того, они затем комментируют ее, ссылаясь на слова, очевидно, навсегда оставшегося неизвестным «очевидца», как «чрезвычайно опасную миссию по сбору военной информации и распространению подрывной пропаганды». Опасную настолько, что во время работы в Англии Зорге пришлось даже избегать (!) «компании… стройных, длинноногих английских девушек»¹¹⁷. Впрочем, и британцы соглашаются с тем, что, будучи в командировке в Англии, Зорге тщательно сторонился не только длинноногих англичанок, но и руководства местной компартии, которое после пережитого в середине 1920-х годов кризиса советско-британских отношений (к 1929 году коммунистов в Великобритании насчитывалось не более 3,5 тысячи человек) надеялось поправить свое положение за счет недовольства рабочих и роста безработицы – на этот раз уже из-за начинающегося мирового экономического кризиса. Кроме того, как мы знаем, не имел Зорге специальных полномочий выступать и от имени Коминтерна. Поэтому миссия его носила либо почти полностью исследовательский характер, либо имела какое-то второе дно (Дикин и Стори прямо пишут о «дополнительном разведзадании»), что, учитывая шаткость позиций Зорге в Москве, крайне маловероятно. В 1966 году Кристина Герлах-Зорге сообщила британскому исследователю истории советских спецслужб, что сопровождала своего бывшего мужа в Лондоне и была свидетелем его встречи с неким тайным агентом, которым мог быть офицер британской разведки Чарлз Эллис, работавший на русских. Так ли это на самом деле, до сих пор остается загадкой¹¹⁸.

Короткая, но неопределенная во многих смыслах командировка в Европу вывела Зорге из себя. В «Тюремных записках» он вспоминал: «Вернувшись в Москву, я, разумеется, передал в разведотдел (ОМС. – А. К.) свое очередное сообщение. Кроме того, я откровенно проанализировал и доложил все, что оказалось не совсем удачным в моих поездках по сбору развединформации и в исследованиях в странах, которые посетил. Кроме того, я высказал некоторые существенные предложения. В частности, предлагал, чтобы фундаментальная и всесторонняя разведывательная программа была отделена от внутренних распрей в борьбе за власть местных компартий. В случае же необходимости для решения чисто внутренних национальных и частных партийных проблем следует посылать специальных эмиссаров, способных если и не полностью, то хотя бы частично посвятить себя разведдеятельности в области экономики, внутренней администрации, внешней политики, а при необходимости и по военным проблемам в широком смысле. Такого рода разделение в работе, отмечал я, также абсолютно необходимо для сохранения секретности разведдеятельности. Еще определеннее, чем прежде, я предложил также, чтобы лица, ведущие разведдеятельность в других странах, исходя из соображений секретности, были полностью отделены от структуры Коминтерна. После этого в моей работе обозначались некоторые перемены, хотя не ясно, в какой мере это явилось следствием сделанных мной предложений…»¹¹⁹

Особое раздражение агента вызвали способы организации связи – слабое звено вообще всей советской разведки в 1920—1930-е годы, но никаких возможностей повлиять на это, изменить систему так и не было найдено.

Зорге вернулся в Москву 19 сентября, и, чтобы дать ему возможность отгулять отпуск, его на это время снова зачислили в штат ИККИ, обычным способом определяя секретарем Мануильского. 26 сентября вернувшийся из отпуска взбешенный предательским отношением к себе со стороны «товарищей» отставной разведчик написал сразу две записки на имя шефа ОМС Пятницкого:

«В Узкую комиссию (орган управления ИККИ. – А. К.),

лично тов. Пятницкому

После расспросов и бесед относительно моей последней командировки и связанных с ней вопросов я должен констатировать следующее:

1. Что товарищи, отправлявшие меня в командировку, совершенно не представляли, куда они меня посылают;

2. Что, по-видимому, не было никаких решений послать меня в Англию с посещением Ирландии (только Мануильский еще хорошо припоминает это);

3. Что во время моей работы в сравнительно тяжелых условиях меня целых шесть недель держали в неведении относительно здесь задуманного и затем частично осуществленного увольнения, хотя ранее в отношении меня высказывались другие намерения; в результате я пытался несколько недель работать в Англии без инструкции и средств, будучи убежден, что я обязан это делать по поручению Коминтерна; в конце концов я был вынужден уехать в Берлин, не получив на то указания, и напрасно ожидал там официального, четкого разъяснения, которое я получил наконец здесь, в Москве, лишь при решении вопроса об отпуске, о котором я просил;

4. Что, несмотря на тяжелое положение, в котором находится Коммунистическая партия Великобритании, мои неоднократные просьбы, а также просьбы ЗЕБ (Западно-Европейского бюро Коминтерна. – А. К.) о том, чтобы мне разрешили прибыть сюда с докладом, были отклонены. А теперь, оказывается, есть потребность в моем докладе. Я констатирую все это потому, что рассматриваю происшедшее не просто как случайное стечение обстоятельств, а как характерное проявление того положения, в котором в настоящее время находится аппарат Коминтерна. Поэтому считаю своим долгом указать на эти факты.

Р. Зорге».

«В Узкую комиссию

Ко мне обращаются с просьбами отчитаться о моем пребывании в Англии. Поскольку меня вызвали в Москву лишь в связи с отпуском и поскольку мои неоднократные просьбы, как и просьбы ЗЕБ, о том, чтобы меня вызвали в Москву для доклада, были категорически отвергнуты, я вынужден отказаться от отчета, пока не будет особого решения просить меня об этом. Обращаю внимание на то, что отлучение меня от ОМС, выяснение удивительных обстоятельств, связанных с моей командировкой, и, наконец, начавшаяся “чистка” (выделено мной. – Ю. Г.; это слово написано в немецком тексте по-русски) сделали для меня использование отпуска совершенно невозможным. Поэтому я только тогда смогу заняться отчетом, когда вместе с решением по данному вопросу соответственно будет продлен мой отпуск.

Р. Зорге»¹²⁰.

Спустя месяц, 31 октября 1929 года, Ика Рихардович Зорге был уволен из ИККИ – на этот раз навсегда.

Глава девятая
Считать проверенным

Уровень публичной известности Зорге как марксиста после переезда в Москву вырос, несмотря на его нелегальную службу в Коминтерне – необычный феномен для подпольщика и разведчика. Помимо уже упомянутых статей и рецензий, в перерывах между командировками он подготовил к печати книгу «Новый германский империализм». Работа, написанная и изданная на немецком языке, вышла в свет под псевдонимом «Р. Зонтер» в 1928 году одновременно в Берлине и Гамбурге общим тиражом пять тысяч экземпляров. Перевод на русский язык появился чуть позже в ленинградском издательстве «Прибой». В следующем, 1929 году вышло и японское издание (под более широким названием «Теория нового империализма»), опубликованное в серии «Библиотечка по империализму» вслед за работами Николая Бухарина и Евгения Варги¹²¹.

Книга Зорге получила положительные отзывы не только сразу после публикации, но даже спустя 60 лет, когда была переиздана в ГДР как «значительная» и «актуальная». Восточногерманский экономист раскритиковал только недостаточно внимательное отношение автора к социал-демократам, но это можно считать «печатью эпохи». Во времена Зорге социал-демократы рассматривались как соглашатели с буржуазией, «уклонисты», а во времена переиздания – наоборот, считались верными союзниками дела социализма. Конечно, надо отдавать себе отчет в том, что републикация была предпринята в стране социалистического лагеря, где автор уже успел стать национальным героем. Однако и современные исследователи истории марксизма признают, что работа Зорге оказалась действительно важным, своевременным и острым исследованием политических и экономических механизмов развития капиталистического строя, и обращают внимание на выполненный в ней анализ фашизма и как идеи, и как политического строя, который для времени первого издания книги был весьма точным и отчасти даже пророческим (как пророческим бывает любое хорошее и грамотное научное исследование). Зорге предсказал события следующих лет в Германии: «…если порвутся все узы, удерживающие рабочий класс в повиновении, придется провозгласить фашистскую диктатуру, т. е. открытую, ничем не затушеванную диктатуру финансового капитала».

В свое время интересные замечания сделал Юрий Георгиев, внимательно изучавший книгу Зорге. Он считал, что исповедовавшийся автором классовый подход приводил к тому, что фашизм рассматривался в книге только как «репрессивная политика в отношении революционного рабочего движения», а отсюда делался неверный вывод о том, что и правящий тогда режим в Англии был «не чем иным, как диктатурой фашистских консервативных кругов английского капитала». Понимание Зорге проблем борьбы за мир носило «отчетливый отпечаток современной ему эпохи и могло служить хорошей иллюстрацией сектантского характера установок Коминтерна. Как известно, эта организация была нацелена на скорейшее революционное разрушение капитализма и во всем исходила из этой стратегической цели». Зорге и не мог сделать других выводов, будучи марксистом, причем марксистом с взглядами, характерными для того времени – 1920-х годов. Для него именно угроза развитию рабочего движения, перерастанию его в перспективе в мировую революцию и была основной опасностью фашизма. И с этой точки зрения для него, конечно, консервативный режим Англии не сильно отличался от фашистского, как он его понимал. Кроме того, тема книги – империализм – сужала широту подхода, ограничивая ее, как и положено у марксистов, экономической составляющей – определяющей, по их мнению, все остальное. Говоря о необходимости предотвращения войны, Зорге делал парадоксальный для сегодняшнего читателя, но вполне соответствующий эпохе вывод, что борьба против военной опасности «может вестись исключительно под лозунгом защиты китайской и русской революций». Только эти две страны – Советский Союз и Китай – вели тогда борьбу с империализмом. СССР – открыто, пережив революцию и Гражданскую войну, иностранную интервенцию и готовясь к неизбежным сражениям, Китай – еще не завершив гражданской войны, но создав Коммунистическую партию, Красную армию и руководствуясь марксистскими и ленинскими идеями, пусть и с национальным окрасом. Это был, безусловно, узкий, но очень «конкретный», адаптированный под данное время и реальную ситуацию подход, сформированный во многом работой в Коминтерне.

Статьи Зорге, его реферат «Военная подготовка вооруженных конфликтов» и, конечно, книга о германском империализме – все эти теоретические работы не дают оснований считать их автора ни бюрократом-чиновником из «штаба мировой революции», ни суперагентом, которого только в отдельных случаях не интересовали стройные англичанки и который мог «уговорить» за раз ящик пива с датскими грузчиками. Было, очевидно, и пиво, и даже – вполне возможно – длинноногие красотки. Но интерес Зорге к жизни заключался явно не в этом. Как и десяток лет назад, он оставался идейным коммунистом, убежденным сторонником победы мировой революции и защитником политики Советского Союза, как ее мотора и предвестника. Зорге не только отстаивал свои убеждения на практике, будучи сотрудником Коминтерна. Он снова и снова подтверждал свой статус ученого, докторскую степень, искренне и честно выступая как ученый-марксист, хотя эти его публикации в будущем могли доставить ему неприятности. Впрочем, неприятностей хватало и в самом Коминтерне.

19 октября 1929 года состоялось «открытое собрание по чистке I и II партактивов ячейки ВКП(б) при ИККИ». Чистки партийных рядов широко применялись в советской компартии в 1920—1930-е годы и были позаимствованы из практики Великой французской революции, когда якобинцы пытались таким образом освободить свои ряды от карьеристов, заговорщиков и просто случайных людей. Это естественно: подобные мероприятия проходят в любой организации, состоящей из приверженцев определенной идеологии. Время от времени изгоняются персонажи, которые, с точки зрения руководства такой организации, не разделяют или разделяют не полностью господствующую в ней идеологию. В РСФСР масштабные чистки начались в 1921 году – после окончания Гражданской войны, когда, по мнению «старых большевиков», в партии оказалось немало «примазавшихся к светлому делу революции элементов». Затем в 1925 году большевиков фактически проверили на лояльность Сталину, постепенно выдвигавшемуся в новые лидеры партии. В апреле 1929 года, в связи с усилившимися расхождениями мнений в ЦК по вопросам индустриализации, коллективизации и взглядов на дальнейшее развитие социалистического государства вообще, на XVI партконференции было принято решение о новой большой чистке, в результате которой из партии было изгнано более 170 тысяч человек. Чистке подверглись коммунисты от членов ЦК до рядовых. Каждый из них обязан был предстать перед специальной комиссией, присланной из вышестоящей партийной организации и состоящей из уже прошедших чистку однопартийцев. Комиссия изучала документы кандидатов, обращая особое внимание (в шаблонном варианте) на социальное происхождение, участие в революции и Гражданской войне, знание теории рабочего движения и мировой революции, а также «морально-бытовой облик». В несколько измененном и приспособленном к нюансам работы виде чистка прошла и в парторганизации Коминтерна.

В протоколе № 13, подписанном по результатам проверки Ики Рихардовича Зорге, отмечено, что его основная работа – секретарь Мануильского и какой-либо специальной партийной нагрузки он не несет, «т. к. бывает в СССР только временно». В конце протокола председатель комиссии большими буквами записал: «СЧИТАТЬ ПРОВЕРЕННЫМ». Важно не путать: чистка – партийное мероприятие, ставящее целью освобождение от лишних людей в РКП (ВКП) большевиков, и именно такую чистку прошел Зорге. Чистка «рядов Коминтерна» – совершенно другое, не партийное, а организационно-штатное мероприятие, проводимое по тем или иным причинам, и здесь действительно у Ики Рихардовича возникли проблемы, которые, впрочем, удалось решить самым нетривиальным образом.

Как раз к этому периоду относится возникновение вопроса, который не дает покоя исследователям уже несколько десятилетий: правда ли, что Сталин не доверял Зорге из-за близости последнего к Бухарину во время работы в Коминтерне?

Прежде всего, надо отметить, что в 1929 году сам Бухарин, формально не столько вычищенный, сколько выдавленный (он сам просил себя уволить) из руководства Коминтерна, сохранил жизнь, работу вне высшего партийного аппарата (оставаясь при этом членом ЦК партии) и даже квартиру в Кремле, ключи от которой ему когда-то вручил Сталин. Это произошло потому, что применительно к Бухарину это вообще была не чистка, а выяснение отношений с вождем. К этому времени Сталин уже все решил и «просчитывал ходы» в продвижении наверх – на самый пик власти, где двоим места не было. Но до сталинских чисток в более привычном нам, как ни страшно это звучит, кровавом понимании оставалось еще восемь лет, и следует оценивать события в их реальном времени. В 1929 году близость «невычищенного» Зорге к «вычищенному» Бухарину не являлась порочащим первого фактором, что видно хотя бы по результатам коминтерновской чистки. Да, Ика Рихардович был уволен, но нигде нет ни малейших следов того, что его увольнение связано с «товарищеским осуждением» Бухарина. Как мы видели, Зорге за четыре года работы в ИККИ и ОМС сам создал себе образ крайне неудобного, резкого в суждениях, не слишком склонного к уважению партийной иерархии и способного на нарушение партийной дисциплины (если убежден, что именно так и надо поступать) человека. Что же касается Бухарина, то Зорге, хотя и имел с ним рабочие контакты с 1926 года, а в короткий период работы над новой программой Коминтерна летом 1928 года даже исполнял (видимо, неофициально) обязанности его секретаря, никак не мог быть «близок» одному из лидеров Советского государства. Они принадлежали к разным эшелонам партийной номенклатуры, к тому же Зорге почти постоянно отсутствовал в Москве, что отражено и в коминтерновских документах. Да и о самой этой «близости» мы знаем только со слов самого Зорге, и подтверждений им нет.

Более того, как верно заметил Владимир Чунихин, помимо несколько эфемерного «секретарства» у Бухарина, Ика Рихардович неоднократно и вполне официально работал секретарем Дмитрия Мануильского, а также пользовался покровительством Отто Куусинена, давшего ему рекомендацию в ИККИ и ОМС¹²². Ни Мануильский, ни Куусинен не были репрессированы ни в 1929-м, ни в конце 1930-х годов, вообще никогда. Да, возможно, Зорге испытывал симпатию к взглядам Бухарина и к его, если так можно выразиться, партийному облику. Возможно даже, об этом многие знали и донесли эту информацию до Сталина. Но что мог знать Сталин в 1929 году о Зорге и насколько ему это могло быть интересно?

Надо понимать, что Сталин и Зорге, во-первых, вряд ли были знакомы лично; во-вторых, Сталин мог слышать о Зорге, как о работнике Коминтерна; в-третьих, весьма вероятно, что Сталин знал о работе Зорге над программой, основное авторство которой принадлежало Бухарину. Но точно так же он мог знать и о работе нашего героя у Мануильского, и о хороших отношениях Зорге с Куусиненом – одно не исключает другого. И еще раз: Зорге, в отличие от Бухарина, «вычищен» не был, то есть сохранил доверие партии, но вскоре был уволен из Коминтерна. Но… значит ли это, что он был уволен «по недоверию»? Совсем нет, и даже скорее наоборот. Зорге не был выкинут на улицу, не был отправлен в другую организацию, где к нему предъявлялись бы меньшие требования, туда, где он мог бы почувствовать, что ему доверяют не до конца, и это доверие партия требует восстановить, где не требовалась бы такая конспирация, как в Коминтерне и пр. Так ведь происходило в 1930-е годы с очень многими в прошлом ответственными работниками, которых передвигали из разведки в торговлю, из НКВД на почту и т. д. Но нет, в нашем случае все произошло строго наоборот: Ика Зорге ушел туда, где к каждому сотруднику предъявлялись самые высокие требования и одновременно оказывалось самое высокое – насколько это только возможно – доверие: в военную разведку.

В середине сложного, противоречивого, даже болезненного для Зорге 1929 года он обращался к Борису Афанасьевичу Васильеву с просьбой найти ему работу в качестве инструктора ИККИ, напомнив о желании Куусинена использовать его в восточном отделе. Отто Куусинен занимал тогда пост заведующего Восточным лендерсекретариатом, причем под Востоком понимался очень широкий географический спектр, в который входил и Китай, курировавшийся Дальневосточным сектором во главе с Павлом Мифом (Михаилом Александровичем Фортусом). Осип Пятницкий – один из трех покровителей и «старых друзей» Зорге в Коминтерне, то есть тех людей, что привели его в эту организацию, составил ему протекцию в «правильном» представлении Ики Рихардовича не менее важным людям из советской разведки. Во всяком случае, об этом заявил в 1937 году на допросе в НКВД сотрудник 2-го (восточного) отдела Разведупра РККА Карл Римм, хотя к любым показаниям, данным в подобных условиях, следует подходить с чрезвычайной осторожностью. Римм не сказал точно, когда это произошло, назвав только год: 1929-й. Но это отнюдь не было первым контактом Ики Рихардовича с представителями военной разведки. Достаточно вспомнить, что его первая жена Кристина была связана с этой организацией как минимум с 1926 года весьма прочными, оказавшимися даже сильнее семейных, узами. Летом 1929 года, возвращаясь из Лондона через Берлин, Рихард встретился с Кристиной. Там, в германской столице экс-супруга Зорге познакомила его с Константином Михайловичем Басовым (настоящее имя – Ян Абелтынь, или Аболтынь) – резидентом Четвертого управления в Берлине и, очевидно, шефом самой Кристины¹²³. Басов был введен в курс дел Зорге в Коминтерне и 9 сентября сообщил в Москву:

«Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он действительно очень серьезно намерен перейти на работу к нам. С теперешним его хозяином у него очень неопределенное положение, и уже почти целый месяц, как [он] не получал никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег. Он достаточно известный работник… и нет надобности останавливаться на его характеристике. <…> Владеет нем., англ., фр., русск. языками (судя по всему, Зорге, как обычно, не стеснялся показать знания многих языков, даже если на самом деле чувствовал себя в общении на них не так уверенно. – А. К.). По образов. – доктор эконом. Если его положение решится в пользу нас, т. е. теперешний хозяин не будет держать его, то он лучше всего подойдет для Китая. Туда он может уехать, получив от некот. здешних издательств поручения по научной работе…»

Москва ответила уже 14 сентября, проявив к информации резидента явный интерес:

«1. Подтверждаем получение Вашего письма от 9.9.29 г. со всеми приложениями.

2. ЗОРГЕ по сообщению его хозяина (значит, Центр оперативно связался с руководством ИККИ и ОМС. – А. К.) должен приехать в ближайшее время сюда. По приезде пускай зайдет к нам, мы лично с ним переговорим».

16 сентября Басов сообщил в Центр:

«Зорге получил телеграмму, в которой разрешают ему поехать в Москву для переговоров. Причем обратно он должен вернуться за свой счет. Как видно, хотят уволить его. Он зайдет к Вам и поставит вопрос о переходе на работу к нам. Я наводил справки – чем вызвано такое поведение в Коминтерне по отношению к нему. Получил некоторые намеки, что он замешан в правую оппозицию. Но все-таки все знающие его товарищи отзываются о нем очень хорошо. Если Вы возьмете его, то самое целесообразное будет – послать в Китай».

Итак, в Центре – Четвертом управлении Штаба РККА – знали «по намекам» и, вероятно, из первых рук, что Зорге каким-то образом «замешан в правую оппозицию». Но характеристики его оказались столь хороши, да и сам он был настолько известной фигурой, что уже на начальном этапе было понятно, что для военной разведки он может оказаться весьма ценным кадром. И даже место назначения еще не уволенного из Коминтерна Зорге просматривалось вполне явно: Китай. 21 сентября Центр сообщил Басову, рекомендовавшему нового агента, о том, что дело пошло: «ЗОРГЕ у нас был. Ведем переговоры об его использовании на Востоке» ¹²⁴.

Так что, когда в Коминтерне шла чистка и Ика Рихардович, оправдываясь, признал «временные колебания», но «решительно отмежевался» от немецких правых уклонистов, упомянув заодно о своей борьбе в Немецком клубе с троцкистами (все это тоже зафиксировано в протоколе от 19 октября), он уже знал, что для него лично с Коминтерном покончено. В «Тюремных записках» он вспоминал: «В конце лета 1929 года, когда я возвратился из Скандинавии и Англии, мои официальные отношения с Коминтерном были прерваны. И работал я в своем номере в гостинице и в других помещениях. За исключением служебных, мои контакты с другими товарищами из Коминтерна были прекращены, и я встречался только с двумя-тремя ответственными лицами, которые имели непосредственное отношение к моей работе. В связи с моей поездкой в Китай состоялись совещания с рядом членов Коминтерна и других коммунистических организаций. С самого начала план моей поездки разрабатывался в соответствии с курсом, в основе которого лежали отделение разведработы от других видов деятельности и соблюдение секретности. В результате же проведенных совещаний курс на такого рода разделение стал прослеживаться еще более отчетливо, чем прежде.

Среди лиц, принимавших участие в таких совещаниях, были не только представители Советской компартии и ее Центрального комитета, но и Красной Армии, а также группа сотрудников Четвертого управления – разведывательного органа Красной Армии. С этой группой отрабатывалась, главным образом, техническая сторона моей будущей разведдеятельности. На одном совещании присутствовали два сотрудника Народного комиссариата иностранных дел Советского Союза, с которыми обсуждались политические аспекты моей разведработы.

После этого два или три раза меня приглашали в так называемое Четвертое управление. Там шла речь о технической стороне моей работы в Китае, а затем и в Японии. В результате отделения от Коминтерна отчетливо определились изменения в характере предписанных мне обязанностей. Мне запрещалось вступать в какие-либо отношения с коммунистическими партиями в Китае и Японии: я не мог вступать с ними в контакт, разумеется, по своему собственному усмотрению и не имел права даже помогать им»¹²⁵.

Последний пункт – о запрете контактов с местными коммунистическими партиями всегда был актуален для действующих и бывших работников Коминтерна, которые по причине неуемной энергии и бурной активности нередко нарушали конспирацию. Басов, рекомендуя Центру Зорге, заметил, что «для Англии он [Зорге] немножко скомпрометирован», и возможно, речь шла именно о попытках влезть в дела английской компартии, и не исключено, что он привлек внимание британской полиции¹²⁶. Это могло стать одной из причин для увольнения агента из ЗЕБ Коминтерна и того четкого определения возможности использования его в Китае, которое не может не удивлять.

Зорге предстал перед комиссией по чистке 19 октября, а уволен был, как уже говорилось выше, 31 октября. Увольнение состоялось в отсутствие «виновника торжества», который в это время снова находился в Берлине. Юлиус Мадер приводит свидетельство Маргарет Малдак, члена КПГ (!), в доме которой на Шлезишерштрассе, 6, в районе Трептов, останавливался в 1929 году человек с паспортом на имя Хуго Барата: «Рихард – мы знали его как Хуго – умел жить совершенно неприметно. Мы приготовили для него комнату с тахтой и книжным шкафом, как только узнали о его предстоящем приезде. Он привез с собой что-то наподобие раскладушки. Полиции было сложно вести наблюдение за нашим домом, и многие товарищи уже успели этим воспользоваться. Парадный вход был “прикрыт” справа булочной, а слева – пивной; во дворе, в трех расположенных параллельно друг к другу строениях, располагались ремесленные мастерские. Вокруг нашего дома постоянно сновали люди. Мы дали Рихарду ключи от входной двери и его комнаты, так что он мог уходить и приходить в любое время. Свое белье он стирал сам; впрочем, он обеспечивал себя сам и во всем остальном. Он часто пользовался моей пишущей машинкой, которую я в силу профессиональной необходимости держала дома. Когда появилась на свет наша дочь, он очень радовался вместе с нами и подарил мне гарнитур для детской коляски. В декабре 1929 года мы переехали в пригородный Биркенвердер, так как наша дочь страдала рахитом. Рихард простился с нами. Впоследствии он несколько раз присылал нам из Харбина открытки, подписанные “Хуго”. В 1933 году, после того как полиция в седьмой раз произвела обыск в нашем доме, я уничтожила все его записки, даже самые безобидные»¹²⁷.

Это довольно странное воспоминание, которое скорее можно отнести к предыдущему посещению Зорге Берлина. Портит все точно указанная дата: декабрь, но, учитывая то, что вспоминать события тех лет фрау Малдак пришлось 30 лет спустя, можно полагать, что ее попросту подвела память, хотя в это трудно поверить, ведь она ориентировалась на дату рождения дочери. Дело в том, что точно известно: поздней осенью 1929 года Зорге жил в Берлине в районе Шарлоттенбург, Рейхсканцлерплац, 1, под собственным именем. Там, в германской столице, он обзаводился связями, легальными документами и проходил нелегальную подготовку.

Зорге добился включения себя в штат сельскохозяйственной газеты «Дойче гетрайде-цайтунг». Это издание, уделявшее много внимания событиям на зерновом рынке, нуждалось в собственном корреспонденте на Дальнем Востоке, откуда шли в Европу поставки сои и других сельскохозяйственных продуктов. Доктор Зорге предложил свои услуги, а главный редактор, доктор Альфред Штерн, не только взял его на службу, но и после нескольких личных бесед обратился через издателя газеты в МИД Германии за рекомендациями для убывающего в Китай журналиста. В письме на имя генерального консула Германии в Шанхае барона Рюдта фон Коленберг-Бедигхайма сообщалось, что доктор Зорге отправляется в Китай для изучения там сельского хозяйства и напишет серию статей для газеты, в связи с чем издатель и главный редактор «Дойче гетрайде-цайтунг» просили господина барона «оказать содействие господину Зорге в сборе информации и материала во время его пребывания в Шанхае»¹²⁸.

Там же, в Германии, Зорге встретился с Карлом Августом Виттфогелем – старым знакомым по Институту социальных исследований во Франкфурте-на-Майне (на знаменитых фотоснимках, сделанных во время «марксистской недели», этот человек тоже присутствует). Виттфогель в 1926 году издал книгу «Пробуждающийся Китай. Краткий обзор истории и современных проблем Китая», а в 1927 году – «Шанхай – Кантон». Он с удовольствием свел старого товарища с главой германского Института Китая профессором Рихардом Вильгельмом, а тот помог нашему герою подписать договор (исполненный на немецком и китайском языках и заверенный нотариально) с Германо-китайским обществом, в соответствии с которым доктор Зорге официально получал права и обязанности по исследованию Китая в интересах этого самого общества.

В Берлине Зорге застала новость о начале публикации романа «Дочь Земли», автором которого являлась американка Агнес Смедли, корреспондентка «Франкфуртер цайтунг» в Шанхае. Рихард раздобыл адрес журналистки, о которой в анонсе сообщалось следующее: «Автор в настоящее время работает на Дальнем Востоке в качестве нашего специального корреспондента; как предоставляемые ею материалы, так и этот автобиографический роман демонстрируют ее незаурядный писательский талант, умение сочетать решительность и твердость в описании фактов с поэтической утонченностью»¹²⁹. Такая характеристика должна была заинтересовать нашего героя, и в его будущем Агнес Смедли было суждено сыграть важную роль. Позже он отзывался о ней так: «Это совершенно чудесная женщина. Она будоражит коммунистическими идеями сыновей и дочерей франкфуртских капиталистов… С точки зрения математической логики, она нуль, но такой, который увеличивает стоящее перед ним число на десяток»¹³⁰.

Но если встреча со Смедли ждала Зорге впереди, то уже в Берлине он познакомился со своими ближайшими коллегами: только что назначенным резидентом Четвертого управления в Шанхае «Алексом» – Александром Петровичем Улановским (он тоже был принят на службу в разведку только что – в октябре) и радистом Йозефом Вейнгартом (Вайнгардтом). При этом резидент с помощью Зорге получил документы фотокорреспондента двух германских агентств, жаждавших получить фотохронику из Китая. Одновременно Улановский легализовался в Берлине как коммерсант, собирающийся заняться в Шанхае торговлей оружием от имени одной немецкой и одной голландской компаний.

29 ноября подготовка к отправке была завершена, и берлинский резидент Басов сообщил в Центр, что 7 декабря группа покинет немецкую столицу с расчетом прибыть в Шанхай 10 января 1930 года. Юлиус Мадер писал, что Зорге за это время успел побывать еще и в Соединенных Штатах, где подрядился в редакциях двух газет присылать репортажи из Китая под псевдонимом «Алекс Джонсон»¹³¹. Однако совершенно непонятно, когда Зорге мог успеть посетить Америку, учитывая, что в те времена для этого надо было дважды пересечь Атлантику на пароходе. Времени же у нашего героя не было. Непонятно даже, успел ли он попрощаться с женой. Не с Кристиной. С Екатериной.

Глава десятая
Катя

Русская женщина по имени Катя в окружении Зорге впервые упоминается летом 1925 года. Первая жена Рихарда – Кристина писала: «Я продолжала заниматься русским языком с моей очаровательной учительницей Катей… по прошествии года выяснилось, что она научилась бегло говорить по-немецки, в то время как мои успехи в русском были скромны». Кем была эта Катя, занятия Кристины с которой, учитывая летний отпуск, продолжались до отъезда немки из Москвы, непонятно, хотя некоторые авторы сразу записали ее как «русскую жену Рихарда», не обращая внимания на хронологические нестыковки и даже на то, что Катя – не самое редкое имя в нашей стране. Заманчиво думать, что Екатерина, занимавшаяся с Кристиной, после отъезда последней стала учительницей Зорге, но…

История о том, что на самом деле Ику Рихардовича с его будущей женой Екатериной Максимовой познакомил сотрудник Четвертого управления Вильгельм (Вилли) Шталь в 1927 году, то есть уже после отъезда Кристины в Англию, хорошо известна зоргеведам. Подтвердить или опровергнуть ее документально пока ни у кого не получилось, хотя и в ней есть слабые места, начиная с самого начала – с эпизода знакомства в поезде. Сестра Екатерины Мария вспоминала: «Познакомилась Катя с Вилли в поезде, когда ехала из Петрозаводска в Москву. Среди группы военных, которые ехали в поезде, находился и Вилли Шталь. Когда они между собой разговаривали на ломаном русском языке, Катя поправила неправильно сказанную фразу Вилли, которому это понравилось, и он стал просить Катю и дальше делать ему замечания. Катя дала ему согласие, и так они познакомились. А когда они приехали в Москву, Вилли попросил у Кати разрешения бывать у нее и брать уроки русского языка…»

В Москве к Кате приехали еще две девушки из Сибири, решившие остановиться у нее на квартире, и Вилли, быстро оценив обстановку, предложил организовать вечеринку, на которую привел друга (непонятно, почему не двух друзей) – им и был Рихард Зорге¹³².

Конечно, теоретически поверить в такую версию можно, но историки спецслужб, зная реалии тех лет и характерные и не слишком разнообразные методы работы чекистов, склонны сомневаться в столь романтическом стечении обстоятельств. Сегодня уже не секрет, что молодые и красивые, как правило, хорошего, даже дворянского, происхождения женщины в 1920—1930-х годах активно использовались – кто-то за деньги, кто-то под угрозой шантажа – органами ОГПУ – НКВД не только и не столько для обучения интересных иностранцев русскому языку, сколько для присмотра за ними и возможной последующей вербовки. Была ли Екатерина Максимова одной из них? И кем вообще она была?

Будущая «русская жена Зорге» родилась 6 ноября (по старому стилю) 1904 года в Петрозаводске, в семье чиновника губернского управления Александра Флегонтовича Максимова, в доме, на месте которого в современном Петрозаводске на проспекте Ленина, 27, расположен кинотеатр «Победа». Мать – Александра Степановна имела немецкие корни и в девичестве носила фамилию Гаупт, и это важный момент в нашей истории. Катя была старшей из пятерых детей, но, несмотря на это, в большой семье нашлись возможности для обучения девочки музыке и театральному мастерству даже в сложные годы Гражданской войны и последующей разрухи. В 1920 году, окончив семь классов школы, Катя поступила на службу в Оленецкое статистическое бюро, а летом 1921-го успешно выпустилась из городской театральной студии. Училась она у местной знаменитости – Юрия Николаевича Вентцеля, известного под театральным псевдонимом Юрий Юрьин¹³³. Год спустя полученные у него опыт и знания позволили ей поступить в Петроградский институт сценического искусства. Краевед Юрий Викторович Шлейкин сообщает: «О характере Кати и ее личностных качествах рассказывала мама Натальи Ларцевой – Оня (Анисья) Рыбкина¹³⁴. Она говорила, что Катя отличалась от девчонок, была более закрытой и сдержанной, редко делилась своими личными переживаниями, хотя в общении была очень легка. Интеллектуалка, она постоянно анализировала происходящее, любила Блока. Когда ее арестовали, в ее комнате нашли три вещи – крестик, карту Москвы и тетрадь со стихами любимого поэта»¹³⁵.

В Ленинграде Катя в течение четырех лет училась на отделении драмы у знаменитого актера и театрального педагога тех лет Леонида Вивьена (его особенно выделял Ленин и однажды даже спас из рук ЧК). Институт окончила в 1925 году, но по неизвестной нам причине диплом получила только год спустя¹³⁶. В годы учебы в Ленинграде она снова встретилась со своим первым педагогом – Юрием Николаевичем Юрьиным. Мастер был тяжело болен – у него открылся туберкулез, жена покинула семью, оставив ребенка мужу, а тому требовалось срочно выехать за границу на лечение. Друзьям Юрьина удалось выхлопотать разрешение на выезд из страны, 22-летняя красавица Катя вышла за своего 38-летнего наставника замуж, и, взяв с собой его дочку Наташу, весной 1926 года молодожены отправились в Италию, на остров Капри.

Увы, ласковое южное солнце в данном случае оказалось бессильно, хотя, судя по письмам Кати подруге и ее сохранившимся фото, она была полна надежд на счастливый исход путешествия. 1 сентября 1927 года Юрьин умер и был похоронен в Италии, а Катя с Наташей вернулись в Советский Союз¹³⁷.

Здесь в истории Екатерины Максимовой наступает необъяснимый провал. Практически все исследователи пишут, что Катя вернулась в Москву, но уезжала-то она в Италию не из столицы, а из Ленинграда. Вернулась – значит, жила там до отъезда? Когда? Если все-таки вернулась в Ленинград, то как в ноябре того же года оказалась в Москве, где у нее ни друзей, ни родных – никого, кто мог дать кров и приют хотя бы на первое время? Удачно накладывается на «возвращение» история знакомства в поезде с Вилли Шталем, но куда все-таки ехала Екатерина и зачем? Почему Шталь рекомендовал ее как «учительницу русского языка» для немецкоговорящих сотрудников советской разведки – девушку с сомнительной биографией, безработную актрису, только что вернувшуюся из-за границы и… не знавшую немецкого языка?

Стройнее выглядит вариант, рассказанный сестрой: Катя вернулась в Ленинград, но по какой-то неизвестной нам причине сразу отправилась в Москву, где и решила остаться. После этого она съездила в Петрозаводск, попрощалась с родными и переехала в столицу окончательно, надеясь устроиться на работу в типографию, что ей в конце концов и удалось¹³⁸. Не упрощает, а скорее усложняет эту загадку то, что нам известен первый московский адрес Максимовой: Нижний Кисловский переулок, дом 8, квартира 12, что по соседству с театральным институтом (ГИТИС) и знаменитым «домом Моссельпрома». Пишут (и даже показывают в фильмах), что Катя Максимова жила в полуподвальной комнате. Не вполне понятно, каким образом в одноподъездном доме квартира номер 12 оказалась в полуподвале, но это проблема домоуправленческая, а не политическая: в те годы бывало всякое. А вот сам по себе адрес этот непростой. Как молоденькой актрисе из Ленинграда удалось получить отдельную квартиру в доме, стоящем поблизости от Арбата и совсем недалеко от Наркомата обороны, – еще одна загадка, степень неразрешимости которой понятна каждому, кто жил в Советском Союзе и понимающему, что такое жилищный вопрос и как он в эти самые годы испортил москвичей. В этом же самом доме, где всего 24 квартиры, обитали номенклатурный советский писатель Всеволод Вишневский, забытый ныне, но когда-то орденоносец-драматург Борис Ромашов, вдова Антона Павловича Чехова Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, творил филолог профессор Сергей Иванович Соболевский, а в 1933 году в 20-ю квартиру вселился бежавший из Германии еврейский драматург Фридрих Вольф с сыновьями Конрадом и Маркусом – первый из которых стал кинорежиссером, а второй – шефом внешнеполитической разведки ГДР. Из известных сегодня жильцов этого дома, пожалуй, только технический руководитель подмосковной ткацкой фабрики А. А. Колесников (квартира 9), расстрелянный в 1938 году, не относился к советскому бомонду. И среди них – юная Катя Максимова, которая вскоре после прибытия в Москву сменила несколько мест работы, а затем отправилась трудиться на вредное производство: аппаратчицей на завод «Точизмеритель», открывшийся в 1929 году и выпускавший, помимо всего прочего, ртутные градусники. И опять: Мария Максимова была уверена, что ее старшая сестра жила вообще не там и комнату в элитном доме получила (она или все-таки он – Зорге?) много позже: «Незадолго до отъезда Рихарда из Москвы им дали комнату в Нижне-Кисловском переулке (на Арбате), куда они и перебрались, и стали жить уже совместно под одной крышей. Комната была очень неудобная, в полуподвальном помещении, вход был просто жуткий, покосившиеся полы, раковина стояла в коридоре, и вообще не было никаких удобств. Несмотря на это, Рихард сразу перенес туда все свои книги, лыжи и все личные свои вещи». Причем, написав эти воспоминания, Мария Александровна почему-то вычеркнула первое предложение – о переезде в Нижний Кисловский переулок¹³⁹. Что-то путала? Вполне возможно, но возможно и нет. Кстати, она и предыдущим местом жительства Зорге называла не гостиницу «Люкс», а «Балчуг», точнее – гостиницу «Новомосковская», в которой Зорге жил позже, по возвращении из Китая, и откуда сделал несколько фотоснимков Кремля и Васильевского спуска, подарив их потом Кате. И как раз возвращение из Китая совпадает по дате с описанием Марией Максимовой начала совместной жизни Зорге и своей сестры:

«Свадьба была очень скромной – оба презирали этот “мещанский обряд”. Просто вечер с друзьями после регистрации брака здесь же, в Нижнем Кисловском, куда Ика перенес из гостиницы свои чемоданы.

Бутылка легкого вина и разговоры о музыке, о театре и, естественно, о “текущем моменте” – в Германии к власти пришли фашисты…

А потом мы вновь встретились с сетрой.

– Мы были всего полгода вместе, но это бли шесть месяцев самого настоящего счастья, – говорила мне Катя…

Нам с сестрой Татьяной не довелось познакомиться с мужем Кати, но мне всегда казалось, что мы хорошо его знаем. Катя говорила, что он ученый, специалист по Востоку. Мы знали и о том, что он находится на трудной и опасной работе»¹⁴⁰.

«Всего полгода вместе»… 1927 год, когда Катя вернулась из Италии, был последним спокойным, пусть и относительно, годом для Ики Зорге. Он приехал в Москву в ноябре, а в декабре отправился в Скандинавию, откуда вернулся летом 1928 года. Когда они успели познакомиться и сблизиться? Потом снова командировки: с 5 октября 1928 года по 4 апреля 1929 года и с 18 июня по 19 сентября 1929 года. В октябре выезд в Германию на подготовку к работе в Китае и отправка дальше – в Шанхай. Получается, что Екатерина и Рихард действительно могли провести вместе не более восьми месяцев за эти три года. Но вернемся к вопросу о необходимости переводчицы для Зорге.

Нам известна некоторая самоуверенность Ики при определении им своего уровня владения русским языком. Сообщая будущему руководству в Москве, что может свободно изъясняться по-русски, он явно хватил через край. Но и до знакомства с Катей Зорге уже прожил в России около полутора лет, отчего его познания, по крайней мере, не должны были стать слабее. Сам он говорил, что мог свободно понимать русский язык и, хотя тот и был далек от совершенства, все же он сам писал: «рабочие относились ко мне очень снисходительно»¹⁴¹. Какие рабочие? В Коминтерне станки не стояли, да и общался там Ика Рихардович на немецком. Значит, он где-то выступал и, по логике его служебных перемещений, эти выступления происходили еще до того, как он познакомился с Екатериной Максимовой. Не вполне понятна в таком случае сама необходимость в «учительнице» (если только действительно ее не «подставили» ему органы), зато совершенно объяснима их взаимная симпатия.

Катя, вернувшаяся недавно из Европы, была очарована не только характером, внешним обаянием, но манерами нашего героя, увы, крайне редкими для Советской России. Снова вспоминает ее сестра Мария: «Рихард был очень принципиальный человек, работоспособный, энергичный и на редкость трудолюбивый. Когда она приходила к нему в гостиницу, всегда заставала его за рабочим столом… Как только она приходила, он вставал ей навстречу. Он был очень внимательным и чутким. Стоило только ей зайти, он сразу по ее глазам догадывался, все ли у нее было хорошо на работе, и если были в течение дня какие-то неприятности, то скрыть это было невозможно, потому что он сразу и слишком хорошо угадывал ее настроение. Зная о том, что Катя очень любила мыться в ванне, он сразу же вел ее в ванную, давал свой халат. Она купалась, и после купания уже выходила к нему в хорошем настроении.

Рихард был человеком большой внутренней культуры. Катя рассказала мне такой эпизод. Однажды она к нему приходит – он бреется. Она его спрашивает:

– Зачем ты бреешься? Ведь утром, наверное, брился?

– Да, конечно, я брился утром, – отвечает он, – но ведь я же знал, что ко мне приедешь ты, а я не могу встретить тебя не свежепобритым, вот и бреюсь вторично.

Рихард был и хорошим психологом. Когда Катя показала ему фотографии наших родителей, то он, не зная их, посмотрел на фотографии и очень точно определил основные черты характера папы и мамы. Такая точность… сестру просто поразила»¹⁴².

Увы, там, где любовь, обычно возникает и ее непременная спутница – ревность. Мы можем только представлять, как непросто было Екатерине провожать любимого человека сначала на недели и месяцы, а затем и на годы, зная, что он пользуется у женщин невероятной популярностью, граничащей с преклонением.

В те же самые годы (1927–1928), во время командировок Зорге в Германию, с ним тесно общалась еще одна несостоявшаяся актриса и его давняя знакомая по «марксистским неделям», наполовину немка, наполовину полька из Вены – Хеде Массинг. Она была замужем вторым браком за Джулианом Гамперцем – коллегой Рихарда по Франкфуртскому институту социальных исследований, а по первому мужу приходилась родственницей Урсуле Кучински – женщине, которая хорошо узнает Зорге в будущем, в Китае. Хеде вспоминала: «Именно Ика Зорге объяснил мне, как одинока и аскетична может быть жизнь “аппаратчика” (в тексте употреблено именно это русское слово без перевода. – М. Б.), без дружеских и любовных связей, без сантиментов. Я видела в нем героя революции, истинного героя, молчаливого героя, о котором никто не говорит»¹⁴³. Кокетничал ли Зорге, когда говорил молодой женщине-единомышленнику о невозможности дружеских и любовных связей? Или был, как всегда, профессионально убедителен, скрывая за словами истинное отношение к жизни? Мы никогда не узнаем ответа на этот вопрос, но так или иначе Хеде Массинг тоже не устояла перед магнетизмом исполненного коммунистических идеалов «человека из Москвы». И если Зорге в некотором смысле был завербован для работы на Четвертое управление своей первой женой Кристиной, то Хеде Массинг была завербована им, и это еще один повод для недоуменных вопросов. Ведь в 1928 году сам Ика еще не работал на советскую военную разведку. Как же получилось, что Зорге передал рыжеволосую красотку Хеде советскому разведчику и будущему невозвращенцу Игнатию (Игнасу) Рейссу (настоящее имя – Натан Маркович Порецкий)? А ведь она рассказала об этом сама в интервью газете «Ди цайт», незаметно удлинив срок знакомства на целый год: «…Я и Джулиан Гамперц знали Зорге в течение многих лет как тихого ученого товарища. Позже мы узнали, что он работал в Москве в Институте Маркса – Энгельса.

В конце 1929 года он приехал к нам в Берлин и привез привет от молодого немца, Пауля Массинга, который жил в Москве и был по уши влюблен в меня. Доктор Зорге намекнул тогда, что имеет на меня большие планы. Он спросил меня, не хотела бы я для начала взять под свою опеку двух товарищей, только что прибывших из Москвы. Я согласилась. Хотя при выполнении моей задачи использовались всевозможные меры предосторожности, она была довольно прозаична. Я должна была снабдить этих двух людей европейской одеждой и аксессуарами так, чтобы по прибытии в Англию в них нельзя было узнать русских. Доктор Зорге давал мне еще несколько несложных заданий, которые я выполняла, не понимая, что меня проверяют и готовят для более сложных задач. “Мы долго наблюдали за тобой, Хеде, – сказал наконец он. – Мы хотим тебя познакомить с одним очень известным и важным для партии человеком”. Я совершенно не имела представления, кто это – “мы”»¹⁴⁴.

Супруга Рейсса-Порецкого Элизабет Порецки (урожденная Эльза Берно), тоже оставившая воспоминания о тех непростых временах, рассказывала: «Ика был высокий, широкоплечий. Его лицо немного желтоватого цвета под густой шевелюрой все равно было весьма привлекательным и дышало волей. Высокий выпуклый лоб, прямой нос, резко выступавший вперед, глубоко посаженные глаза придавали его лицу суровое выражение, которое немного смягчали пухлые губы. Он всегда был элегантен, особенно в спортивной одежде, и обладал хорошими манерами». Элизабет Порецки была знакома не только с матерью Зорге, у которой сын останавливался, бывая в Берлине (говорил ли он ей, что живет на их родине, в России?), но и с Кристиной: «Рассказывали, что они познакомились в университете, когда она была замужем за профессором, и Зорге уговорил ее уйти от мужа. Не знаю, насколько это правда, Ика ни слова не говорил об этой истории и, нужно признаться, никогда не разговаривал с нами о Кристине». С Екатериной Максимовой Элизабет знакома не была, но вспомнила о ней, когда уже после войны читала материалы американского расследования, посвященного Зорге, и прокомментировала жестко: «Слухи о “десятках женщин, окружавших его в Японии”, дополняют картину [расследования]. Я не знаю об этих “десятках женщин”, почти ничего мне неизвестно и о его “русской жене”, кроме намека, однажды сделанного им по поводу привязавшейся к нему девушки, которую он встретил в Москве; он подозревал, что ее послал НКВД для слежки за ним. Возможно, это и была его “русская жена”»¹⁴⁵.

Муж Элизабет – Игнас Порецкий (Рейсс) был убит в 1937 году по приказу Сталина агентами НКВД за измену, и, конечно, его вдова не могла испытывать к чекистам никаких теплых чувств. Но к Зорге она относилась с подчеркнутым уважением и даже любовью («Мы дружили, он всегда был внимательным ко мне, и я очень его любила. В нем привлекало все…»). Потому тем более странно звучит в ее воспоминаниях оговорка по поводу «русской жены»: «привязавшаяся девушка», которую, возможно, послал НКВД (в то время ОГПУ).

Да, это банально, и всё же… Жизнь – штука сложная. Похоже, что между этими двумя людьми, Катей и Рихардом, даже если один из которых поначалу следил за вторым, а второй подозревал в этом первого, вскоре вспыхнул настоящий, неподдельный роман. Они нашли друг друга: молодая, красивая, почти актриса, уже пережившая смерть мужа и на своем опыте убедившаяся, что за пределами СССР есть другой – загадочный и манящий мир, и импозантный, энергичный, даже экспрессивный иностранец старше почти на десять лет – настоящий мужчина, рыцарь плаща и кинжала и – одновременно – без страха и упрека. И оба они были уже достаточно умудренными людьми, чтобы понять: счастье не будет долгим. Осенью 1929 года их разлучил Китай.

Глава одиннадцатая
Китай: причины, силы и средства, задачи

У современного читателя, незнакомого с политической и военно-политической обстановкой 1920—1930-х годов, сам собой возникает вопрос: «Почему Китай?» Почему выросшего в Германии наполовину немца Зорге, успешно работавшего перед этим в течение нескольких лет в Западной Европе, вдруг перебросили так далеко, как это только было возможно, – в Китай? Чем Китай мог оказаться в то время интересным советской военной разведке, если только такая командировка не была завуалированной ссылкой, как считают сторонники разнообразных теорий заговоров? И мог ли вообще европеец эффективно работать в Китае, выполняя разведывательные функции?

Сам Зорге в японской тюрьме представил дело таким образом, что выбор этой страны был сделан им самостоятельно, а затем он вынес свое предложение на суд вышестоящей инстанции. Мы уже знаем, что это было не совсем так: и без инициативы беспокойного Зорге «наверху» обсуждали необходимость отправить его на Восток, ему подыскивали работу в рамках Восточного лендерсекретариата Коминтерна, в сферу интересов которого входил и Китай. Это никак не объясняет того, что, уволившись из ОМС Коминтерна, Зорге сразу же именно в эту восточную страну и отправился – по линии уже совсем другой тайной службы. Японским следователям он объяснял: «С изменением характера моей работы, короче говоря, с переходом от деятельности в интересах Коминтерна к широкой разведдеятельности в настоящее время в интересах Советской коммунистической партии и Четвертого управления Красной Армии произошли и другие перемены. Меня спросили, предпочитаю ли я вернуться в Европу и использовать там накопленный опыт, работая с новыми людьми, нуждающимися в моем опыте, или, если позволят обстоятельства, поехать на Дальний Восток. И я в качестве арены моей деятельности выбрал Дальний Восток. Московские инстанции (объяснению этого термина Зорге уделил в «Тюремных записках» особенно много места, специально стараясь запутать японских следователей. – А. К.) остались очень довольны моим решением.

Почему я сделал отмеченный выше выбор? И почему этот выбор был одобрен? Если сказать коротко, то суть в следующем. До 1920-х годов арена деятельности, в которой были заинтересованы революционное рабочее движение и политика Советского Союза, ограничивалась Европой и частично Америкой. На Дальний Восток не обращалось большого внимания. Однако с началом революции в Китае Коминтерн и Советский Союз стали обращать свои взоры к этому новому региону. Тем не менее, опытные и способные кадры в большей или меньшей мере проявляли интерес к Европе и Америке. И только немногие политические наблюдатели почувствовали, что революция в Китае и последовавшее затем продвижение Японии в Маньчжурию являются важными мировыми событиями, обладающими большой силой воздействия. Больше того, было весьма мало таких людей, кто решился бы посвятить Дальнему Востоку все свои силы. Я решил заняться этим делом по двум причинам. Во-первых, потому, что это отвечало моему темпераменту. И, во-вторых, потому, что у меня появился большой интерес к новой и очень сложной политической ситуации на Востоке. Вместе с небольшой группой других я исходил из следующих предположений:

– большие перемены в революционном рабочем движении и внешней политике Советского Союза неизбежно скажутся теперь на новой арене действий – Дальнем Востоке;

– проблема обеспечения собственной безопасности, стоящая перед Советским Союзом в связи с возможностью внешних осложнений и нападений извне, должна быть изучена и пересмотрена в соответствии с новой ролью, которую играет Дальний Восток;

– и, наконец, ситуация на Дальнем Востоке непременно и существенным образом скажется на великих державах в Европе и в Америке и может привести к коренным изменениям существующего баланса сил… Это, разумеется, в то время было только моим личным мнением, скорее предположением, однако я считал, что это – достаточное основание для перемещения сферы моей собственной деятельности в Восточную Азию»¹⁴⁶.

Начать новую деятельность в одном из древнейших государств мира было непросто. Состояние, в котором к 1930 году находился Китай, точнее всего можно описать одним словом: хаос. Вступивший в ХХ век с подорванной после проигранной Японии в 1895 году войны экономикой Китай пережил несколько восстаний, передел его территории другими державами, а в 1911 году, на шесть лет раньше России, и революцию. Созданная в результате республика лишилась Монголии и Тибета, оказавшихся в сфере интересов России и Великобритании. В 1913 году Вторая революция под руководством Сунь Ятсена попыталась свергнуть правительство президента Юань Шикая, но лишь положила начало долгой гражданской войне, в которой на особое место выдвинулась только что созданная оппозиционная, «левая», партия Гоминьдан. Сунь Ятсен бежал в Японию, а начавшаяся вскоре Первая мировая война дала шанс Токио занять провинцию Циндао. К концу войны Китай, по сути, превратился в «страну сражающихся провинций», где с десяток генералов и маршалов-самовыдвиженцев вели бои друг с другом, надеясь оттяпать соседскую территорию и уповая при этом на иностранную финансовую и военную помощь в обмен на обещания будущих дивидендов.

Надо признать, надежды этих полководцев не были беспочвенны. Япония, США, Великобритания, а после 1922 года и Советский Союз попытались извлечь из гражданской войны в Китае свои выгоды. В 1921 году там была образована, поначалу весьма немногочисленная, коммунистическая партия. Гоминьдан, первое время ориентировавшийся на союз с Советской Россией, в 1926 году резко сменил курс. В это время его лидер – генерал Чан Кайши сумел объединить вокруг себя крупные силы, базируясь на юге Китая, в Гуанчжоу. Ему удалось освободить город от коммунистов, а затем подчинить своему влиянию ряд центральных провинций огромной страны. Столицей Гоминьдана стал город Нанкин на Восточном побережье страны. При этом армию Чан Кайши готовили германские военные советники, а у его противников на севере уже давно пользовались авторитетом английские и советские консультанты.

Разумеется, гражданская война губительно сказалась на экономике этой преимущественно аграрной страны. Китай стремительно нищал, а это порождало новый уровень противоречий – политических, социально-экономических, даже классовых. В год прибытия Зорге военные действия в Китае ненадолго стихли, противники проводили политические и военные перегруппировки сил в ожидании нового витка напряженности, а представители «великих держав» одновременно пытались спешно укрепить свои позиции в стране всеми возможными и невозможными методами. Центр советской разведки традиционно находился в Харбине – «столице русского Китая», как называли тогда этот город, в котором и вокруг которого после окончания Гражданской войны в России сгруппировалось стотысячное русское население. Там же находились управление Китайско-Восточной железной дороги, принадлежавшей СССР, и Генеральное консульство Страны Советов, что создавало возможности для работы легальных резидентур политической и военной разведок. Что же касается ведения разведки с нелегальных позиций, то есть без прикрытия официальных представительств, то Четвертое управление располагало к 1930 году в Харбине пятеркой постоянных агентов и связников, а также довольно большой группой агентов-осведомителей, среди которых числился даже американский вице-консул в этом городе.

В Мукдене – одном из крупнейших городов Северо-Восточного Китая возможности советской разведки были скромнее (два агента плюс два связника), а в провинциальном, но важном с точки зрения стратегии Тяньцзине и вовсе работал один разведчик.

Но особый интерес для сотрудников спецслужб представлял Шанхай – один из крупнейших городов Китая с населением более трех миллионов человек. Главные морские ворота и важнейший торговый центр, единственный город в стране, который по праву можно было назвать интернациональным и где иностранным разведчикам, казалось бы, было проще легализоваться, – туда направлялся Зорге, знавший, что работа шанхайской резидентуры военной разведки далеко не полностью удовлетворяла нужды Москвы.

Надо заметить, что космополитический облик Шанхая сложился достаточно давно. С 1843 года в городе существовал первоначально английский, а затем – международный (с включением американской, голландской и японской концессий) экстерриториальный сеттльмент, к которому примыкала отдельная французская концессия. В 1930 году экстерриториальность формально была отменена, но сил, чтобы справиться с международным Шанхаем, у правительства Чан Кайши в Нанкине не было (только Мексика добровольно отказалась от своих привилегий, но мексиканцы точно не входили в число самых многочисленных национальных меньшинств Шанхая). Город по-прежнему был наполнен разнообразными торговцами, промышленниками, банкирами и, конечно, шпионами. При этом, несмотря на исключительные права иностранцев, на обширной территории международного и обособленного французского сеттльментов не возбранялось селиться и китайцам, хотя цены на жилье и землю в этой части Шанхая были значительно выше, а граждане Китая, обосновавшиеся здесь, лишались в своей республике избирательных прав. Очевидно, плюсы жизни в сеттльментах перевешивали эти неудобства, если треть местного населения Шанхая решилась отказаться от своих гражданских свобод, выбрав жизнь в иностранной части города. В результате собственно иностранцев в ней оказалось не более 3–4 процентов – около 50 тысяч человек, остальные – зажиточные китайцы. При этом китайские предприятия сконцентрировались в международном сеттльменте, а жить иностранцы и здешние китайцы предпочитали во французском, ставшем престижным «спальным районом» города.

Внешнюю безопасность жителей обоих сеттльментов обеспечивали расквартированные здесь же иностранные войска и военные корабли великих держав, стоявшие на якоре на реке Хуанпу. За внутренний порядок отвечала собственная шанхайская муниципальная полиция, набранная из индийцев и русских (в основном бывших белогвардейцев и их подросших детей), и руководимая британскими инструкторами и начальниками, а также французская и японская полиция.

Внутри сеттльментов действовали свои иерархические правила. Высшим слоем населения считались граждане стран, ранее обладавших правом экстерриториальности и не обратившие внимания на его отмену. К ним не относились, как ни странно, немцы: Германия, как и Мексика, после некоторых раздумий тоже добровольно отказалась от этого права. Низами считались собственно китайцы, невзирая на их имущественное положение. Чуть «выше» их располагались многочисленные, но, как правило, нищие русские, которых, впрочем, ввиду тяжелого финансового положения за настоящих белых иностранцев не считали ни англичане, ни китайцы. Наших соотечественников в начале 1930-х годов в Шанхае скопилось около 30 тысяч человек. Основным их промыслом стали служба: в полиции, охранном полку британской миссии, на китайском флоте и в качестве частных телохранителей – для мужчин. Девушки тоже служили, но в дансинг-клубах и интернациональных домах терпимости. Журналистка Агнес Смедли очень точно описала Шанхай 1930 года в одной из своих статей для «Франкфуртер цайтунг»: «Тут устраиваются пышные официальные приемы и балы, открываются новые банки, возникают крупные финансовые и всевозможные иные объединения, полным ходом идет игра на бирже, процветает контрабандная торговля опиумом и не прекращаются взаимные оскорбления иностранцев и китайцев – и все это под эгидой экстерриториальности. А еще здесь есть ночные дансинги, публичные дома, игорные клубы, теннисные корты и т. д., и т. д. Находятся также и люди, называющие все это началом новой эры, рождением новой нации. Для определенной прослойки китайского населения это, возможно, и так: для коммерсантов, банкиров и спекулянтов. Но для китайского крестьянства, то есть для 85 процентов населения страны это – как пожирающая все живое чума…

Белые русские шатаются по всему китайскому побережью. Они попрошайничают, грабят, воруют, всем подряд предлагают свои услуги в качестве шпионов, занимаются контрабандой опиума, они фальшивомонетчики или убийцы; во время забастовок китайских рабочих они становятся в ряды штрейкбрехеров. В составе британского военного контингента в Шанхае имеются белогвардейские полки; они носят британскую военную форму и поют царские гимны. В шанхайских публичных домах и ночных ресторанах полно белогвардейских женщин… Агенты иностранных и китайской тайной полиции палят на вечерних улицах друг в друга: в сумерках каждый принимает другого за налетчика. Раненые или убитые, они остаются лежать на мостовой… Может быть, когда-то Шанхай и был городом надежды. Сегодня каждый видит, что это город страданий и нищеты»¹⁴⁷.

Еще одной особенностью Шанхая являлся довольно высокий процент рабочего класса среди населения – едва ли не треть, а потому было понятно стремление членов и сторонников Коммунистической партии Китая (здесь же, кстати, и основанной) укрыться в огромном городе от, мягко говоря, нелюбезного им правительства Чан Кайши. Полиция сеттльментов коммунистов, впрочем, тоже не жаловала, и к 1930 году в местной тюрьме ожидали передачи нанкинским властям около 1300 «красных китайцев». Все это обостряло интерес к Шанхаю со стороны прежних работодателей и коллег Зорге из Коминтерна, Профинтерна, КИМа и прочих организаций, готовых побороться за права китайских коммунистов. Особенности же регистрации иностранцев в Шанхае (обязательная требовалась только от граждан Великобритании и Германии), европейские представления об экстерриториальности и часто полное непонимание особенностей жизни в дальневосточной стране создавали у многих разведок мира искаженное представление о возможностях нелегальной работы в этом городе. Командировка нашего героя в Шанхай не стала в этом смысле исключением.

Как мы помним, к отправке в Китай Зорге готовился в Берлине вместе с Александром Петровичем (Израилем Хайкелевичем) Улановским, тоже «принятым на службу» в октябре 1929 года¹⁴⁸. Ни тот ни другой не имели ни опыта агентурной работы в военной разведке, ни военного образования. Улановский, получивший документы для работы в Шанхае на имя гражданина Чехословакии по фамилии Киршнер и оперативный псевдоним «Алекс», был назначен резидентом. Работавший с ним позже американец Уиттэкер Чемберс так охарактеризовал его: «[Улановский] был скромным человеком (из-за чего люди помельче неспособны были его достаточно оценить), хорошо знающим пределы своих возможностей и нисколько этим не озабоченным. Но его жизненный опыт был огромен, он прекрасно понимал людей, хотя часто поступал по отношению к ним вразрез с тем, что подсказывал разум. Потому что человечность была сильнее других его качеств. И он обладал редкой способностью видеть вещи с точки зрения другого человека… И, однако, его любимым выражением было: “Я бы тебя шлепнул!” Я нисколько не сомневался, что в случае надобности он так бы и сделал – застрелил бы меня ради безопасности дела или подчиняясь приказу. Он знал по опыту, что все мы живем под властью необходимости, против которой его природное сострадание к людям бессильно. Но я не сомневался также, что он сделал бы все возможное, чтобы спасти меня или любого другого, потому что он ненавидел железную хватку необходимости…»¹⁴⁹

Улановский, получивший также псевдоним «Шериф», должен был заменить «Джима» – Александра Иосифовича Гурвича-Горина (Шефтеля). Помогать «Шерифу» должны были: вербовщики-осведомители Зорге («Рамзай»), японец Кито Гинъити («Жорж») и кореец «Вилли» («Вили») – он еще не выехал из Москвы, осведомители «Тенор» и «Лёва», связистка Раиса Соломоновна Беннет («Юзя», «Жозефина») и радисты Йозеф Вейнгарт (псевдонимы – «Зеппель», «Зепп», варианты этого же имени в источниках и литературе: Вейнгард, Вайнгарт, Вайнгард, Вейнгартен, Вайнгартен, Вейнгарден, Вайнгарден), Макс Клаузен («Ганс», в «Шпигеле»: «Hansen», «Макс») и Константин Мишин («Миша» – бывший белогвардеец, осевший в Шанхае)¹⁵⁰. Часть сотрудников уже находилась на месте, но их планировалось немедленно отозвать в Москву или перевести в другие регионы Китая, а другим, в том числе новому резиденту и Зорге, предстояло прибыть в Китай, чтобы заново создать в Шанхае мощную разведывательную сеть, так как старая явно не справлялась с получаемыми из Москвы заданиями, и только по вопросам радиосвязи у Центра не было к ней претензий. При этом «Рамзай» отвечал за политические вопросы, «Алекс» – за технические, организационные и военные.

То, что работа окажется непростой и не все пойдет так, как ожидалось, стало понятно еще в Европе. Костяк будущей резидентуры: Улановский, Зорге и Вейнгарт в нарушение всех возможных правил конспирации вместе отбыли пароходом из Марселя в Шанхай, причем советский резидент в долгом и утомительном плавании успел найти общий язык со следующими в Шанхай полицейскими. Прибыв, наконец, на место, советские разведчики остановились в отеле «Плаза», не зная, что в Шанхае он известен как «приют большевиков», в котором почему-то любили жить советские и коминтерновские разведчики, о чем, конечно, было известно полиции и неизвестно Москве – этот отрицательный опыт потом очень пригодился Зорге в Японии.

Прием и передача дел от старого резидента новому проходили тяжело, со скандалами и жалобами в Центр. Гурвич-Горин не хотел уезжать, требовал от Улановского денег и настаивал на передаче новому резиденту хотя бы части старой агентуры. Под воздействием аргументов Гурвича Центр согласился оставить Кито и Клаузена Улановскому, а вняв просьбам последнего, и прислать в помощь последнему его жену. С остальными агентами неразбериха сохранялась до конца февраля. Полицейские же, плывшие вместе с новым резидентом на пароходе, зафиксировали его откровения о том, что он является «торговцем оружием», и честно пресекли его попытки легализоваться под «крышей» контрабандиста в Шанхае. Устроиться фотокорреспондентом ему тоже не удалось. В качестве прикрытия пришлось задействовать торговую компанию братьев Гольпер, созданную на деньги Четвертого управления как раз для таких случаев, но работавшую и с прежней резидентурой, а потому, возможно, ранее уже привлекавшую внимание полиции, а главное, ставшую большой головной болью для Центра, так как братья все время требовали денег от разведывательного ведомства на свою коммерческую деятельность. Передача дел, денег, части агентуры затянулась в Шанхае до марта 1930 года, но в конце концов сторонам удалось найти компромисс: Гурвича-Горина отправили в Кантон с Клаузеном (встреча двух старых знакомых, немцев-радистов – Клаузена и Вейнгарта была столь бурной, что они на радостях выпили 62 бутылки немецкого пива, и второй даже забеспокоился, что первый, погрузившийся в глубокий сон, умер). Основная часть старой агентуры была отвергнута, но радист Мишин остался и работал с Клаузеном сначала в Шанхае, а с 12 марта в Кантоне, откуда их общими усилиями была налажена радиосвязь с Владивостоком («Висбаден»)¹⁵¹.

Пока шли эти шпионские торги, Зорге удалось вполне успешно легализоваться в Шанхае. Прибыв в город 10 января, 17-го он был принят германским консулом, для которого имел рекомендательное письмо. В ответ доктор Зорге получил сразу две рекомендации в адрес руководства немецких компаний, активно работавших на сельскохозяйственном рынке Китая – там новому члену диаспоры могли оказать помощь в подготовке заказанных Берлином материалов по аграрной политике этой страны. Отдельно были получены письма в адрес германского посланника в Пекине и генерального консула в Нанкине. В консульстве зафиксировали его почтовый адрес: «Д-р Рихард Зорге, почтовый ящик 1062, Шанхай». Под этим адресом значилась небольшая меблированная квартира в одну комнату в скромном немецком пансионе¹⁵². После регистрации Зорге открыл счет в местном отделении «Манифекчес бэнк оф Чайна» (Manufacturers bank of China), куда скоро стали поступать переводы в американских долларах из Нью-Йоркского «Нейшнл сити-банка» (National City bank)¹⁵³. Американские доллары в Четвертом управлении называли «амами» – для сокращения места в переписке со своими агентами…

Позже Зорге вспоминал: «Хотя в Шанхае и не было посольства, я сразу же вошел в местную немецкую колонию, и ко мне стала поступать всевозможная информация. Центром этой колонии было Немецкое генконсульство. Меня там все знали и часто приглашали. Тесно общался с немецкими торговцами, военными инструкторами, студентами, но самой важной для меня была группа немецких военных советников, прикомандированных к Нанкинскому правительству. Из этой группы выборочно общался с теми, кто был осведомлен не только о военных, но и о политических проблемах в Нанкине. Одним из них был старший советник, впоследствии ставший Генконсулом, полковник фон Крибель»¹⁵⁴.

Резидент Улановский был доволен такой активностью своего агента, тем более что в первые месяцы существования резидентуры «Рамзай» стал единственным источником информации для нее, пусть и несколько односторонней, исходящей только из кругов германской диаспоры и нуждающейся в проверке, но уникальной. 26 января Улановский рапортовал в Центр, что Зорге успешно вошел в контакт с элитой местной немецкой общины и уже 5 февраля отправил первую телеграмму с секретной информацией, полученной от консула Германии в Шанхае. Оценка ее в Москве стала и первой высокой оценкой работы «Рамзая» в качестве военного разведчика. А резидент-«хромая утка» Гурвич-Горин еще в конце января отправил в Центр сообщение, начинавшееся словами: «Даю дружественную беседу Рамзая с шанхайскими генералами и генконсулами». «Дружественная беседа» проливала свет на противоречия Гоминьдана и шанхайской олигархии и на перспективы грядущего обострения гражданской войны. Кроме того, «Рамзай» раздобыл карту дислокаций частей китайской Красной армии, аналитические материалы с оценкой противоборствующих сторон внутрикитайского конфликта. Одновременно бывший унтер-офицер Зорге свел знакомство с немецкими ветеранами – военными инструкторами, наезжавшими в Шанхай из Нанкина. В результате в начале марта Улановский зафиксировал для Центра новый источник информации: «По заявлениям немецких инструкторов Рамзаю»¹⁵⁵. Все это – за первые три месяца работы в Китае.

Рассказывая потом японским следователям о своей работе в Шанхае, Зорге говорил, что в Москве он получил задание, состоящее из девяти пунктов:

«1) анализ деятельности постепенно усиливавшегося Нанкинского правительства в социально-политической области;

2) изучение военной мощи Нанкинского правительства;

3) анализ деятельности различных группировок в Китае в социально-политической области, а также их военной мощи;

4) изучение внутренней и социальной политики Нанкинского правительства;

5) изучение внешней политики Нанкинского правительства в отношении всех стран, особенно Японии и СССР;

6) изучение политики Америки, Англии и Японии в отношении Нанкинского правительства и других групп и течений в Китае;

7) изучение вооруженных сил других стран в Китае;

8) изучение проблем экстерриториальности и сеттльментов;

9) изучение проблем развития сельского хозяйства и промышленности Китая, положения рабочих и крестьян».

Но Зорге не был бы тем беспокойным Зорге, которого мы уже знаем по работе в Германии и в Коминтерне, если бы он сам, «по молчаливому согласию московских инстанций», основываясь на более глубоком и широком понимании проблем Дальнего Востока, чем их представляла Москва, не определил бы для себя дополнительных задач:

«1) наблюдение за новой экономической активностью Германии (особенно в связи со все большим разрастанием группы немецких военных советников);

2) наблюдение за усилением позиции США в Китае (особенно в связи с новыми американскими капиталовложениями в Шанхае);

3) новая японская политика в Маньчжурии и ее влияние на Советский Союз:

4) пристальное наблюдение за намерениями Японии в ходе Шанхайского инцидента и дислокацией японских войск;

5) наблюдение за ухудшением отношений между Нанкинским правительством и Японией»¹⁵⁶.

Очевидно, что решение всех этих вопросов, какими бы личными выдающимися качествами ни обладал разведчик, было бы невозможно без самого главного: надежной легализации Зорге. Выступая в качестве корреспондента «Дойче гетрайде-цайтунг», Зорге, либо не подписывавший своих статей, либо ставивший буквы «Д» (Джонсон) или «И» (Ика), никогда не был просто репортером. Он стал ценен своим редакторам, издателям, а главное, читателям, как прекрасный аналитик, глубоко вникающий в изучаемую тему. Подтверждением этому служил тот факт, что свою первую статью о сельском хозяйстве Китая Ика Рихардович отправил в Берлин 9 февраля, когда до швартовки парохода в Шанхае оставались еще сутки. Материал назывался «Экспорт сои через Дайрен». На следующий день (!) появилась статья «Урожай сои в Маньчжурии», а до 16 февраля еще три, посвященные вопросам экспорта из Китая сои, арахиса и кунжута. Забегая вперед стоит отметить, что затем в аграрных корреспонденциях Зорге наступила большая пауза, но до середины 1932 года он написал еще 11 больших материалов на те же темы: экспорт арахиса, сои и соевого шрота, кунжута, муки, пшеницы и т. д.¹⁵⁷ Некоторое выпадение корреспондента «И» из соевой темы весной 1930 года объяснялось тем, что «Рамзай» на время был вынужден сменить место жительства. По разным данным, 9 или 15 мая Зорге покинул Шанхай и, по требованию резидента, переместился в Кантон. Там он пробыл полгода и там же близко познакомился с радистом Максом Клаузеном.

Глава двенадцатая
Кантонское лето

Кантон (Квантун) – старое название еще одного из крупнейших, после Шанхая, городов Китая – Гуанчжоу. Он был «открыт» иностранцам первым в Китае. Поскольку в переписке Зорге употреблялось название Кантон, то и мы будем придерживаться его во избежание путаницы. В городе тоже существовал международный сеттльмент, где Зорге снял квартиру в пансионе одной датчанки. Близость же Кантона к Гонконгу – форпосту Британии на Дальнем Востоке – и более активные экономические связи с южными регионами страны, где действовали местные «независимые» генералы, оппозиционные Нанкину, делали этот город почти таким же лакомым куском для разведок разных стран, как и Шанхай. В Кантон Зорге выехал не один, а с женщиной. Его сопровождала та самая Агнес Смедли, о которой он много слышал, еще работая в Коминтерне, и с которой очень хотел познакомиться начиная с 1928 года.

Смедли была американкой, она родилась в 1892 году на ферме близ городка Осгуд, штат Миссури¹⁵⁸. Отец ее принадлежал к коренному населению страны, а мать, женщина европейского происхождения, работала то на ферме, то подряжалась прачкой. В 1901 году семья переехала в Тринидад, штат Колорадо, где в следующие несколько лет Агнес стала свидетелем многочисленных забастовок шахтеров, измученных нечеловеческими условиями труда. Отец, бывший разнорабочим на шахте, вскоре исчез из семьи, и, по некоторым данным, Агнес не смогла получить даже школьного образования. Однако уже в семнадцатилетнем возрасте она преподавала в местной сельской школе, хотя и недолго: в 1910 году умерла ее мать, и девушка продолжила получать образование (впрочем, весьма хаотично: в педагогическом училище в Аризоне, на вечерних отделениях Нью-Йоркского университета, Педагогического института в Фениксе, на курсах при Калифорнийском университете в Беркли), зарабатывая на жизнь в качестве разносчицы газет или машинистки. В одной из школ Аризоны, где она работала редактором школьной газеты (это были первые публикации Агнес), она познакомилась с братом и сестрой Брандин (Brundin). Они были социалистами и скоро увлекли своими идеями потенциально готовую к этому Агнес. Вскоре все они покинули Аризону и отправились в Сан-Франциско, где в 1912 году Агнес вышла замуж за Эрнста Брандина, с которым развелась в начале 1917 года и переехала в Нью-Йорк. Это стало началом карьеры этой женщины, пассионарности которой мог позавидовать и Зорге.

Уже через год Смедли, работавшая в социалистической газете «Нью-Йорк колл», была арестована разведкой ВМС США по обвинению в нарушении закона о шпионаже, но провела в тюрьме лишь два месяца и вышла под залог. Агнес, никогда не забывавшая о своем происхождении и, кстати, обладавшая довольно необычной внешностью, вступила в тайное общество… индийских эмигрантов, боровшихся в США против британского владычества. Став гражданской женой одного из лидеров организации – Вирендраната Чаттопадьяя (Чандропадайя; Virendranath Chattopadhyaya), Агнес оказалась с ним сначала в Германии, а потом и в Москве, где приняла участие в работе III конгресса Коминтерна. Осев в итоге в Германии, Смедли занялась пропагандой индийского национально-освободительного движения, подготовив к печати, помимо всего прочего, монографию «Индия и будущая война». Это помогло ей приобрести теоретические знания по проблемам Индии и Азии вообще и дало возможность закончить к 1928 году рукопись книги «Дочь Земли». Тяга Агнес к Востоку превзошла стремление вернуться на родину ее мужа. Поэтому, когда в 1928 году Смедли в качестве корреспондента «Франкфуртер цайтунг унд хандельсблатт» и нескольких итальянских (!) газет отправилась через Москву в Китай, Чаттопадьяя не последовал за женой и остался в Москве (где и был расстрелян девять лет спустя по стандартному обвинению в шпионаже).

Прежде чем в мае 1929 года поселиться в Шанхае, Смедли побывала в Харбине, Тяньцзине, Пекине и Нанкине. Обладающая легким пером и острым глазом, Смедли стала популярным в Германии автором репортажей как, собственно, о Китае, так и о своеобразной жизни шанхайского международного сеттльмента, подготовив для «Франкфуртер цайтунг» около шестидесяти статей за четыре года.

Сразу по приезде в этот город ее встретили трое коллег-журналистов. Позже Агнес вспоминала: «Они сами рассказали мне, что японцы располагают в Китае самой лучшей агентурной сетью и что у них можно узнать много нового. “Разумеется, речь при этом идет о северных районах, – говорили они. – На юге особенно сильна британская разведка. Можете быть уверены, что ей точно известно, когда вы прибыли в Китай, и все остальное о вас тоже, вплоть до того, как часто вы меняете нижнее белье”». «Нижнее белье» Смедли должно было особенно интересовать шанхайскую, и не только, полицию в связи с тем, что на месте она немедленно включилась в работу следующих организаций (с некоторыми из них она была связана еще в Берлине): «Ассоциация Индостана», «Индийское революционное общество», «Друзья Советского Союза», «Всекитайская федерация труда», «Китайская лига защиты прав человека» и т. д. Смедли очень быстро связалась с Коммунистической партией Китая (сама она в ней никогда не состояла) и людьми из Коминтерна в Шанхае, причем по своей, а не по их инициативе. Агнес Смедли была настоящим кладом для любой разведки, оперирующей в Китае, но ее идейные предпочтения не оставляли сомнений в том, кто мог получить от нее интересную информацию. При этом сама она не особенно таилась и порой вела себя дерзко и вызывающе.

Через полгода после описываемых событий с ней познакомилась будущая помощница Зорге Урсула Гамбургер (урожденная Кучински, позднее ставшая известной как Рут Вернер): «Вспоминаю, что мы договорились встретиться на следующий день, и я нарисовала ей по телефону свой портрет: “Двадцать три года, рост один метр семьдесят, очень темные волосы и большой нос”. Она расхохоталась и отпарировала: “Тридцать четыре года, среднего роста, особых примет нет”. Следующий день было 7 ноября – 13-я годовщина русской революции. Я купила для дома красные розы, чтобы хоть что-то напоминало мне об этом дне. Как чудесно мы всегда праздновали 7 Ноября в Коммунистическом союзе молодежи! Мы договорились о встрече в центре города и сразу же узнали друг друга. Агнес держала в руках букет красных роз, похожий на тот, что стоял у меня дома. Она хотела подарить его представителю ТАСС по случаю 7 Ноября. Если не ошибаюсь, мы сидели в кафе. Агнес подробно меня расспрашивала, и поскольку я узнала ее взгляды и очень ей симпатизировала, то впервые после прибытия в Шанхай я не стала делать тайны из своего мировоззрения. Я упомянула, что очень страдаю от своей изоляции, но не просила ее помочь мне установить контакты, поскольку не знала, коммунистка она или нет… Агнес выглядит как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, очень живые, большие темно-зеленые глаза, отнюдь не красавица, но черты лица правильные. Когда она отбрасывает волосы назад, виден большой, выступающий вперед лоб. Ей здесь нелегко. Европейцы ее не приемлют, поскольку она их глубоко оскорбила. По случаю ее приезда американский клуб с феодальными замашками устроил чай. Агнес пришла и, интересуясь всем, что имеет отношение к Китаю, спросила, есть ли здесь кто-либо из китайцев. “Нет, – ответили ей, – среди членов клуба китайцев нет”. – “А среди гостей?” – спросила она. Ответ: “Китайцам не разрешено посещать клуб”. После этого она поднялась и ушла.

Англичане ее ненавидят, так как в прошлом она принимала участие в революционном движении в Индии. Китайцы также следят за каждым ее шагом, хотя она действительно является здесь корреспонденткой “Франкфуртер цайтунг”».

Урсула и Агнес стали настоящими подругами и боевыми товарищами. Они встречались почти каждый день или, во всяком случае, непременно перезванивались. Для молоденькой немецкой разведчицы ее американская коллега стала несомненным авторитетом во многих областях жизни, и Урсула объясняла, почему это произошло: «Агнес обладала выдающимися качествами. В своих книгах она выступала на стороне китайского народа. Она многим пожертвовала ради освободительной борьбы в Китае. В то же время настроение ее часто менялось, подчас она была весела, заражала всех окружающих своим юмором, но еще чаще пребывала в подавленном, мрачном настроении, которое сказывалось на ее здоровье. Возможно, ей нужны были моя уравновешенность и мой оптимизм. Кроме того, я всегда была к ее услугам. Если она чувствовала одиночество, я ее навещала. Если ее угнетала депрессия, она могла позвонить мне в три часа ночи, я вставала и шла к ней. Вскоре после начала нашей дружбы Агнес сказала мне, что по своим взглядам и делам она с нами, но ей слишком сложно подчиняться нашей партийной дисциплине.

Возможно, что во времена нелегальной борьбы она не хотела даже мне признаваться в своей принадлежности к партии. Но мне думается, что она говорила правду. Я боготворила Агнес. Мало было людей, которые бы сделали столь много для моего развития. Однако я с ней не соглашалась, когда ее неожиданные, эмоциональные оценки развития политической ситуации приобретали расплывчатый характер. Мы спорили, и она уходила разгневанная. Проходило несколько часов, и она звонила мне, как будто бы ничего не произошло, и я была рада ее вновь хорошему отношению ко мне»¹⁵⁹.

Несмотря на столь эпатажное поведение, а быть может, наоборот – используя его, Агнес Смедли, едва приехав в Китай, необыкновенно быстро обросла интересными знакомствами буквально во всех сферах не только международного шанхайского, но и китайского общества. Более того, очень скоро она нашла конфиденциальные контакты в окружении Чан Кайши и сблизилась со вдовой Сунь Ятсена Сун Цинлин, жившей в Шанхае. Сестра Цинлин – Сун Мэйлин была женой Чан Кайши, а их брат Сунь Цзюйвэн являлся министром финансов – главной фигурой нанкинского правительства. Юлиус Мадер считал, что именно эти связи помогли Зорге в первую же неделю после прибытия стать членом престижного «Китайского автомобильного клуба», президентом которого был сам Чан Кайши. Будучи, благодаря таким контактам, в курсе малейших политических и экономических изменений, Смедли занялась еще и созданием специальной картотеки на высших чинов армии Гоминьдана, куда включала не только служебные характеристики, но и информацию интимного характера: рост, вес, количество и имена жен и любовниц. «Коллекция» Смедли насчитывала досье на 218 китайских генералов. Неудивительно, что эта женщина была необходима Зорге как воздух: в качестве вербовщика, информатора, собеседника, единомышленника, друга.

Неясно, когда именно они познакомились, но очевидно, это произошло вскоре после его приезда в Шанхай. Похоже, что притирка характеров двух сильных личностей проходила нелегко. Во всяком случае, непростой нрав Агнес отмечал и Зорге. Характеризуя ее как агента (она носила в его списке номер 4), он писал: «№ 4. Анна. Источник связан с широкими кругами журналистов и политических деятелей. Поступающая через него информация обильна и ценна, но связь с ним очень сложна и затруднительна. Качество работы всецело зависит от личных взаимоотношений источника с резидентом»¹⁶⁰.

«Рамзаю» удалось «подобрать ключик» к Агнес Смедли, и их отношения стали не просто доверительными, но и интимными. Здесь важно понимать, что и Рихард, и Агнес жили в эпоху и в среде первой сексуальной революции ХХ века. Они спокойно, раскрепощенно и даже радостно относились к свободным отношениям и не особенно скрывали их от окружающих. Интересно писала об этом дочь Улановских Майя: «Отец (Улановский-«Шериф». – А. К.) хорошо относился к Зорге, уважал его, но все же Рихард не был для него “своим в доску”. “Все-таки он немец, – говорил отец, – из тех, кто переспит с женщиной, а потом хвастает”. Но Зорге вовсе не хвастал своими победами, просто немецкие радикалы были очень “передовыми” в вопросах морали и удивлялись нашей с отцом “отсталости”. Еще в 1923 году в Гамбурге коммунисты и анархисты уверяли нас, что купальные костюмы – буржуазный предрассудок. На общественных пляжах купаться голыми запрещалось, радикалы с трудом находили место для купанья, и мы смеялись: “В этом заключается вся их революционность!” Немцы были также очень откровенны насчет секса. Поэтому Зорге запросто рассказывал о своей связи с Агнес Смедли, ведь она была своим человеком, коммунисткой, к тому же незамужней. А отца его откровенность коробила»¹⁶¹.

В мае Зорге и Смедли вместе уехали в Кантон. Не вполне понятно, в каком качестве Агнес сопровождала Рихарда в профессиональном смысле, но он, хорошо знающий ее репутацию еще с «докитайских» времен, должен был понимать, что за этой женщиной почти наверняка установлено полицейское наблюдение. Для тех, кто видел их тогда вместе, это наверняка представлялось романтическим путешествием двух любителей острых ощущений, презирающих всяческие запреты. Агнес писала о своем настроении тайному другу, местами почти слово в слово повторяя письмо Ики Зорге Корренсу осенью 1919 года: «Я замужем, детка, так сказать до какой-то степени замужем, ну, ты понимаешь; но он тоже мужчина в полном смысле слова, и у нас все 50 на 50 – он помогает мне, а я ему, и мы работаем вместе или по отдельности и все такое; большая, широкая многосторонняя дружба и товарищество. Не знаю, как долго это продлится; от нас это не зависит. Боюсь, что не очень долго. Однако эти дни будут лучшими в моей жизни. Никогда я не знала таких прекрасных дней, никогда не переживала столь здоровой жизни – и умственно, и физически»¹⁶².

С деловой же точки зрения поездка Зорге в новый для него китайский город с более опытной коллегой, также работающей в немецкой газете, выглядела вполне обоснованной. Так или иначе, но 27 мая из Кантона была отправлена первая телеграмма в Центр с изложением ситуации в Южном Китае. Источниками получения информации стали местный германский консул, корреспонденты двух газет (китайской и американской) и… Агнес Смедли. Прибывший туда в июне Улановский констатировал широту связей «Рамзая» и в то же время их легальность. Все информанты Зорге в Кантоне не были его агентами в полном смысле слова, а лишь делились – по разным причинам – информацией, которая становилась известна им нередко случайным образом. Улановский подтвердил Москве, что «Рамзай легализован хорошо», но пожаловался на излишнюю самостоятельность своего сотрудника, убывшего в командировку: Зорге, имея в своем распоряжении рацию, предпочитал общаться с Центром напрямую, минуя резидента¹⁶³.

Рацию в Кантон с большим риском доставили Клаузен и Мишин. Первому из них предстояло сыграть важную роль в дальнейшей истории «Рамзая» и его группы, а потому об этом человеке надо рассказать особо.

Макс Готфрид Фридрих Кристиансен-Клаузен родился 27 февраля 1899 года на острове Нордштранд на севере Германии в семье каменщика. В три года он лишился матери, сумел окончить сельскую школу, работал по найму у местных богатых землевладельцев, то есть попросту батрачил, научился кузнечному и слесарному ремеслу. В 1917 году Клаузена призвали в армию, где ему пришлось познакомиться с основами связи и электротехники, а заодно и с социалистами, которые нашли в бывшем батраке благодарного поколонника идей Маркса и Энгельса. Окончив школу связистов, Макс был направлен на фронт во Францию, где получил отравление боевыми газами, пытался демобилизоваться, но неудачно, хотел дезертировать, но был пойман. Наконец Клаузена отпустили домой в связи с печальными обстоятельствами: в 1919 году умер его отец, а за неделю до конца войны погиб брат, тоже служивший в армии. Неудивительно, что ставший после демобилизации моряком и обошедший на корабле полмира Клаузен сохранил в душе стойкое отвращение к войне и в конце концов примкнул к прокоммунистически настроенным матросам, ратовавшим за мир во всем мире. В 1922 году он был уволен с флота и арестован на три месяца за участие в забастовке моряков – это решило его судьбу окончательно.

Оставшись без работы и средств к существованию, Макс стал профсоюзным активистом в Союзе красных фронтовиков (название этой немецкой организации говорило само за себя) и в Германском союзе матросов, тесно связанном с компартией Германии. В 1927 году Клаузен вступил в нее и оказался в поле зрения советской разведки, искавшей иностранных коммунистов с опытом жизни за границей и навыками связистов. В 1928 году бывший моряк оказался в Москве, в так называемом «шоколадном домике» в Большом Знаменском переулке, 19, где тогда располагалась штаб-квартира Четвертого управления Штаба РККА. Пройдя подготовку к работе в качестве радиста, зимой 1929 года Макс Клаузен, ставший на время Максом Шенком, прибыл в Шанхай. К приезду туда Зорге он считался уже опытным работником. Они быстро нашли общий язык: оба были фронтовиками, ненавидевшими войну, оба работали в Гамбурге, хотя и в разные годы, оба готовы были рискнуть жизнью в советской разведке ради светлых идеалов будущего. И все же… находилось и то, что делало их совершенно разными. Макс еще долгое время не мог избавиться от следов своего пролетарского происхождения, оставался несколько неотесан и простоват, но при этом совершенно по-бюргерски прижимист, расчетлив, и не слишком интересовался тем, что не касалось его любимых радиосхем, электроламп, передатчиков и приемников – радистом он был от Бога. Рихард по-прежнему оставался многолик, умея быть «своим в доску» для матросов и чувствовать себя органично среди аристократов. Всю жизнь следуя высокой идее, он непрерывно учился и давал себе только одну поблажку: позволял чувствовать себя свободным везде, но и это умение мастерски использовал в профессиональных целях.

Расслабленно-буржуазный стиль поведения Зорге Клаузен оценил еще при встрече в Шанхае: «Рихард предпочитал носить удобные спортивные костюмы с брюками-гольф. При этом из правого кармана его пиджака обычно торчала толстая газета, да так, что ее название еще можно было отчасти разглядеть, а дату выпуска – нет. Если он бывал в кругу немцев – военных или штатских – это были, как правило, “Дойче гетрайде-цайтунг” или “Франкфуртер цайтунг”, в англо-американской компании – лондонская “Таймс”. Не особо проницательным он казался постоянно озабоченным, неистовым репортером»¹⁶⁴. Встретившись потом в Кантоне и получив положительную оценку легализации в этом городе от Зорге, Клаузен и Мишин планировали проработать вместе до зимы. Рихард собирался заняться развертыванием агентурной сети в Южном Китае, а Макс и Константин налаживали прямую радиосвязь с Владивостоком. Но обстоятельства неожиданно изменились.

Александр Улановский уже бывал раньше в Шанхае и Ханькоу: в 1927 году он под своей настоящей фамилией посетил эти города с делегацией Тихоокеанского секретариата профсоюзов – откровенно «красной» организации. Неудивительно, что в тесном кругу международного сеттльмента «Шерифа» ожидали незапланированные встречи. Сначала его опознал на улице один немецкий торговец. Последствий для Улановского это не имело, но пришлось держаться подальше от немецкой диаспоры. Затем с ним столкнулся некий «капитан Пик», бывший сотрудник ОГПУ и небесталанный актер-любитель, известный также под фамилиями Кожевников, Хованский, Хованс, Пик, Клюге, Петров, Шасс и др.¹⁶⁵ В 1927 году «Пик» бежал из советской миссии ОГПУ в Китае в Шанхай, где установил сотрудничество с английской разведкой, а возможно, и с некоторыми другими. Кроме того, на жизнь бывший чекист зарабатывал шантажом, мошенничеством, рэкетом и даже успел отсидеть несколько месяцев в китайской тюрьме. Улановского «Пик» знал в лицо и был в курсе его связей с советской разведкой. Дальше больше: в первых числах февраля «Шериф» снова встретил на улице одного старого знакомого: с Рафаилом (Фолей) Курганом они вместе работали в красном подполье в Крыму во время Гражданской войны, но в мирное время Курган, став чиновником, допустил растрату и теперь скрывался от советских властей в Шанхае. Улановский с согласия Центра завербовал Кургана, присвоив ему псевдоним «Кур». «Шерифу» показалось, что старый знакомый развернул активную деятельность: вместе они «завербовали» бывшего члена сибирского правительства эсера Валериана Моравского. Не попасть впросак окончательно помогла Москва: Центр числил Моравского в агентах японской разведки, поэтому посоветовал быть Улановскому поосторожнее, и уже к лету «Шериф» отказался от услуг бывшего эсера после попытки того подставить под вербовку японского разведчика Манабэ.

Вместе с «Куром» Улановский завербовал еще двух перспективных, как ему казалось, китайцев, надеясь выйти через них на партийных лидеров Гоминьдана, и сына владельца местного игорного клуба. Последний, получивший псевдоним «Чанг», в свою очередь, нашел трех платных осведомителей для резидентуры в Нанкине, предложивших купить фотокопии ведомостей большинства китайских арсеналов за 1928–1929 годы. Сумма, которую просили китайцы, была очень велика – около трех тысяч «амов», но получение такой информации дало бы возможность советской разведке оценить оснащение вооружением и боеприпасами гоминьдановской армии, и Центр согласился на аргументы Улановского. Неожиданно 12 июня резидент сообщил, что агент «Кур», получивший более тысячи «амов» для оплаты услуг китайцев, исчез еще в конце мая. Фоля Курган и его жена знали Улановского в качестве резидента, им был известен его домашний адрес в Шанхае и даже то, что жена Улановского – Надежда работала здесь в качестве связной под кличкой «Шарлотта». Катастрофы удалось избежать только по счастливой случайности: «Кур», проиграв украденные деньги в карты, вернулся и попросил у Улановского еще.

«Шериф» в это время, пытаясь реабилитировать себя в глазах Центра, приступил к легализации прибывшего из Москвы корейца «Ветлина» («Вилли»), знающего китайский язык. Кореец оправдал надежды резидента, сумев установить утраченный разведкой в 1927 году контакт с ценным агентом – китайцем Цзяном, сыном генерала, ставшим коммунистом. В будущем Цзян показал себя как честный, смелый и толковый разведчик, хороший вербовщик и находчивый человек. В общей сложности он привлек к сотрудничеству пять человек в Шанхае и Нанкине, через которых нашим разведчикам удалось получить важную информацию военного характера. «Шериф» смог восстановить контакт и с ранее завербованным Като Гинъити («Жорж»), который в будущем станет одним из наиболее ценных агентов группы «Рамзая», и еще одним «Жоржем», но на этот раз не японцем, а китайцем, работающим в Ханькоу. Необходимо отметить, что псевдонимы агентам в те времена присваивали резиденты. При смене резидентов агенты через некоторое время нередко возобновляли сотрудничество, а вновь прибывший начальник тем временем новым агентам назначал имена старых, из-за чего постоянно возникала неразбериха (это не считая того, что каждый агент получал еще и цифровой номер, а резиденты, в целях конспирации, постоянно меняли и эти номера, окончательно запутывая Центр в том, кто есть кто).

Москва в письме от 3 августа в целом положительно оценила усилия Улановского по развертыванию агентуры, заметив, что Центр указывал ему на опасность сотрудничества с бывшими белогвардейцами и вообще сомнительными лицами¹⁶⁶. «Шерифу» предложили больше работать с китайцами. Но и среди них Улановский только что пережил провал, лишившись сети из четверых агентов в Нанкине, один из которых был расстрелян. Как раз к выговору из Москвы подоспел и вернувшийся «Кур», решивший шантажировать «Шерифа» и «Шарлотту». Всю вторую половину лета Фоля Курган добивался денег от своего бывшего друга, угрожая даже самоубийством в его доме. Затем он исчез так же внезапно, как перед этим появился, но вместо него домой к резиденту пришел «капитан Пик» и представился сотрудником французской разведки и китайской контрразведки одновременно. Он сообщил, что «Кур» арестован за мошенничество, и потребовал от Улановского денег на выкуп. «Шериф» отказал, и теперь уже провал был очевиден. В конце августа Улановский предложил назначить новым резидентом в Шанхае «Рамзая», хотя существовали подозрения (к счастью, неподтвердившиеся), что провален и он.

«Шериф» и «Шарлотта» срочно покинули Шанхай, по пути заехав в Гонконг, где состоялась их встреча с Зорге. «Рамзай» получил приказ о приеме дел резидентуры и возвращении в Шанхай. В свою очередь, Зорге сообщил в Центр об успешном налаживании связи на юге Китая, получил команду сохранить радиопункт в Кантоне и одобрение своих действий.

Прибывший в Москву Улановский рассказал о трудностях работы в Китае, и сотрудниками Четвертого управления был проведен тщательный анализ причин его провала. Вкратце они сводились к нарушению правил конспирации, полной неспособности к работе на местности и абсолютному незнанию страны пребывания, неготовности к оперативной работе в конкретных условиях иностранной диаспоры (например, неумению играть в гольф и теннис и танцевать, что совершенно недопустимо для представителей тех слоев европейского общества, за членов которых пытались выдавать себя советские разведчики, а также элементарному неумению общаться в светском кругу). Отвратительно был поставлен вопрос легализации, начиная с использования крайне грубо сработанных фальшивых паспортов, неумения пользоваться фототехникой, отчего значительная часть доложенных материалов просто не могла быть прочитана, и многих других проколов. Шанхайский сюрприз руководителя Зорге дорого стоил советской разведке: «Феномен Улановского был уникальным и единственным в своем роде – его работа в качестве нелегального резидента военной разведки сопровождалась постоянными провалами (за исключением пребывания в США в 1932–1933 гг.): Китай (1930), Германия (1931), Дания (1934–1935)… Следствием последнего провала А. П. Улановского явилось освобождение Я. К. Берзина от должности начальника Разведывательного управления РККА»¹⁶⁷.

Временным резидентом в Шанхае после отъезда Улановского в Москву был назначен Рихард Зорге – «Рамзай».

Глава тринадцатая
От кризисного менеджера к успешному резиденту

Назначение Зорге на место «Шерифа» совпало по времени с важными событиями китайской внутренней политики. В конце лета 1930 года недолгий и хрупкий мир между нанкинским правительством Чан Кайши, «северными» генералами и мукденским правительством «молодого маршала» Чжан Сюэляна дал трещину. 8 сентября Зорге вернулся в Шанхай в качестве временного резидента, а 18 сентября маршал Чжан, в руках которого была значительная часть Северо-Восточного Китая, более известная как Маньчжурия, выступил против своих конкурентов, прежде всего маршала Фэн Юйсяна – своего основного противника на севере. В результате совместных действий армий Нанкина и Мукдена 23 сентября Чжан Сюэлян вошел в старую китайскую столицу – Бэйпин (так назывался в 1928–1949 годах Пекин), подчеркнув тем самым свою особую роль в союзе с Чан Кайши. Китайская политика начала новый виток своего развития, и Москве требовались свежие сведения о том, что происходит, а главное – о том, что будет происходить в огромной стране.

Неудивительно, что шанхайская резидентура Четвертого управления в это время работала особенно напряженно. В конце сентября 1930 года Зорге отправил в Центр подробную информацию как о политической составляющей происходящих процессов с подробным описанием противоборствующих сил, так и о некоторых их военных аспектах. В начале октября «Рамзай» доложил о скором вооруженном столкновении Нанкина с Мукденом. Информация об этом поступила от источника, близкого к министру финансов правительства Чан Кайши. Кантонская группа резидентуры Зорге сообщила, в свою очередь, в Москву о реорганизации воинских частей и военного училища в Вампу, а также о прибытии туда германского летчика-инструктора, героя Первой мировой Курта Бертрама. В день своего рождения – 4 октября – Зорге сообщил о расколе внутри мукденского правительства из-за несогласия группы генералов Чжан Сюэляна с политикой поддержки Нанкина. На следующий день Зорге получил ответ из Центра, в котором его информация была признана верной и ценной. В Москве обратили внимание на то, что она добывалась не из газет, а агентурным путем, и потому носила особенно важный характер, а при получении «расписывалась» не только высшему военному руководству страны, но и докладывалась в ИНО ОГПУ и Наркомат иностранных дел: Штерну, Уборевичу, Гамарнику, Тухачевскому, Карахану, Мессингу¹⁶⁸. Возможно, это было одним из лучших поздравлений с днем рождения, которые получал Зорге в своей жизни. Помимо оценки его работы, Центр передал и новые указания: раскрытие политической ситуации в отношениях между Нанкином и Мукденом, более внимательное отслеживание действий китайской Красной армии и т. д.

Еще один «подарок» из Москвы ждал Зорге в середине сентября. В Шанхай под именем Фрейлиха прибыл некий Август Юльевич Гайлис – бывший пастух и латышский стрелок, а ныне член Дальневосточного бюро ИККИ в Шанхае и одновременно высокопоставленный сотрудник Четвертого управления Штаба РККА. Его сопровождали военный разведчик Василий Малышев и военный советник ЦК китайской компартии Л. С. Фельдман. Понятно, что все правила конспирации и инструкции, запрещающие разведчикам контактировать с представителями Коминтерна за рубежом, летели в таком случае в тартарары, и вскоре «Рамзай» сообщил условия встречи в Шанхае на улице Валлон¹⁶⁹, 85, а также пароль и отзыв для «Фрейлиха». Зорге должен был обеспечить Гайлиса комплектующими для четырех раций, которые тот собирался взять с собой в «поход на Ханькоу». Не имевший соответствующего образования и опыта, явно переоценивающий свои способности и возможности, дорвавшийся до командования «Фрейлих» был полон решимости пробраться в районы Китая, контролируемые Красной армией, развернуть подготовку радистов для нее в Шанхае, организовать спецшколу (!) на 20 человек с учебным планом, предусматривающим обучение в течение пяти месяцев, организовать регулярные маршруты для переброски радистов вглубь Китая, а заодно открыть в Шанхае еще и военно-политическую школу (!!) для подготовки руководящих кадров китайской Красной армии. Единственное, чего не учел Гайлис, так это того, что все это надо было исполнить в Китае, а не в Москве. На практике оказалось, что создать под крылом военной разведки и Коминтерна школы по подготовке кадров для коммунистического движения в антикоммунистическом гоминьдановском Китае, в условиях жесткой работы нанкинской контрразведки, английской, французской и японской разведок, было совершенно невозможно. Что касается прокладки постоянной «зеленой тропы» в советские районы Китая, то даже одному Гайлису проникнуть туда, преодолев сотни километров вглубь чужой, экзотической страны, оказалось не по силам, тем более что ни «Фрейлих», ни его спутники не владели не то что китайским, но даже и английским языком. К тому же совершенно неожиданно выяснилось, что международный сеттльмент Шанхая не так велик, как представлялось в Москве, и в первые же дни своего пребывания Гайлис встретил здесь пятерых (!) знакомых по обучению в Коммунистическом университете трудящихся Китая и в военной академии советской столицы, которые его немедленно опознали. За пределы сеттльмента «товарищи» выйти теперь не могли, так как полиция уже знала о их прибытии и получила ориентировки для задержания. «Одним словом, дело – дрянь», – с пролетарской решительностью доложил Гайлис в Москву Берзину¹⁷⁰.

В это время Зорге, хотя и считавшийся «временным резидентом», успел провести еще ревизию сил и средств резидентуры, принял в качестве агента японца «Жоржа», отказавшись от китайца «Жоржа» в Ханькоу, москвича-корейца «Вилли», но потерял связь с «Цзяном» в Нанкине, запросил у Центра новый бюджет и отправил в Москву большую телеграмму на имя начальника военной разведки Яна Карловича Берзина (настоящее имя – Петерис Янович Кюзис). Зорге представил, по сути, политический доклад об обстановке в Китае, в котором особо акцентировал внимание Москвы на обострении внутренних противоречий между Чан Кайши и Чжан Сюэляном и на отказе от дальнейшей борьбы «северного милитариста» Фэн Юйсяна, выведшего свои войска из боевых столкновений и затаившегося в ожидании изменения обстановки. Чуть позже «Рамзай» отправил дополнительную информацию о политической ситуации в лагерях противников и состоянии армии Фэна на основании данных, полученных от японских и германских источников. Центр отреагировал одобрительно: «Взятая Вами линия информации правильна» – и дал команду сосредоточиться на освещении позиции Нанкина на советско-китайской конференции, получить дополнительную информацию по мнению иностранных держав на эту тему, продолжать отслеживать политику Чана, Чжана и освещать военные вопросы, связанные с подавлением «красных»¹⁷¹.

Москва, формально продолжая воспринимать «Рамзая» как агента, а не постоянного полноправного резидента, направила в Шанхай латыша Евгения Густавовича Шмидта (настоящая фамилия – Калнынь), известного под кличками «Филипс» и «Фриц», на усиление резидентуры, пока не будет подобран постоянный руководитель шпионской группы. Центр планировал, что, как только замена Зорге будет найдена, «Рамзай» переедет в Гонконг, Вейнгарт с рацией – в Макао, Мишин развернет новую рацию в Ханькоу, а Клаузен вернется в Москву. За исключением последнего – срок командировки Макса действительно заканчивался – остальные перемещения сегодня трудно оценить с точки зрения целесообразности, но в любом случае эти планы остались только на бумаге. Правда, к концу октября Шмидт приехал в Шанхай, заметил, что «ситуация критическая в связи с отсутствием денег», но дальше этого не пошел. На обязанности резидента он не претендовал, телеграммы в Москву они с Зорге подписывали вместе, обратная же корреспонденция и вовсе шла только на имя «Рамзая». Четкие изменения произошли лишь в терминологии: по требованию Центра теперь в переписке «рация» и «радист» стали «мастерскими» и «мастерами», «немецкие военные инструкторы», с которыми работал «Рамзай», – «профессорами», названия китайских городов заменялись на европейские с совпадающей первой буквой – например Шанхай – Штеттин, Гонконг – Гаага и т. д.¹⁷² Запрошенных на резидентуру денег Центр не прислал.

В ответ в конце октября Зорге, как тогда говорили, «дал информацию» срочного характера о создании в армии Чан Кайши военно-воздушных сил с приложением данных о дислокации и организации каждого из шести созданных авиаотрядов. В начале ноября он и Шмидт сообщили, что считают отправку «Рамзая» и «Зеппеля» в Гонконг и Макао («Милан») лишенной здравого смысла. Отправить Мишина в Ханькоу («Гамбург») невозможно физически – у русского радиста быстро прогрессировал туберкулез, и жить ему оставалось не слишком долго. Что касается агентурных сведений, то «Рамзай» констатировал прибытие в Китай еще 20 военных инструкторов из Германии, которые должны были помочь Гоминьдану создать еще 12 новых дивизий. Добытые сведения включали фамилии офицеров, места пребывания и размеры получаемого ими денежного довольствия. Информацию удалось раздобыть с помощью военно-технического советника нанкинской армии обер-лейтенанта (позже – капитана) Фридриха Мёлленхофа¹⁷³ (фон Мёлленхофа, в книге Юлиуса Мадера он неверно назван Мёллендорфом)¹⁷⁴ – в его воспоминаниях Зорге предстает «супершпионом», которого наверняка сравнили бы с Джеймсом Бондом, если бы в то время роман о знаменитом агенте 007 был уже написан.

Во второй половине ноября Москва получила сообщение, основанное на агентурной информации из Нанкина, о готовящейся войне против Мукдена и реорганизации правительства. Главное же: министр финансов Сун Цзывэнь едет в США за кредитом на фантастическую сумму в 500 миллионов долларов для борьбы с китайской Красной армией. Ближе к Новому году «Рамзай» сообщил и о провале этой миссии… 28 ноября Зорге, без запроса Центра, сообщил об обсуждении в окружении атамана Григория Семенова больного для белогвардейцев вопроса о захвате КВЖД. На этот раз Семенова якобы собрались поддержать японцы – это послужило тревожным сигналом для Москвы, болезненно реагировавшей на любую активность бывших «белых» на КВЖД¹⁷⁵.

Деятельность резидентуры в течение всего года разворачивалась вполне успешно, если не считать нехватки денег, незапланированных трудностей (вроде болезни Мишина), от которых никто не застрахован, и… Гайлиса. В середине ноября «Фрейлих» доложил Берзину, что все-таки организовал радиошколу в Шанхае и в ней уже учатся 12 человек. В конце ноября – что приступил к прокладке конспиративных маршрутов вглубь Китая, отправил своих людей (то есть китайских коммунистов) в города Сватоу (Шаньтоу) и Амой (Сямынь), но связь с ними была потеряна и, судя по всему, они провалились. Не отказываясь от своей первоначальной идеи, Гайлис хотел теперь организовать «научную экспедицию» в эти районы, для чего требовал привлечь к ее организации Зорге: тот должен был добыть «охранные бумаги» у германского консула, у губернатора Чжан Наньсяня, и сам войти в состав экспедиции. Собственно говоря, Гайлис предложил закрыть резидентуру в Шанхае и бросить все силы для организации своего похода, не задумываясь о том, что даже при самом удачном раскладе вернуться из советских районов и легализоваться в Шанхае заново Зорге уже не сможет. При этом вся переписка «Фрейлиха» с Центром, включая шифровку и дешифровку документов, шла через резидентуру и рацию «Рамзая». Учитывая, что последнему было чем заняться и без коминтерновского активиста, легко представить справедливое раздражение нашего героя.

Зорге и Шмидт отправили незашифрованную телеграмму руководству, в которой практически подвели итоги неофициальной инспекции дел в резидентуре. Главными проблемами они назвали: нехватку шифровальщика, из-за которой на шифровку и дешифровку им самим приходилось тратить много драгоценного времени (здесь же содержался и прозрачный намек на Гайлиса, которого они не имели возможности остановить своими силами); болезнь Мишина, из-за которой пришлось отменить его отправку в Ханькоу (следовательно, стоило повременить с возвращением домой Клаузена – без второго радиста, помимо Вейнгарта, «Рамзаю» пришлось бы туго). Из хороших новостей: налажены прочные контакты с немецкими «профессорами»-инструкторами в Нанкине, и Зорге даже собирался к ним в гости. Направлены два агента на юг, в Кантон; налажена связь с Харбином, но для работы в Гонконге нужна крупная сумма, чтобы легализоваться там под прикрытием какой-нибудь фирмы.

20 декабря неожиданные, но вполне предсказуемые, по здравому размышлению, результаты начала приносить «радиошкола Гайлиса». Ее организатор был вынужден доложить Берзину, что провалы «китайских друзей» участились до такой степени, что аресты стали практически ежедневными. В самой радиошколе шанхайская полиция взяла всех 12 учеников и их инструктора, на которого, помимо всего прочего, были возложены обязанности по поддержанию радиосвязи ЦК КПК с ИККИ¹⁷⁶. Дорогостоящее радиооборудование конфисковано полицией. Это был полный провал. У сопровождавшего Гайлиса Фельдмана на этой почве обострилась неврастения, и его решили срочно отозвать, а Зорге и Шмидт посоветовали вернуть в Москву и самого Гайлиса. Центр, поколебавшись, Гайлиса и Малышева оставил на месте, но дальнейшие контакты с ними сотрудникам резидентуры запретил. Работать разведчикам стало легче.

Михаил Алексеев дает интересный анализ ценности телеграмм, отправленных шанхайской резидентурой в Центр на протяжении всего 1930 года. Если попытаться перевести терминологию штаб-квартиры разведки на всем понятный, например, школьный язык, то получится примерно следующее: часть телеграмм была оценена в Москве как заслуживающие особого внимания, то есть они получили высший балл – «5». За четыре месяца работы резидентуры под командованием прежнего резидента – Гурвича-Горина таких телеграмм Москва получила шесть, за восемь месяцев работы Улановского (вместе с Зорге) – четыре; непосредственно от Зорге (учитывая, что в Кантоне он работал самостоятельно) за девять месяцев – еще четыре. На «четверку», то есть «актуальными и своевременными» были признаны, соответственно, девять, 21 и 46 (!) сообщений. «Малоценных» сообщений (то есть на оценку «удовлетворительно») Центр получил одинаковое количество: по две от Гурвича и от Улановского. Сообщения Зорге такую оценку не получили ни разу. Зато 12 его телеграмм были оценены как «принятые к сведению» – по существу бесполезные. От Улановского (опять же – с участием Зорге) таких было пятнадцать, от Гурвича – шесть¹⁷⁷.

Таким образом, несмотря на примерно равный (с учетом продолжительности работы) процент особо ценной и, наоборот, ненужной для Москвы информации, первое, что бросается в глаза – чрезвычайно большой объем сообщений Зорге. Резидентура при Зорге работала больше, выдавала на-гора значительный объем сведений, но говорить о их стабильно высоком качестве пока не приходилось. С другой стороны, имелась существенная разница в содержании, в вопросах, освещению которых придавал особое значение тот или иной резидент. Гурвич-Горин и Улановский акцентировали внимание на военной теме, но, как правило, давали информацию постфактум. Зорге же сконцентрировался на освещении внутренней политики Китая, информацию о которой получал агентурным путем, а оттого она носила не констатирующий, а упреждающий характер. Именно тогда в его сообщениях в Москву появляется фирменный стиль «Рамзая»: он пишет в телеграммах «по моему мнению» и со временем это мнение начинает высоко цениться в Москве.

Уже в следующем, 1931 году Центр еще раз обратился к анализу полученных из Шанхая материалов с целью указать Зорге на допущенные ошибки и наиболее интересные для Москвы направления разведывательной работы в Китае. В этом подведении итогов была, по сути, пересмотрена предыдущая оценка и отмечено, что среди актуальных и своевременных материалов, присланных Улановским, в основном содержатся обзоры по внутренней политике (например, «Положение внутри Гоминьдана») и военные приказы. Материалы, добытые и сообщенные Зорге, Москва оценила выше в первую очередь благодаря большей подтвержденности документами. Было отмечено, что и у нового резидента приняты аналогичные обзоры внутриполитической борьбы, а что касается военного аспекта (все-таки Четвертое управление в первую очередь занималось именно военной разведкой), то и здесь «Рамзай» оказался на высоте. За время своей работы он сообщил характеристики и описание действий нанкинской армии в 1930 году, данные по войскам в отдельных провинциях, расстановку сил в борьбе китайских генералов между собой и в борьбе с частями Красной армии в разных провинциях, а также массу ценных документов по организации военного образования в Нанкине и т. д. Существенная претензия была только одна – к качеству предоставляемых фотографий секретных материалов.

Это был безусловный успех, достигнутый несмотря на провалы Улановского и Гайлиса, из-за которых сам Зорге и другие агенты резидентуры ходили по лезвию бритвы. Кроме того, «Ика Зонтер» или «мистер Джонсон» за прошедший год стал не только профессиональным, высококлассным разведчиком, о чем свидетельствовал анализ его работы, выполненный Центром, но и одним из лучших специалистов по Китаю среди многонациональной шанхайской журналистской братии. Несмотря на бурные события 1930 года, Зорге умудрялся находить время для изучения экономики и сельского хозяйства Китая и писал статьи для своих франкфуртских работодателей, делая это почти так же активно и с тем же высоким качеством, с каким поставлял секретную информацию для Москвы, активно путешествуя по охваченному войной Китаю и отрабатывая свои журналистские полномочия. В «Тюремных записках» он напишет потом: «Я не мог быть удовлетворен информацией, представляемой членами группы, поэтому и сам лично насколько было можно собирал различные данные и материалы. Хотя в Шанхае и не было посольства, я сразу же вошел в местную немецкую колонию и ко мне стала поступать всевозможная информация. Центром этой колонии было немецкое Генконсульство. Меня там все знали и часто приглашали. Тесно общался с немецкими торговцами, военными инструкторами, студентами, но самой важной для меня была группа немецких военных советников, прикомандированных к Нанкинскому правительству. Из этой группы выборочно общался с теми, кто был осведомлен не только о военных, но и о политических проблемах в Нанкине…

Военные советники часто приглашали меня в Нанкин или приезжали ко мне в Шанхай. Кроме того, я ездил вместе с ними в Тяньцзинь и Ханчжоу. От них же получал различную информацию о внутренних делах Нанкинского правительства, планах военщины, экономике и политических мероприятиях… Сблизившись с немецкими летчиками из Евроазиатской авиакомпании, я мог узнавать о положении в глубинных районах Китая.

Кроме того, несколько раз сам летал туда и всесторонне изучал обстановку в Китае. Таким образом, постоянно расширяя свои знания и читая литературу о Китае, я в результате стал знатоком Китая и мог, готовя сообщения, оперативно давать заключения по самым разным проблемам»¹⁷⁸.

Частично подтверждающий эти слова Зорге обер-лейтенант Мёлленхоф видел работу советского разведчика несколько иначе и представлял ее своим читателям в значительно более захватывающих выражениях: «Зорге сопровождал меня в моих поездках в Ханькоу (ныне – часть города Ухань. – А. К.), в верховья реки Ханьшуй и лёссовые области Северо-Запада Хэнань и Шэньчжэнь (Shensin. – М. Б.). В этой поездке Зорге получил обширный материал для исследований и сделал много фотографий, которые он затем выгодно продал американским изданиям.

Еще в течение 1930 года Зорге побывал в Северном Китае, несколько недель провел в Пекине и Тяньцзине и потом внезапно вынырнул в Кантоне во время беспорядков, начавшихся там в ходе гражданской войны.

На рубеже 1930/31 годов мы предприняли экспедицию по Жемчужной реке (имеется в виду р. Чжуцзян. – М. Б.), как выразился Зорге, “по стопам Карла Мая”¹⁷⁹.

По возвращении в Шанхай из привезенного с собой материала за неделю была составлена большая картотека, которую Зорге позднее использовал в других целях, о которых с трудом догадывалась японская тайная полиция.

Во время наводнения на Янцзы он участвовал в полетах в Ханькоу с доставкой продовольствия, организованных американским полковником Чарльзом Линдбергом. Из этих рейсов Зорге привез множество фотографий, которые были им проданы в два американских издания…

Помимо немецких советников и нескольких английских, американских и швейцарских друзей, среди знакомых Зорге было несколько белоэмигрантов, таких как бывший офицер штаба адмирала Колчака (в оригинале ошибочно: «бывший царский адъютант и начальник штаба адмирала Колчака». – М. Б.) Лев Жирар де Сукантон, печально известный атаман Семенов, бывший колчаковский генерал Малакин.

“Штаб-квартирой” этой группы был Русский клуб, которым руководила графиня Толстая, якобы правнучка поэта. Буйные попойки устраивались на авеню Жоффра у белоэмигранта Ткаченко. Здесь произошел знаменитый эпизод, когда Зорге вступил в драку с собутыльником, вздумавшим начать танцевать под музыку Баха, которую Рихард решил послушать среди ночи.

Мёлленхов приписал Зорге создание – от идеи до финансирования – совершенно фантастических планов взаимодействия с русской белой эмиграцией в целях борьбы с “красными”. Якобы такой план предусматривал формирование на китайской или японской территории белоэмигрантских частей и соединений приблизительно по 12–15 тысяч человек, обученных и вооруженных заинтересованной стороной. Их целью должно было стать вторжение на советскую территорию в районе порта Аян с последующей оккупацией Якутска… Поручало ли Зорге подобные провокационные действия руководство или он действовал по собственной инициативе – неизвестно»¹⁸⁰.

Реальность, как мы видим, была много прозаичнее и покоилась на бюрократии и конспирации, а не на фальшивых заговорах, приключениях в китайских джунглях и попойках в Русском клубе. «Рамзай» работал, работал много и неутомимо, а между тем не мог понять даже, в каком качестве он это делает. Несмотря на то что Зорге по-прежнему считался «временным резидентом», замену ему подобрать не удалось, а у Москвы возник резонный вопрос: если он так хорошо все делает сам, зачем его менять? Приняв дела в кризисном состоянии, «Рамзай» сумел наладить четко и уверенно функционирующий механизм получения и переправки секретной информации, неожиданно для Центра сопроводив ее своими аналитическими дополнениями и справками. Войдя в работу в странном сочетании новичка и одновременно, как сказали бы сегодня, кризисного менеджера, первую годовщину своей командировки в Китай Зорге встречал как состоявшийся профессиональный разведчик, ставший резидентом пока не де-юре, но уже де-факто.