Czytaj książkę: «Человек без ярко выраженных недостатков»

– Расскажите, какой вы?

Я смотрел на женщину перед собой и молчал. Думал. Какой я? Хороший. Правильный. Положительный. Работающий. Не жадный. Заботливый.

И никому, блядь, со всей этой хорошестью, правильностью, положительностью, заботой, работой и щедростью – не нужный.

Часть 1

1

Я смотрел из окна на свою подружку-пятиклассницу, портфель которой уже год носил после уроков, сосредоточенно перепрыгивающую лужи во дворе и не мог поверить своим глазам: я ждал ее возвращения от бабушки всё лето! Мы письма друг другу писали! И вот она, с хвостиком, в куртке, полосатых колготках и резиновых сапожках, гуляет – а за мной не зашла. В смятении, я быстро собрался, спустился, подбежал к ней, напряженно-радостный, надеясь на что-то, легко все объясняющее: привет! И столкнулся с абсолютным равнодушием в ответ: ага, привет.

Потом я, как водится, очень страдал. В подъезде и на крыше, где мы часто с ней гуляли, исписал стены огромными «Почему?», надеясь, что она увидит.

Тогда я понял, что женщины – существа коварные и непонятные, а Жюль Верн куда интереснее. И стал читать. Читал я очень много и с удовольствием. Благодаря фонарику ночами под одеялом, узнал массу увлекательных и захватывающих историй, правда взамен обзавелся чудовищными очками. Спасало только то, что в те времена они были чудовищные у всех.

Через пару лет, зимним вечером, сидел я дома – разочаровавшийся в любви очкарик, с книгой. Вдруг в дверь позвонили, что вызвало у всех домашних недоумение: мы никого не ждали. Открываю я тяжелую металлическую дверь, отгораживающую наш этаж от прочих, и ошарашенно смотрю на стайку улыбающихся девчонок из моего и параллельного класса.

– Сашка, пойдем гулять?

Зима у нас всегда была холодной и снежной. И когда я, весь в снегу, с красной довольной физиономией вернулся с прогулки, я решил, что Жуля Верна, пожалуй, можно почитать и ближе к старости. Лет в двадцать. А сейчас есть занятия и поинтереснее.

2

Воспитывала меня мама. Отчим иногда пытался, исходя из своих понятий воспитания, но получалось у него плохо: я его не слушал, я его боялся. Воспоминания о жизни с ним у меня яркие, звучные, хлесткие. И страшные.

– У тебя ж уже есть краля? (та самая пятиклассница)

– Кто?

– Краля. Подружка.

– А. Есть.

Протягивая мне шестнадцатикилограммовую гирю:

– Занимайся, она ж мужика наверное хочет.

Не могу сказать, что он в данном случае был неправ, но от такой подачи жизненного материала я всегда внутренне съеживался, как тот самый друг крали в свете фар.

Бил он меня нечасто и за это я, как ни странно, обиды не держу, если уж получал от него, то косяк был серьезный.

И он был алкоголиком. Агрессивным, злым алкоголиком.

Однажды мы стояли на улице: я, мама, отчим. Мама была красивой, как в советских фильмах: красное пальто с широким поясом, темные локоны и шляпка. А может шляпки не было, и я ее себе придумал… Мама испугана, просит меня сбегать через несколько дворов, где жила ее сестра с мужем и привести дядю Валеру. Отчим, сжимая в кулаке конец пояса от пальто, цедит: «Давай, веди. Сейчас здесь будет море крови». На меня наваливается оцепенение: мне очень страшно за маму, но еще больше я боюсь "моря крови".

Мама у меня очень добрая и мягкая. Увы, она не всегда была такой и воспоминаний из раннего детства у меня очень мало: почти все они про темноту тесного санузла, ужас и боль от ремня. Я почти уверен, что было и много хорошего в моей той жизни, но я этого не помню. Помню темноту, ужас и боль. Она много раз уже просила у меня прощения за это. Я простил. Если ты когда-нибудь это прочтешь – правда простил, мам. Но других воспоминаний о моем детсадовском возрасте у меня нет и с этим я ничего поделать не могу.

Потом она стала очень хорошей мамой.

И иногда моя добрая мягкая мама оказывалась за дверью квартиры в домашнем халате, плачущая. От пинка отчима. А иногда наспех одевшаяся и обхватившая нас с сестрой – не дожидаясь пинка. Порой на лестничную клетку выскакивали соседи, пытаясь ей, нам, как-то помочь. От этого было невыносимо стыдно. Я даже благодарности не испытывал, таким жгучим был этот стыд. Пару раз была милиция. Но за рукоприкладство в семье у нас, по традиции, разве что пожурят, несильно. Часто мы по несколько дней жили у родственников, ожидая, пока отчим закончит очередной запой. Иногда мама прятала синяки от его рук.

И мама всегда, даже с какой-то необъяснимой извращенной гордостью, подчеркивала: но он меня никогда не бил! когда я был моложе и, наверное, безжалостнее, возражал ей: а синяки твои?! а она отвечала: ну схватить мог, толкнуть, но – не бил!

А я жил с раскаленной, выжигающей все внутри мыслью: никогда не быть похожим на него. И мне это удалось. И этот ориентир – единственное, за что я ему искренне благодарен.

И воспитывала меня мама в абсолютном уважении и поклонении женскому полу. Понятно почему. Это не та авторитарная мама, которая задавила сына. Нет, моя мама очень добрая и мягкая. Уступить место, подать одежду, помочь с сумкой, открыть дверь, угостить, подарить, поделиться – я это делаю всю жизнь, просто на автомате. И мне нравится, в частности этим, выделяться среди других мужчин. Да мне вообще всю жизнь нравилось выделяться, чего уж там.

3

Однажды в школе девочки не поздравили нас с 23 февраля. Незадолго до 8 марта я спросил пацанов: будем девчонок поздравлять? Пацаны единогласно решили, что раз не поздравили нас – то и они обойдутся.

А я не мог. Как это – не поздравить девочек? И поздравить один всех – тоже не мог, откуда ж у меня столько денег.

В параллельном классе учился мой друг. В классе у них было два парня и больше двадцати одноклассниц. Пошел я к нему за советом: как бы так, не воруя из дома драгоценности, суметь поздравить целый класс девчонок. Идея была великолепна: он решил испечь торт! Было решено печь три торта: два Сереге на его немалое количество женского пола в классе, и один мне. Печь мы, разумеется, не умели, поэтому сгоняли купили коржи, сделали крем масло со сгущенкой, перемазали коржи, посыпали тертым шоколадом: peace of cake, буквально!

На следующее утро, довольный и гордый собой, я вышел перед классом с тортом и поздравил всех девчонок с праздником. Я был красавчиком, а парни были раздавлены стыдом. Высказали мне, конечно, потом в том духе, что мог бы и их в долю взять. Ну так я предлагал, вы решили обижаться.

Я отлично писал сочинения, содержательно и с юмором. Учительница литературы, которая была и остается моей любимой учительницей, нередко просила меня прочитать сочинение вслух, перед классом. Все ржали, я кайфовал. Однажды я додумался начинать сочинение с «орфография и пунктуация авторские», от чего учительница заливисто хохотала, возмущаясь при этом: мне как тебе за грамотность оценку-то ставить?!

На уроках труда мы работали с металлом. Кому особенно везло, те работали на токарных станках или на фрезерном. А вот штрафникам – тем, кто опоздал, нарушал дисциплину, сломал резец токарного станка – тем доставалась рельса. Кусок самой обыкновенной натуральной рельсы. И ножовка. И ты стоял и два часа пилил рельсу. Вся мучительность такого наказания была не столько в монотонности, сколько в бессмысленности и бесполезности занятия. Бессмысленно, потому что эта рельса нахуй была никому не нужна, а если бы и была – распилить ее можно было куда проще и быстрее. А бесполезно, потому что за два урока по 45 минут полотно ножовки не углублялось в рельсу ни на миллиметр! Технически, конечно, углублялось, не могло не углубляться, но визуально ты не видел абсолютно никакого результата своих усилий. И однажды мне надоело пилить рельсу. Решил ли я не быть более штрафником? История успеха, но не моя. Я вспомнил, как сладко пахнет печеньем у девчонок на трудах, куда мы, чумазые, бегали с пацанами на перемене. И попросился ходить на труды к девчонкам! Согласовав этот вопрос со слегка ошарашенными классной, с обоими трудовиками и директором школы, я кардинально сменил род деятельности. Это было великолепно. Я больше не пилил рельсу, был окружен женским вниманием и первым пробовал все печенье. И, как ни странно, это я сейчас уже удивляюсь, такой выверт не нанес никакого ущерба моей школьной пацанской репутации.

Можно было бы сказать, что я нравился девочкам, но во взаимность не попадал, влюблялся сколь стремительно, столь и неудачно.

Темный зал школьной дискотеки, я, с замиранием сердца танцую с маленькой хрупкой одноклассницей с огромными темными глазами. И тут вдруг дрожащими пальцами нащупываю ее прохладную нежную кожу: ее блузка приподнялась, и я касаюсь ее талии прямо так, без ткани. Первый импульс: передвинуть руку, вернуть ее на куда менее волнующий шелк, но блин, она же не возражает. Улыбается мне. И я оставляю руку на ее коже, борясь с головокружением.

Разумеется, я моментально оказался в нее влюблен. Как парень неробкого десятка, на следующий день явился к ней домой с букетом цветов и горячим признанием в любви. А она отказала.

В 14 лет меня научили пить водку. Девушки. Я отдыхал с мамой и сестрой в санатории, а нашей соседкой оказалась развеселая студентка 18 лет, с невероятно красивой подругой на два года младше. Не очень понимаю, почему им было интересно со мной проводить время, однако ж проводили. И однажды, перед дискотекой, предложили выпить водки. Я водку никогда до этого не пил, о чем тут же, с некоторым волнением, и сообщил подругам. Меня научили, и я был поражен эффективностью этого напитка при минимальных затратах, как в плане объема, так и в плане денег.

Когда я вернулся из отпуска, я, разумеется, рассказал друзьям, какой у меня был жаркий секс с обеими собутыльницами и об эффективности водки. Про секс, естественно, наврал.

И вот, мне скоро 15. У меня дома, в ящике стола литровая бутылка водки Black Death – черная этикетка, серебристый череп и надпись. Внушительно. Тот факт, что мы вообще живы и здоровы остались после экспериментов с напитками 90-х, иначе как на колоссальное везение и не спишешь.

Была у нас в школе одна красотка… выглядела, как эталонная дорогая шлюха. Исключительно в положительном смысле, разумеется: длиннющие стройные ноги, умопомрачительная задница, мини, едва прикрывающее трусы, высоченные каблуки и каре. Мне кажется, на нее дрочили все, от трудовика до первых поспевших третьеклассников. Мы с ней учились в разных классах и только здоровались, причем каждый раз я был на грани конфузного оргазма. В этот день я решил, что у меня достаточно массивные яйца, чтобы взять, да и пригласить ее на день рождения. Пить водку Black Death.

Она стоит с подругой в школьном коридоре. У меня стучит сердце, шумит в ушах, туннельное зрение – я не вижу ничего, кроме ее фантастически вульгарного образа и, на подгибающихся ногах подхожу к ним.

И она согласилась! Легко и просто, улыбнулась, спросила, можно ли им прийти вдвоем с подругой – и согласилась. Потом мы с друзьями и девчонками тихо пили водку у меня в комнате, о чем-то разговаривали, смеялись. А в какой-то чудесный, благословенный момент красотка, сидевшая на диване, падает на спину и со смехом начинает играть ногами с воздушным шариком. Весьма условное мини исчезает совсем, я вижу ее идеальные ноги и белые трусы, и искренне считаю себя самым счастливым парнем на земле в эту минуту.

Это – кульминация моих школьно-эротических переживаний. Ни первый поцелуй, от которого у меня чуть штаны не разорвались (я даже не подозревал, что чужой язык у меня во рту способен вызвать такой эффект), ни обидно сорвавшийся оральный секс в ванной друга, в которую безо всяких промедлений понадобилось его маме, а я только и успел, что пару пуговиц на блузке одноклассницы расстегнуть, не были такими яркими и мощными, как эта игра ногами с шариком и белые трусы.

4
Красное платье

В 15 я гулял с девчонкой, которая мне нравилась и которая научила меня целоваться, но была смешливой, вечно дразнящей стервочкой, с которой мне, тогдашнему, ничего более и не светило. Однажды к нам присоединилась ее подруга – совсем другая. Симпатичная, с мягкими чертами лица, слегка пухленькая блондинка.

И началась долгая, пропитанная острым запахом подростковых гормонов и нервов бестолковая история.

Ей было 14, она училась в другой школе, что, опять же, придавало мне немного статуса: замутить с одноклассницей в то время было делом непростым, однако ж куда более реальным, чем каким-то образом познакомиться с девушкой из другой школы.

Мы гуляли, общались, ходили друг к другу в гости, слушали «Агату Кристи» и очень нравились друг другу. Целовались до одури, скромно и нескромно петтинговались. Со всем остальным она просила подождать, ну я и ждал. Причем повод для «подождать» был детским и смешным. Она рассказала мне историю про то, как встречалась с парнем, было подозрение на беременность, парень тут же слился, все обошлось, но доверие к нашему племени покосилось. Почему детским и смешным? Потому что через два года изнеможительного петтинга выяснилось, что оба мы девственники.

Сейчас я понимаю, что нас мало что связывало, кроме безудержного юношеского секса. Мы трахались везде и всегда: у нее в комнате под одеялом, у меня в комнате, у ее родственника, пока тот вышел за сигаретами, в подъезде, когда она вышла из квартиры и держала дверь, чтобы никто не вздумал выйти со мной поздороваться, у ее бабушки, в сауне, в гостях у друзей. В общем, почти в любом месте, которое может прийти вам в голову, кроме публичного экстрима (но и это мы наверстали, встретившись в другом месте, в другое время).

А в остальное время, как юные, неопытные, мы искали точки соприкосновения. Получалось плохо и мы ссорились. Много, с чувством, с наивными манипуляциями то одного, то другого, изображая чуть не сердечный приступ. Часто расставались. Так увлеченно играли во взрослых, что мне казалось – это и есть любовь, отношения.

У нее было красное платье. Простое, трикотажное, но так соблазнительно облегающее ее впечатляющие формы, что противостоять я ему никак не мог. И она это знала. Стоило нам расстаться, как через день-два она приходила рано утром ко мне домой, моя мама ее впускала, не подозревая, что мы уже «бывшие», она входила в мою комнату, садилась в своем красном платье на диван, на котором я спал – и я просыпался. От ее запаха, от ее прикосновений. И затаскивал ее в свою теплую постель. Много раз я говорил себе: все, хватит, ты только страдаешь в этих отношениях. Но потом видел это красное платье, обтягивающее ее округлости – и сдавался. Снова и снова.

Однажды она вот также пришла в своем красном платье мириться, а я решил сделать вид, что не проснулся. То ли пытался избежать очередной капитуляции, то ли – посмотреть, что будет дальше. А дальше была странная сцена. Она задрала платье, не снимая его, нашла под одеялом мой напряженный член, и села на него. Под ее ритмичные покачивания я делал вид, что медленно просыпаюсь. Однако когда подступил оргазм, я почувствовал, что она вжалась в меня изо всех сил, чтобы я остался внутри. На этом я резко «проснулся» и спихнул ее с себя. Впечатление было жутковатое. Я понял, что она хотела меня удержать. Любой ценой. Если бы я на одно мгновение поддался, расслабился – моя жизнь могла бы пойти по этому нелепому сценарию.

В это утро я действительно испугался, что наши детские игры во взрослых зашли слишком далеко. Я искренне считал, что если мы с ней расстанемся, быть мне до конца своих дней одному, поэтому глобального расставания не случилось, все шло, как шло, но внутри у меня изменилось все. Я проснулся – и она перестала быть единственной.