Czytaj książkę: «Смутные дни»
Пролог
Кромешная тьма. Шорох. Тихие шаги двух идущих. Редкий хруст камешков. Загорается слабый серый огонёк. Он освещает пол пещеры и две худощавые чёрные фигуры.
– Да, – шепнул первый. – Здесь уже можно.
– В спешке никто из нас не подумал, что в темноте можно упасть с обрыва, – отозвался второй, в ладони которого горело крохотное пламя.
– Я ни о чём не мог подумать, когда в ужасе лез подальше от пуль.
– Говоришь так, будто мы оказались здесь из-за меня.
– Да кто знал, что тому господину не нравится, когда у него крадут вещи? – с лёгким недовольством спросил Первый.
– Я. Тысячу раз говорил – не кради у людей.
– Но он красивый. Сапфир, не господин. Господин страшный. Рыщет по развалинам как падальщик после битвы…
– Ты и про тот бронзовый фонарь с фигуркой человека говорил, что он красивый. И потерял. Теперь люди, как завидят нас с огнём, сразу понимают, что здесь что-то не так. Куда нам теперь без фонаря?
– Туда, – ответил тот, кивая на край обрыва, который и вправду показался впереди.
Они остановились перед провалом, переглянулись и поползли вниз по отвесному склону, испещрённому крупными трещинами. Огонёк в это время не горел, их вновь окружала кромешная темнота. Внизу Второй опять зажёг пламя, поглядел на спуск, по которому только что лез, осмотрелся кругом и направился дальше. Глядя на камни по краям прохода, он прошептал:
– Похоже на обломки стен. И мы идём по золе.
– Меня больше смущает, что мы спускаемся всё глубже и глубже.
– Решение проблемы очень простое. Их даже два: найди другой путь или убей обиженного господина и его друзей.
– Мне кажется, пора остановиться. Не то забредём, куда не надо.
Оба встали, оглянулись и прислушались. Огонёк был погашен. Позади уже не звучали ни шаги, ни злые голоса.
– А где твой трофей? – иронически спросил Второй.
– Потерял в спешке.
– Ты уникален.
– Мы оба уникальны.
– Не будем о грустном.
– Пойдём обратно?
– Лучше подождать. С месяц, – сказал Второй. – Нас подстерегают, чтобы разорвать на очень маленькие клочки, я уверен.
– За месяц там крепость с пушками возведут.
– Эти оборванцы не могут возвести ничего страшнее палатки. Подождём десять дней. Дальше не пойдём.
– Тогда садись в кружок, я пока расскажу тебе волшебную сказку про подземные приключения маленькой девочки.
– Рассказывай, только молча.
И вновь огонёк осветил их чёрные, будто слепленные из сажи, тощие тела. Второй приблизился к тёмным от въевшейся гари каменным обломкам, которые выступали из мрака.
– Городской дом, – заключил он после недолгого молчания и вошёл в то, что осталось от дверного проёма.
На разбитом полу лежал обугленный человеческий скелет. Нижняя половина его была придавлена куском стены.
– Землетрясение? – спросил Первый, заходя следом.
– Не знаю. Только если от сильного пламени случаются землетрясения, – он помолчал. – Глупцы. Дрожали от страха в своей маленькой идиллии, пока мы воевали, а когда…
В тёмном углу что-то шумно зашевелилось. Там зажглись шесть синих глаз. На телах Первого и Второго в одно мгновение проступили крупные прожилки серого огня. Вспыхнули головы, вспыхнули впадины между рёбрами, талии с животами, вспыхнули внутренние стороны плеч и бёдер. Древнее помещение озарилось диким светом. Из угла на непрошенных гостей рванулось, опустив массивные рога, бронированное шестиглазое чудище. Они не успели ничего предпринять. Мощный удар выбил обоих из разрушенного дома. Пока те, оглушённые, с трудом вставали, чудовище преградило путь наверх. Оно грозно пошло на врагов, снова опуская тяжёлую голову. Первый и Второй сначала попятились, а затем бросились прочь.
Цепь пещер вела вниз. Вокруг мелькали обломки стен и чёрные скелеты. Позади, тяжело стуча копытами по каменным плитам и издавая глухой рёв, который эхом отражался от стен огромного тоннеля, бежало чудовище. Трижды им приходилось спрыгивать вниз, благо теперь яркий свет позволял наспех оценивать глубину. Преследователь не отставал.
Из темноты показался тупик. Достигнув его, они заметили расщелину в стене. Второй нырнул в неё и с трудом протиснулся в узкий проход. Первый полез следом. За спиной в стену ударили рога, едва не зацепив его ногу. Перепуганный, он рванулся вперёд, мимо собрата, выскакивая по другую сторону щели. Второй поспешно схватил его за руку, но было уже поздно – тот шагнул в разверзнутую пропасть. Мгновение спустя, начав падать, Первый судорожно вцепился в ответ и потянул собрата за собой. Оба почти одновременно свалились на крутой гладкий склон и кубарем покатились вниз. Ухватиться было не за что. Внезапно склон кончился. Они полетели в зияющую бездну.
Их окружал густой непроглядный мрак. Падение длилось пугающе долго. Завершилось оно страшным ударом. Тела их потухли. Они опять покатились вниз и упали в неглубокий разлом.
– Я сломал ноги, – негромко простонал Второй.
– А я рёбра. И ещё что-то.
Прозвучал отдалённый шорох. Они прислушались. Тут Второй сообразил, что это хлопают крылья.
– Прячься, – шепнул он и пополз наугад.
Первый тоже зашевелился и совсем скоро негромко сказал взволнованным голосом:
– Сюда, здесь дыра.
Оба подобрались к ещё одному разлому, более узкому, и полезли в него. Света не зажигали, чтобы не обнаружить себя. Они пытались забиться поглубже и затаиться. Сломанные кости понемногу начинали срастаться. Вдруг Первый поставил колено не туда, заскользил вниз и опять провалился.
– Ты в порядке? – быстро и осторожно спросил Второй, услышав несколько мгновений спустя звук мягкого падения.
– Да. Давай сюда.
Крылья хлопали совсем близко. Второй нырнул вниз. Упал он на что-то странное. Пощупал. Будто громадный грубый тюфяк. Жёсткая щетина. Толстая цепь. Хлопанье стихло.
– Да уймись, – шепнул рядом Первый. – Замри.
Оба притаились.
Скоро вновь зашумели крылья. Летающее создание удалялось.
– Эти Отродья Эба повсюду, даже под землёй, – негромко сказал Первый. – Не удивлюсь, если они и у людей на чердаках водятся.
– Оно живое.
– Само собой. Неживое не летает, если его не подкинуть.
– Мы на чём-то живом.
Оба смолкли.
– Зачем вы забрались сюда? – тихо спросил мрак.
Они онемели.
Зазвенели тяжёлые цепи.
– Не бегите, – продолжил голос. – Отсюда не убежать.
– Кто ты? – осторожно спросил Второй, опомнившись.
– Я глупая игрушка.
– Чего?
– Меня заточили здесь.
– Тут есть какая-то история?
– История… Да. Меня возвысили, окружили благами, наделили силой, а потом наказали, заточили здесь до скончания времён. Но кто вы?
– Путники. Забрались сюда ради смеху.
– И совершили ошибку. Пути обратно нет.
– За что тебя наказали? – спросил Первый, пока Второй раздумывал над услышанным.
– За попытку убить своих господ.
– И давно ты тут?
– Давно. Давно. Бессчётное число лет.
– Бессчётное? Скажи-ка, ты помнишь победу людей над богами? И заключение Четверного договора?
– Что? Люди победили богов? Как?
Туша под ними зашевелилась. Вновь зазвенели цепи.
– Не разгромили, – уточнил Второй. – Боги ещё правят, но лишь в Чёрном Кольце. А ты знаешь про Мехариум?
– Мехариум?..
– Ясно. Ты и вправду давно здесь. С помощью Мехариума люди победили богов. Теперь боги собирают души при помощи своих слуг. Мир сильно изменился. Люди многое успели создать: порох, фонтаны, часы. Стали испытывать природу, открывать новые земли, покорять дикарей… Ну, да хватит о них. Ты помнишь Кхъернские войны?
– Меня тогда ещё не было.
– Мы старше тебя, – влез Первый. – Все три застали. Видели то, что превратилось в страшные сказки. Про нас. Мно-о-ого интересного знаем. Можем рассказать смешную историю про то, как был обманут весь мир. Ты ужасно удивишься.
– А где мы? – спросил Второй, недовольный излишней болтливостью собрата.
– Среди скопища давно забытых вещей, – ответил обитатель мрака. – И главная забытая вещь здесь – я.
Сказав это, он тихо засмеялся. В голосе звучала горечь. Смех сменился глухими рыданиями. Не зная, что делать, Первый погладил тушу.
– Вы что? – спросило существо, быстро успокоившись, и затем добавило: – Слишком давно здесь не звучала чья-то речь, кроме моей.
– Слушай, твой голос… – медленно сказал Второй. – Клянусь Кхъерном, я тебя знаю.
Помолчав, тот проговорил:
– Вот так встреча. И я вас помню. Вы, оказывается, не погибли. О боги, как давно это было.
– Мы думали, тебя убили. Что они с тобой сделали?
– Сами видите.
– Чую, ты желаешь выйти наружу, – сказал Первый. – Не может быть, чтобы не было способа выбраться отсюда.
– Но его нет, – обитатель мрака помолчал и добавил: – Нужно, чтобы погибли боги. Лишь тогда получится выбраться.
Прибывшие стихли. Стало слышно, как дышит обитатель мрака. Подумав некоторое время, Первый неуверенно проговорил:
– А ведь боги и правда могут скоро погибнуть. Наш же род люди истребили. Для всех наступили трудные времена. Человек силён.
– Силён, – сказал Второй, – но люди вечно враждуют друг с другом и не понимают многого. Несмотря на всю свою науку. Посмотрим ещё, кто будет властителем мира.
– Остаётся ждать… – произнёс обитатель мрака. – Вы ещё можете зажечь огонь?
– Конечно, – ответил Второй.
– Зажгите. И поднесите мне к глазам. Я жажду увидеть пламя.
И свет разогнал вековую тьму.
Часть I. Души
Наши песни – вычисления. Наши обряды – производство. Наша теология – математика.
Механика по Отисе
Глава первая. Гибель
Гигантские медные, бронзовые, железные кольца, крутясь и вращаясь, пересекая друг друга, сверкали на солнце всей своей исполинской и в то же время изящной конструкцией. Это причудливое произведение инженерного гения венчало серо-коричневую пирамиду купола Храма Мехариума Вседвижущего. Из стен здания выдавались громадные шестерни, которые посредством системы цепей, пружин и других шестерён сообщали движение всему городу. Гремели молоты, визжали пилы, скрипели жернова. Диагард, механическая столица Ренлига, переливаясь в солнечных лучах сверканием сотен огромных движущихся деталей, переваривал в своей утробе массы расплавленных, пышущих жаром железа, меди, олова. Кузни ковали кирасы, шлемы, пики, мечи, алебарды; изготовлялись мушкеты, карабины, отливались пушки. Мельницы, работающие без помощи ветра, воды, животных или рабов, методично перемалывали зерно. Пилы длиной в человеческий рост вгрызались в гранит либо с лёгкостью входили в твёрдую плоть древесных стволов и разрезали их, как бумагу. А в сердце города, под толщей камня, находился, скрытый от всех, кроме узкой группы избранных, неведомый движитель.
Любой, кто впервые видел Диагард, впадал в священный ужас перед этим рукотворным чудовищем, будто явившимся из древних сказаний. Храм и замок шахиншаха возвышались над столицей, выстроенной на скалистом утёсе. Сразу за ними был крутой обрыв, городская стена шла по его краю. Внизу плескалось Элиссово море. В него обрушивались воды подземной реки, протекающей под Диагардом. По суше к столице тянулись системы подвесных монорельсов, по которым раз в два-три дня проезжали поезда с механическими локомотивами.
Благоговейный трепет вызывало и громадное механическое чудище под названием Часовой, недвижно сидящее на вершине скалы, почти вровень с храмом, в нескольких сотнях шагов от стен, спиной к столице. Шестерни, отчасти прикрытые бронзовыми пластинами, вращались в его теле, скользили цепи. Подобное звериному туловище держалось на четырёх массивных лапах. Вместо шеи шёл торс, схожий с человеческим. Спереди он был охвачен сплошной витиеватой конструкцией, напоминающей ряды двенадцати пар сложенных рук разного размера. Поговаривали, что это и вправду лапы Часового, которые он держит скрещенными на груди. Венчала машину голова без шеи, подобная перевёрнутому глубокому блюду. На ней имелось пять зелёных глаз: два спереди и по одному по бокам и сзади. Они светились, механизмы металлического создания мерно работали, ухало сердце, чьё биение разносилось по округе ночами, когда город, прекращая на время шумную работу, стихал. Однако никто никогда не видел, чтобы Часовой шелохнулся. Послы и знатные приезжие считали, что это лишь статуя для устрашения врагов шахиншаха. Жрецы Мехариума же в соответствии с заведённым издревле порядком раз в месяц забирались в машину, смазывали её, меняли изношенные детали и делали ещё что-то. А Часовой спокойно восседал на скале и глядел на запад, будто ожидая второго пришествия богов из Чёрного Кольца.
На восстание он не обращал никакого внимания. Шум механического города затруднял передачу приказов. Офицеры драли глотки, чтобы докричаться до подчинённых, находящихся близ очередной ревущей кузни. Гвалт перекрывали лишь выстрелы пушек да мортир, от которых со звоном сыпались стёкла окон домов и цветные витражи старых церквей.
– Ещё прорыв, – сказал лейтенанту его оруженосец.
Оба кавалериста, в кирасах, шлемах, с широкими красными лентами через плечо, усеянными вышитыми жёлтыми коронами, с саблями на портупеях, в высоких ботфортах с загнутыми, как принято в зарийских землях, носами, стояли на задымлённой крытой площадке башни замка у пустующей бойницы под аркебузу.
Их одеяния, кожа и волосы были перепачканы продуктами сгорания пороха. Рядом работали три орудийных расчёта. Пушки палили оглушительно, стрекотал механизм наведения стволов, артиллеристы перекрикивались, но в целом, когда стихал очередной выстрел, удавалось переговариваться.
– Вижу, – ответил офицер Диагардского кавалерийского полка, лейтенант Вейнсельм дир Арньери, барон Тезедский.
Всё выдавало в нём породистого дворянина: рост, осанка, взгляд, одежда. Помимо военного снаряжения, на бароне были синий халат с заткнутыми под ремень полами и коричневые штаны, на открытом шлеме крепился некогда белый плюмаж. Бритое молодое лицо выражало лёгкую напускную скуку. В семи шагах от него прогремел выстрел.
– Были бы мы верхом, – печально продолжал оруженосец, – да там, на улицах, в составе нашего эскадрона, мы бы одним натиском разогнали этих оборванцев. Или ваша рыцарская честь не позволяет топтать горожан?
– К швали рыцарские принципы неприменимы.
– Я вам больше скажу: принципы эти неприменимы в нынешнюю эпоху пехотных батальонов.
– Я сейчас не настроен спорить. А касательно нашего положения… Герцог решил, что роту лучше спешить и расставить по расчётам.
– Мы что, худшая рота в полку?
– Да. Но Диагардский кавалерийский полк – лучшая кавалерийская часть в Ренлиге.
– И вы согласны с приказом герцога? Спешить кирасир и разбросать по городу? – спросил оруженосец и затем патетически повторил: – Кирасир!
– Не орите мне на ухо, я вас и без этого слышу. Да, согласен. У гвардии сейчас свои заботы. Пикинёры с мушкетёрами в городе действуют лучше кавалеристов. Узкие кривые улицы, из окон могут кинуть горшок с кипящими помоями.
– Да какие помои? Мы служим их шахиншаху!
– Герцог опасается, что солдаты поддержат восстание, – он недобро покосился на артиллеристов. – Случаи были, сами знаете. Потому мы и здесь, защищаем расчёт и поддерживаем высокую мораль. Несмотря на то, что приходится общаться с пидорами.
Последнее слово относилось к капитану гвардии, который, будучи в ужасном расположении духа после вчерашней игры в мириез, оскорбил его, Вейнсельма.
– Поразмышляйте пока о нравственности, – добавил барон.
– Но я хочу врубиться в толпу мятежников!
– И я хочу, а что делать? Мы не в чистом поле. Не беспокойтесь, Мехариум на нашей стороне. У шахиншаха подавляющее превосходство в артиллерии. Бьют отовсюду прямой наводкой.
Как раз в этот момент на доступных их взорам улицах толпа бунтовщиков завернула за угол и оказалась прямо перед пушками, направленными на неё и защищёнными баррикадами. Люди в передних рядах восставших в страхе останавливались, начинали пятиться, но их теснили те, кто ещё не видел опасности. Ни один человек не успел отбежать в сторону. Выстрелы прогрохотали почти одновременно. Затем одна из пушек, при которых находились Вейнсельм с его собеседником, пустила снаряд в тот же участок. Сквозь рассеивающийся дым два кирасира увидели брусчатую мостовую, залитую кровью, заваленную кусками плоти и шевелящимися телами.
«Грязно», – подумал Вейнсельм. – «Не прошло и месяца, как меня назначили лейтенантом диагардской кавалерии, и вот я пешком стерегу бойню. Ещё и курить здесь нельзя».
Отерев лицо от гари, он поглядел на ближайший орудийный расчёт. Офицер что-то высматривал сквозь амбразуру.
– Поворачивать? – спросил его, берясь за рычаг, солдат, по пояс голый и уже весь чёрный, как всякий артиллерист в пылу боя.
– Погоди.
Вдруг сверху прозвучал нарастающий свист, нечто с громким треском проломило крышу и упало на бочку с порохом, разбив её, разбросав деревянные осколки и подняв тучу тёмной пыли. Откашлявшись и протерев глаза, Вейнсельм быстро поискал взглядом своего оруженосца. Тот неподвижно лежал на полу с торчащими из колена и головы щепками.
– Господин лейтенант, вы целы? – спросил откуда-то сбоку артиллерийский офицер.
– Цел, Меха… – начал было Вейнсельм, но смолк, увидев на полу само упавшее ядро.
Дымилась дырка в чугунном шаре. Рядом с ней летали искры – сгорали частицы пороха, поднятые в воздух. Запал. Вейнсельм резко прыгнул назад, прикрывая голову руками. Не успел он удариться о стену, как проревел взрыв.
Дикая пульсирующая боль, подобная ударам раскалённого молота по груди. Он понял, что очнулся. Перед глазами плавали круги. Послышались бесконечно далёкие голоса.
– Умер, – сказал один. – Прошло уже полтора часа.
– Нет, – возразил другой, – сонная артерия иногда бьётся.
– Сердце бьётся. Мозг умер.
– Брат, почему ты сопротивляешься?
– Он недостоин.
– Офицер диагардской кавалерии. С наградным оружием. Рыцарь, род древний.
– Я о нём ничего примечательного не слышал, а наградили его не на службе шахиншаху. Не донесём – или не переживёт операции.
– Ты не можешь знать, – продолжал спорить тот.
– Я вижу плохой материал. Не тело, а шматок мяса.
– Это не материал, а человек. Я берусь.
– Ты готов каждого умирающего подвергать процедуре.
– Да. Таков наш долг.
– Нет. Лишь опытных и горячо преданных великому Мехариуму рыцарей… Будь по-твоему. Берём. Но он не выдержит. Если ещё жив.
Всё смешалось в сплошном ощущении боли. Кричать было нечем.
Он снова услышал звуки. Мерное капание. Щелчок ножниц. Приоткрыл уцелевший глаз. Прямо перед его лицом – лицо, в первую секунду показавшееся ему восковым, частью сокрытое полумаской с двумя тёмными линзами. Мысль работала с трудом. Что-то зажужжало. Внезапно всё его существо пронзила боль. Он вновь потонул в ней.
Вейнсельм очнулся. Тех чудовищных ощущений больше не было. Он лежал на спине и смотрел на потолочную фреску, изображающую, как жрец в серых одеждах, в железной полумаске и кожаных перчатках, с книгой на поясе, осенённый нимбом в виде медной шестерни, помогает встать воину, грудь которого проткнута обломком копья. У ног Вейнсельма кто-то шептал священные слова. Рыцарь приподнялся на локти и увидел, что лежит, облачённый в старинный доспех с характерными рёбрами и острыми углами, на каменном столе, обставленном горящими свечами, а перед ним молится жрец. Почти такой же, как на фреске, только с медным медальоном на груди в виде сцепленных шестерён – знак дастура – и в поясе из бронзовых пластин.
– Ты проснулся, сын мой? – негромко спросил служитель церкви, прервав шептания.
– Да, – собственный голос прозвучал непривычно. – Где я?
– В Храме Мехариума Вседвижущего.
– А почему я в доспехе?
Дастур с тихой торжественностью сказал:
– Отныне сие есть твоё тело.
– Я умер?
– О нет. Мы перенесли твою душу в механический доспех.
– Пиздец… А как теперь с сигарами? И с женщинами?
Дастур молча посмотрел на него, а затем сказал:
– Есть вещи более высокие.
– Теперь я один из технорыцарей?
– Не совсем. Но ты почти угадал. Ещё надо пройти обряд посвящения. Пойдём.
– Куда?
– К шахиншаху. Он посвятит тебя.
– Прямо сейчас?
– Чего ждать? Ты более не обременён плотью. Тебе не нужны ни еда, ни сон. Мехариум, на чьих шестернях стоит мир, даровал тебе бессмертие, даровал возможность вечно служить Ему и короне, встроиться в осуществление Всеблагой идеи. Мехариум всесилен и великодушен. Он поверг богов. Он спасает людей. И с тобой произошло сие чудо.
Дастур поднял с пола пояс с мечом и шпоры, обошёл угол стола, взял Вейнсельма за железный локоть. Тот, повинуясь, сел, поставил ноги на ступень со свечами, неуверенно встал, спустился и, пошатываясь, отправился с дастуром к шахиншаху. Ноги плохо его слушались.
– Не беспокойся, сын мой, я придерживаю тебя. Ты скоро привыкнешь к новому телу.
– И что я теперь буду делать?
– Много вопросов, – с налётом недовольства, но мягко проговорил дастур. – Что и положено истому святому воину. Сражаться против врагов Мехариума и молиться за спасение добрых мехариуман. За свою душу не бойся, она будет спасена сими делами. Великий Мехариум всеведущ, он уготовил твоей душе лучшую долю. Его благостный свет не дал тебе погибнуть.
Вейнсельм вспомнил дымящееся ядро в замковой башне, разом вдруг осознал произошедшее и ужаснулся.
«Я должен чувствовать радость», – начал он мысленно успокаивать себя. – «Я жив… Да, жив и вечно буду служить короне. Об этом мечтает каждый рыцарь. Каждый».
Легче не становилось. Тогда Вейнсельм стал думать об обретённом бессмертии. Однако оно представлялось чем-то громадным и не подвластным осмыслению, так что рыцарь переключился на происходящее вокруг.
Служитель церкви вывел его в шестиугольный зал. Такую же форму имело и помещение, в котором Вейнсельм очнулся. Фигура эта часто повторялась в различных ипостасях в Храме, символизируя единство шести дастуров.
Они покинули зал. Вокруг негромко шумели многочисленные цепи и шестерни разного размера. Здесь, в центре громадного здания, на разных уровнях беспорядочно располагались площадки, соединённые друг с другом мостами и лестницами. Всё это поддерживали десятки, если не сотни колонн. Местами виднелись иероглифические надписи. Впереди, справа, слева, наверху, внизу, по всему храму-механизму, словно янтарному в мерцании бесчисленных свеч, серели одеяния жрецов. Одни, сидя на медных лавках, читали книги, другие вели беседы, третьи лили машинное масло на движущиеся детали, четвёртые мастерили, пятые молились перед бронзовыми статуями святых. Раза два Вейнсельм заметил технорыцарей. Когда он и дастур проходили мимо жрецов, те почтительно кланялись одному из Шестерых, при этом будто не обращая никакого внимания на барона. А тот вместе со своим провожатым постепенно поднимался всё выше и выше.
У больших бронзовых дверей Вейнсельм заметил, что ступает уже более-менее уверенно. Он привыкал к «новому телу». Дастур церемониально раскрыл перед ним створки. Рыцарь и его провожатый вышли на открытую площадку снаружи Храма. Земля была далеко внизу. Справа лежал город, пестреющий следами недавнего восстания – битые стёкла, осколки кирпича и черепицы, баррикады, трупы… Слева простиралось море. Солнце светило так же ярко, как и в день получения смертельного ранения.
«Кажется, сейчас всё тот же день», – рассеянно подумал Вейнсельм. – «А ведь утром я был ещё жив. Жив?..»
Он остановился и поднёс руки к лицу. Вдруг к рыцарю пришло понимание, что забрало не мешает ему видеть. Значит, щели забрала и есть его глаза. И тяжесть доспеха не чувствуется. Значит, доспех и есть его тело. Подул ветер. Вейнсельм не ощутил этого.
– Пойдём, сын мой, – ласково сказал дастур, обернувшись. Он был уже на откидном мосту между высоким донжоном замка шахиншаха и Храмом.
Рыцарь последовал за ним, проходя над медленно вращающимися шестернями, посредством которых сообщались механизмы двух громадных зданий. Ему вдруг вспомнилась гибель оруженосца. Надо будет сообщить отцу воспитанника скорбную весть, если теперь позволят писать письма. Бронзовые двери снаружи стерегли два высоких жреца с пиками, вход в донжон охраняли два гвардейца в зелёных тюрбанах и красных одеждах с зелёными рукавами. Последние держали в руках протазаны, украшенные свитыми из шнуров тех же цветов кисточками. На площадке перед ними стояла заводная металлическая композиция: король Ренлига – предок нынешнего правителя – в старинных латах, но без шлема, пожимает руку Верховному жрецу, рядом валяется, пошевеливая обрубком лапы, огромное умирающее насекомое, а у ног героев лежат три сломанные древние короны.
Надпись на постаменте гласила: «Его Величество Дримлан и Его Святейшество Юмцинус III пожинают плоды великой победы в битве при Дердильяке, одержанной по воле премудрого Мехариума 11 ямнеся 504 года».
Гвардейцы с любопытством глядели на Вейнсельма. Тот обернулся и задрал голову, чтобы посмотреть на вращающийся механизм на крыше Храма. Затем нагнал дастура. Они вошли в здание и миновали специальный коридор для жрецов, ведущий в тронный зал.
Его высочайшее величество Сейовик II из рода ун Зобен, крепкий, но уже находящийся на пороге старости муж, восседал на престоле с серебрёной спинкой и ручками. При первом взгляде на него в глаза бросалась аккуратная механическая челюсть – чудо инженерной мысли жрецов Мехариума, – родную на «охоте» оторвало лесное чудовище; по молодости шахиншах любил играть со смертью, несмотря на то, что свет уже давно осуждал «безумства в духе рыцарских романов». Облачён он был в пурпурный бархатный халат, голову венчала чалма того же цвета. Грубое, исхудавшее от тягот последних лет лицо, обрамлённое длинными чёрными с проседью волосами, крупный крючковатый нос и испытующий взор тёмных глаз придавали Сейовику сходство с хищной птицей. Кожа была смуглой от многочисленных военных походов. По правую руку от шахиншаха стоял капитан гвардии, по левую – жрец и кто-то из умудрённых опытом советников. Основная же часть свиты располагалась перед ним. В углу работал пером писец. У ножки трона лежал светло-серый остромордый сетит с кисточками на ушах и двумя пушистыми хвостами. На ступенях близ престола сидела высокая темноволосая девушка. Она заметно отличалась от прочих присутствующих жёлтыми глазами и молочно-белой кожей. Над левой бровью виднелся шрам. Из одежды на ней была лишь красная туника, настолько тонкая, что сквозь ткань проглядывали красивые линии молодого тела и бугорки сосков. Шею обвивала верёвка, противоположный конец которой был привязан к ножке трона. Девушка отрешённо глядела на клочок ясного голубого неба, виднеющийся в стрельчатом окне. Позади престола, справа и слева, стояли по два гвардейца. Ещё двое стерегли главный вход. На потолке тихо шевелились плоские медные звери и птицы, приводимые в движение окружающими их шестерёнками и пружинками.
Подперев кулаком стальной подбородок, Сейовик выслушивал Юсеса Морриса, придворного инженера и учёного. Тот, стоя перед ним, усиленно что-то доказывал.
– Ваше высочайшее величество, – возмущённо обратился к шахиншаху дастур, подходя вместе с Вейнсельмом, – простите, но что я вижу?
– А, я вас и не заметил.
Моррис смолк. Указав на девушку на ступенях, дастур продолжил:
– Ведь это язычество.
– Что? – спросил Сейовик.
– Держать рабыню при себе на приёме. Так поступали наши тёмные предки. Какое неуважение к гостям замка! Сюда же может зайти посол Белого Союза.
– И хорошо. Пусть смотрит. Поймёт, какая участь ждёт наших врагов.
– Ваше высочайшее величество, так нельзя. И ведь грешно.
Дастур посмотрел на жреца, который стоял у престола, и указал ему на девушку. Тот покорно наклонился, развязал узел на ножке трона за сетитом, взял верёвку и дёрнул к себе. Рабыня упала на спину, едва не ударившись головой о край верхней ступени. Затем, хмурясь, потёрла шею под петлёй, бросила строгий взор на Сейовика, встала и гордо пошла из зала вслед за жрецом.
– Хорошо, что вы здесь, – сказал дастуру монарх, явно раздражённый самоуправством. – Я как раз хотел узнать, почему в церквах слова «во имя Мехариума и шахиншаха» сменились словами «во имя Мехариума». И почему некоторые проповедники позволяют себе поносить государственных чиновников.
– Я не могу дать ответ – вам надо собрать всех Шестерых и Верховного жреца.
Сейовик, промолчав, обратился к Моррису:
– Заканчивайте, господин.
– Да. Если подытожить, я вижу крайнюю необходимость во внедрении летающей машины в армию. Она ценна с точки зрения как тактики, так и стратегии. Кроме того, имея в виду нарастающую угрозу со стороны Белого Союза, мы могли бы получить значимое преимущество в возможной войне. У меня всё.
– Господин Моррис, насколько я знаю, мнения командующих по поводу вашей машины разнятся. Будь они едины в желании принять ваше изобретение на вооружение, я бы ещё подумал. Однако. Экспериментальная модель, как вы это называли, не показала себя в выгодном свете.
– Доработаем. Военному делу, как и любому другому, нельзя останавливаться на месте. Понимаете, ваше высочайшее величество, у нас в руках невообразимые мощности. Можно проводить технические опыты ещё и ещё. Я не только про летающую машину. Представьте: гигантские шагающие статуи, невиданные механические создания. Это потрясает воображение. У меня ещё пара дюжин проектов, помимо предложенного.
Пока шёл этот разговор, капитан гвардии, стоявший у престола, с ненавистью глядел на дастура. В конце концов он приблизился к тому и строгим шёпотом сказал:
– Верните мне моё поместье.
– Вы что?
– Верните.
– Вы отдали его мне. Отойдите, мы на приёме.
– Не отдал, а проиграл.
– Не имеет значения, бумаги уже подписаны. Не отвлекайте меня.
Сейовик не замечал их препирательств.
– Я не мог бы отдать часть цехов под производство ваших машин, даже если бы они были доработаны, – говорил он Моррису. – Запасы металлов не безграничны. Расширение на восток, да и удержание зависимых земель требуют всё больше и больше. Особенно кирас и мушкетов.
– Можно сократить поставки металла и деталей в другие страны.
– Вы видели, что происходило утром на улицах? Люди не выдерживают роста податей и рвутся убить меня. Если вы хотите, чтобы меня свергли, и власть взяли дельцы и торгаши, то я сокращу производство для внешней торговли и ещё увеличу подати. Хотите, господин Моррис?
– Нет. Я всецело сочувствую монархической власти.
– И машина ваша невероятно дорога по меркам военных орудий. А золото в рудниках иссякает. Так что мой ответ – «нет». Вернитесь к работе над ткацким станком. Вот что нужно государству.
Приуныв, Моррис поклонился и направился к выходу. Сейовик негромко обратился к советнику.
Тем временем спор капитана гвардии и дастура достиг предела. Первый в сердцах оскорбил последнего и прозрачно намекнул, что прибегнет к насилию, дабы вернуть поместье себе. Тут не выдержал Вейнсельм. Он двинулся на капитана гвардии и безо всяких слов ударил его в подбородок. Тот подлетел и рухнул на каменный пол.
