Czytaj książkę: «Младшая мама»

Чужая кухня

На следующее утро после посадки Лида отодрала от хлеба корку и положила на чужую тарелку. Рука помнила: Вере — горбушку, себе — мякиш.

— Я теперь с пластинкой, — сказала дочь. — Давай поменяемся.

Она вынула у себя изо рта что-то маленькое, розовое, завернула в салфетку. Лида с ужасом сообразила, что смотрит ей в рот. Вера тем временем полила свой мякиш растительным маслом, посолила и съела, держа ладонь лодочкой под подбородком. За это её вечно ругали в школе: надо наклоняться над тарелкой.

Вчера в толпе за стеклом Лида увидела синие варежки с жёлтой петлёй на большом пальце. Девочка в них размазывала по стеклу собственное дыхание. Так Лида узнала своих. Что девочка ей правнучка, она сообразила не сразу. Что седая толстая женщина рядом — Вера, поняла по тому, как та оттёрла рукавом чистое место, чтобы девчонке было видно.

Теперь они сидели вдвоём среди ящиков. Вера как раз меняла кухню. На фанере, положенной вместо стола на две тумбы, проступило круглое масляное пятно. Лида попробовала его вытереть.

— Оно снизу, — сказала Вера. — Перевернём перед плотником.

У окна болтался узкий шкафчик с одной дверцей. Зазор сверху был в палец. Весь завтрак Лиде хотелось его поправить; досадно смотреть, когда умеешь.

— Отвёртка есть?

— От этого он не станет прямее. Стена кривая.

— Петлю можно вынести.

— Господи, мама, я полгода собиралась его снять. А тебе ещё и суток тут нет.

Слово вышло у неё сердитым и таким обыкновенным, что Лида засмеялась. Вера тоже, хотя не сразу поняла чему. Принесла из прихожей красный чемоданчик. Лида узнала его, даже не дотронувшись: когда-то на ручку капнул припой и прожёг круглую ямку. Из всего инструмента внутри родным остался только шильник. Он ездил с ней на первую практику, где она в девятнадцать лет разбила губу о неприкрученный насос. Вера имела полное право сказать «папин». Лида с облегчением заметила, что дочь вообще ничего не стала объяснять.

Пока она подбирала шлиц, Вера провела пальцем по стеклу в двери балкона. В стекле проснулся экран. Сквозь пыль проступили фамилии и время. Вера смахнула всё, кроме одной строки.

— После обеда я собеседую последнюю семью. Пойдёшь со мной?

— Ты же говорила, у тебя отпуск.

— Я говорила, что взяла вчера отгул. В четверг сдаю экипаж. После этого хоть увольняйся, а до четверга я у них за всё отвечаю. Посидишь рядом? Это минут сорок. Там мальчик. Отец у него пилот. У них с Мариной два места на двух кораблях; решаем, кому на каком идти.

— Тебе нужен кто-нибудь из наших?

— Мне нужна ты. Других вернувшихся с двенадцатилетней дочкой я не знаю.

Лида нажала на отвёртку сильнее, чем следовало. Из рассохшейся дверцы выпал единственный шуруп и закатился под холодильник.

— А нельзя поесть вместе ещё раз? Просто поесть.

— Можно. Я пельмени купила.

— Вер, я ещё улицу не видела.

Вместо улицы из кухонного окна была видна сырая изнанка каштана. В развилке напротив окна торчал кусок проволоки. Такая же ржавая кривулина была видна из их старой кухни, только там ветки были тоненькие, как спицы. Неужели тот самый каштан? Они жили в другом конце города. Конечно, другой. Второй день она занималась этим дурацким делом: прилаживала сегодняшний город ко вчерашнему и страшно радовалась случайным совпадениям.

Вера села на корточки, вытащила нижний ящик холодильника и поддела шуруп длинным хлебным ножом.

— У них дома репетировали, — сказала она снизу. — Мальчик знает, что должен говорить. «Я горжусь папой». «Расстояние для любви не помеха». Здесь он это сдаст, как таблицу умножения. Я хочу, чтобы он задал хоть один вопрос, на который не слышал ответа.

— И что, тогда папу не возьмут?

— Костю уже взяли. Семь лет учился. Я могу задержать передачу экипажа, если обнаружится что-нибудь, с чем родители не разобрались. Отменить человеку полёт по просьбе сына я не могу. Ты только ему этого не обещай.

Вера встала, высыпала на ладонь Лиде шуруп, пуговицу и два серых кошачьих уса. Кошки в доме не было.

— Ты решила, что я теперь умею разговаривать с чужими детьми?

— Нет. Решила, что уж при тебе не скажут «мама всегда возвращается молодой, а дети ждут её такими же». На пробных встречах дважды сказали. При мне! Меня вся экспедиция знает.

Вчера на медосмотре Лида назвала свой возраст, тридцать восемь. Девочка-регистратор вычла что-то на экране и переспросила: «Полных?» С тех пор почему-то именно это казалось самым обидным. Все тридцать восемь были полными. И те четыре, что из-за аварии она провела на борту, тоже.

— А ты сколько ждала? — спросила Лида.

Вера придвинула к себе её пустую чашку.

— Сегодня до половины восьмого. Потом завтрак начала. В автобусе тебе дурно не будет?

Так Лида узнала, что её дочь больше не отвечает на вопрос, который ей не нравится.

К обеду дождь кончился. Они вышли за два часа до собеседования. По дороге Вера покупала мелочи: стельки, батарейки, головку чеснока. Лида заподозрила, что всё это делается для неё, чтобы она увидела улицу, но помалкивала. У рыбного киоска её так обдало живым, огуречным запахом корюшки, что она вернулась и полминуты простояла, вдыхая. Вера послушно подождала в сторонке.

У ворот космопорта на скамье сидел гололобый мужчина с маленьким мальчиком. Они доедали мороженое, по очереди откусывая донышко одного стаканчика. Когда мужчина поднялся, Лида увидела под его штатской курткой форменные брюки с залоснившимися коленями.

— Вы мне только скажите потом, что я пропустил, ладно? — попросил он Веру.

— А ты куда?

— Сева хочет без меня. Можно ведь?

Мальчик шагнул к Лиде и сунул ей в руку холодную мокрую бумажку от мороженого. Он уже отвернулся, как дети отворачиваются, вручив взрослому мусор. Лида хотела выбросить обёртку, но увидела, что на обороте коряво, с особым нажимом на каждый крючок, нарисован столбик цифр.

— Это вам, — сказал Сева. — Вы посчитайте, у взрослых разное выходит.