Czytaj książkę: «Предательство»
Александр Гарцев
Бомж
Жанр: жёсткий социальный триллер с чёрным юмором и мелодраматическими вкраплениями.
Для кого: для тех, кто любит «На игле» и «Карты, деньги, два ствола», но хочет увидеть Москву, которую не показывают в новостях. Для тех, кто верит, что даже на дне можно остаться человеком. И для тех, кто знает: иногда, чтобы подняться, нужно сначала упасть.
Глава 1. Последний день
I
Утро началось с запаха её духов — приторно-сладких, как вишнёвый сироп от кашля. Виктор открыл глаза и первым делом увидел на потолке трещину. Тонкую, почти незаметную, но она была. Он смотрел на неё уже месяц — каждое утро, когда просыпался здесь, в квартире Жанны, на Пречистенке. Трещина раздражала. Как и всё остальное в этом утре.
Жанна спала рядом, раскинувшись на шёлковых простынях, — загорелая рука свесилась с кровати, на запястье болтался браслет Cartier, подаренный им на Новый год. Виктор посмотрел на неё секунд десять — на подрагивающие ресницы, на приоткрытый рот с блеском помады, которую она забыла стереть, — и отвернулся.
В голове было пусто и тяжело одновременно. Сегодняшний день он знал по минутам, как приговор. В десять — суд. В двенадцать — офис, где его ждали люди Штыря. Между этими двумя точками — ничего. Просто время, которое нужно перетерпеть.
Он встал, стараясь не скрипнуть паркетом. В ванной, глядя на своё отражение — сорок пять лет, гладко выбритый, с залысинами, которые он тщательно маскировал, — Виктор произнёс вслух:
— Ну что, Соколов. Сегодня всё решится.
Отражение не ответило.
II
Зал суда был маленьким, душным, с жёлтыми стенами и запахом хлорки. Виктор сидел на скамье, сцепив руки, и смотрел на бывшую подругу — Ольгу. Она была в строгом сером костюме, с гладко зачёсанными волосами, без макияжа. Адвокат что-то шептал ей на ухо, она кивала.
Виктор не слушал прения. Он уже знал, чем всё кончится. Ольга подала иск три месяца назад — коттедж в Барвихе, автомобиль PorscheCayenne, «подаренные в период совместного проживания». Его адвокат, молодой и явно неопытный, пытался что-то возражать про «фактические брачные отношения», но судья — усталая женщина с лицом, как у печальной лошади, — смотрела на Виктора с брезгливым интересом.
— Суд постановил, — сказала она, — иск удовлетворить в полном объёме.
Ольга вышла первой, не оборачиваясь. Виктор остался сидеть, глядя на пустое место, где она только что была. Адвокат что-то говорил про апелляцию, про шансы, про...
— Иди, — сказал Виктор. — Я сам.
Он вышел на улицу. Солнце било в глаза. Июнь, жара, Москва плавилась. Он достал телефон — три пропущенных от Жанны. Не перезвонил.
III
Офис фабрики был на Тимирязева — четыре этажа стекла и бетона, вывеска «Соколов и партнёры», которую он повесил десять лет назад с гордостью. Теперь вывеска казалась чужой.
В приёмной сидел незнакомый человек — в чёрной футболке, с короткой стрижкой, с бычьей шеей. Он даже не встал.
— Виктор Андреевич? — спросил он, не отрываясь от телефона. — Проходите. Вас ждут.
В кабинете — его кабинете, с видом на реку, с кожаным креслом, с фотографией дочери на столе — сидел Штырь. Аркадий Ковалёв. Пятьдесят два года, седой ёжик, дорогой костюм, на пальцах — перстни. Он улыбался.
— Витя, — сказал он мягко. — Садись.
Виктор сел. Он знал этот тон. Так Штырь говорил перед тем, как кто-то исчезал.
— Ты мне должен, — сказал Штырь, не переставая улыбаться. — Три миллиона. С процентами — пять. Ты знаешь, я не люблю напоминать.
— Я помню, Аркадий.
— Хорошо, что помнишь. — Штырь достал из папки листы. — Тут вот бумаги. Передача бизнеса. Мебельная фабрика, склад, бренд. Всё, что у тебя есть. Подпиши — и мы в расчёте.
— Я не могу просто так отдать...
Удар был коротким. Виктор даже не увидел, кто его ударил — тот, с бычьей шеей, стоял сзади. Перед глазами вспыхнуло, во рту стало солоно.
— Витя, — Штырь покачал головой. — Я же по-хорошему. Ты думаешь, мне нужна твоя фабрика? Мне нужны мои деньги. А фабрика — это так. Бонус. Подпиши, и разойдёмся.
Виктор посмотрел на бумаги. Потом на Штыря. Потом на окно — река блестела внизу, как расплавленное олово.
Он подписал.
IV
Дочь жила в новой квартире на Мосфильмовской — он купил её год назад, двадцатилетней дурочке, которая училась в Лондоне и приезжала раз в полгода. Лиза. Она не знала, что происходит. Он утром отдал ей ключи — сказал, что едет в командировку, пусть живёт.
Виктор стоял у подъезда двадцать минут. Смотрел на окна — на девятом этаже горел свет. Лиза была дома. Наверное, смотрела сериал или болтала с подружками по видео. Он мог подняться. Мог сказать: «Дочка, у папы проблемы. Можно я поживу немного?»
Не поднялся. Потому что знал: она не поймёт. Она скажет: «Пап, ты чего? Ты же всегда справляешься». И он не сможет объяснить, что на этот раз — не справляется.
Он ушёл.
V
Сын жил на Автозаводской — в двушке, которую Виктор помог купить пять лет назад. Дмитрий открыл дверь сразу, как будто ждал. У него было опухшее лицо, мятая футболка, в квартире пахло жареной картошкой и детьми.
— Пап? — сказал он. — Ты чего?
— Димка, — Виктор попытался улыбнуться. — Пусти переночевать. У меня... проблемы.
Дмитрий молчал. Потом его лицо перекосилось.
— Проблемы? — переспросил он. — У тебя проблемы? А у меня, по-твоему, что? Мне на работе повышение не дали. Потому что я — сын того самого Соколова, который всех кинул. Ты знаешь, что про тебя говорят? Что ты братков кинул. Что тебя ищут.
— Димка...
— Не называй меня так! — Дмитрий повысил голос. Из комнаты выглянула жена — испуганная, с ребёнком на руках. — Ты всю жизнь меня не замечал! Ты Жанне своей машины дарил, а мне на свадьбу денег не дал! А теперь пришёл? Переночевать?
— Димка, я на улице...
Удар был несильным, но хлёстким — пощёчина. Виктор отшатнулся, схватился за перила. Дмитрий стоял в дверях, тяжело дыша.
— Уходи, — сказал он. — Уходи, пап. Я тебя не знаю.
Дверь захлопнулась.
VI
Мост через Москву-реку — Бородинский, с видом на Белый дом. Виктор стоял у перил, смотрел на воду. Внизу шли катера, кто-то катался на лодке. Обычная жизнь.
Он достал телефон. Набрал Жанну. Гудки — длинные, как приговор. Наконец, ответ.
— Витенька? — её голос был быстрым, деловым. — Ты где? Я тебе звонила.
— Жанна. Мне нужно... — он запнулся. — Мне нужно где-то переночевать. Я сейчас...
— Витя, — перебила она. — Я всё знаю. Мне уже сказали. Про суд, про Штыря. Про то, что ты теперь никто.
— Жанна...
— Ты меня послушай, солнышко. — Её голос стал ласковым, и от этой ласки у Виктора по спине побежал холодок. — Я не могу. Понимаешь? У меня своя жизнь. Я молодая, я хочу ещё... В общем. Не звони мне больше.
— Жанна, я...
— Прощай, Витя. И... не ищи меня.
Короткие гудки.
Виктор смотрел на телефон. На экране — фотография: они с Жанной на Мальдивах, оба загорелые, счастливые, она смеётся.
Он размахнулся и бросил телефон через перила. Смартфон описал дугу — чёрную, блестящую на солнце — и исчез в воде. Без всплеска. Просто не стало.
Виктор перевёл дыхание. И вдруг понял: он стоит на мокром от брызг камне. Ноги поехали. Он попытался схватиться за перила — пальцы скользнули по металлу. И мир перевернулся.
Вода была холодной. Такой холодной, что перехватило дыхание. Виктор ушёл под воду с головой, хлебнул, вынырнул, попытался крикнуть — но получилось только бульканье. Течение тянуло вниз, к опорам моста. Он не умел хорошо плавать. Никогда не умел.
«Вот и всё, — подумал он спокойно, почти равнодушно. — Вот и всё».
И тут чья-то рука схватила его за воротник.
VII
— Держись, барин. Держись.
Голос был хриплый, прокуренный. Виктор почувствовал, как его тащат, как волокут по камням, как вытаскивают на бетонный парапет. Он лежал на спине, кашлял, выплёвывал воду, а над ним склонилось лицо — бородатое, в грязной шапке, с глазами, как у старого пса.
— Ну ты даёшь, — сказал бомж. — Прямо в реку. Я уж думал, всё. Ан нет — выплыл. Ты, парень, видно, не простой. Судьба у тебя, значит, ещё есть.
Виктор посмотрел на него. Потом на небо — высокое, июньское, с редкими облаками. Потом опять на бомжа.
— Кто вы? — прохрипел он.
— Василий, — ответил тот просто. — Старшина. Пошли, барин. У меня суп есть. Горячий.
И он протянул Виктору руку.
Виктор схватился за неё. Рука была грязной, мозолистой, но тёплой.
Глава 2. Тепловой узел
I
Он очнулся от того, что кто-то совал ему в рот ложку.
Первое, что Виктор увидел, — низкий потолок, покрытый каплями конденсата. Капли дрожали, набухали и срывались вниз, в темноту. Пахло сыростью, ржавчиной и — странно — горячим хлебом.
— Ешь, барин. Не брезгуй.
Ложка ткнулась в губы. Виктор попытался отстраниться, но тело не слушалось — он лежал на чём-то мягком, вроде матраса, укрытый курткой, и всё, что он мог, — это повернуть голову.
Василий сидел рядом на перевёрнутом ящике. В руке — алюминиевая миска, из которой шёл пар. Суп. С куском хлеба сверху.
— Где я? — голос у Виктора был чужой, сиплый.
— У меня, — сказал Василий. — Тепловой узел. Тимирязева, у переезда. Не боись, тут тепло. Даже зимой. Труба горячая.
Виктор обвёл глазами помещение. Это было подземелье — бетонный мешок метров в двадцать, с трубами по стенам, с тусклой лампочкой под потолком, с кучей тряпья в углу. В другом углу — картонные коробки, аккуратно сложенные, ящики, старый чемодан на верёвке. У дальней стены — что-то вроде печки из кирпичей, над ней — закопчённая кастрюля.
— Сколько я тут?
— С ночи. Как вытащил тебя, так и привёл. Ты не приходил в себя. Думал, всё — отдашь концы. Ан нет. Живучий.
Виктор попытался сесть. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Он схватился за трубу — та была горячей, обжигала ладонь.
— Осторожно, — сказал Василий без назидания. — Она горячая. Всегда. Даже в жару. Это теплотрасса. Тут город греется. И мы греемся.
— Я... — Виктор посмотрел на свои руки. Они были грязными, в ссадинах. — Мне нужно позвонить.
— Телефон-то ты утопил. Помнишь?
Виктор помнил. Помнил всё — суд, Штыря, пощёчину Дмитрия, голос Жанны. Помнил холод воды. И то, как эта рука — грязная, мозолистая — вытащила его.
— Спасибо, — сказал он. Слово вышло деревянным.
— Не за что, — Василий пожал плечами. — Ешь давай. Суп остынет.
II
Суп был из пакета — вермишель, картошка, какие-то разваренные овощи. Но Виктор ел так, как не ел, кажется, никогда в жизни. Ложка за ложкой, не чувствуя вкуса, только тепло. Когда миска опустела, он откинулся на матрас и закрыл глаза.
— Ну вот, — сказал Василий. — Другое дело.
В этот момент в дальнем углу зашевелилось тряпьё. Виктор вздрогнул — он думал, что там никого нет. Из кучи поднялся парень — молодой, лет тридцати, с длинными сальными волосами и лицом, на котором застыло выражение обиды.
— Старшина, — сказал он. — Ты чего? Мы так не договаривались.
— Егор, — спокойно ответил Василий. — У нас гость.
— Гость? — Егор уставился на Виктора. — Это что, бомж? В костюме? Он же... он же чистый.
— Он в реку упал. Я вытащил.
— Ну и что? — Егор подошёл ближе, навис над матрасом. — Ты его знаешь? Кто он такой? Может, он мент. Может, он из этих, которые бомжей гоняют. Ты подумал?
— Он в костюме упал в реку, — повторил Василий терпеливо. — Менты в реку не падают. Менты нас в реку бросают.
— А я говорю — не нужен он тут! — Егор повысил голос. — У нас еды на троих. На четверых не хватит. У нас...
— Егор.
Голос был тихий, но Егор сразу замолчал. Василий смотрел на него без злости, без раздражения — просто смотрел.
— Ты когда последний раз ел? — спросил он.
— Вчера.
— Врёшь. Сегодня утром. Тебе Нинка принесла хлеб. Ты с ней поделился?
Егор потупился.
— То-то, — сказал Василий. — А теперь иди. Дай человеку отдохнуть.
Егор отошёл, что-то бормоча себе под нос. Виктор слышал только «костюм», «чистенький» и «выкинем».
III
Следующие часы прошли как в тумане. Виктор то проваливался в сон, то выныривал. В один из таких моментов в тепловой узел пришла женщина — лет сорока, полная, с усталым лицом и добрыми глазами. Она принесла сумку с продуктами — хлеб, молоко в бутылке, какие-то консервы.
— Это Нинка, — сказал Василий. — Мать.
— Не мать я ему, — отозвалась женщина. — Я всем мать. — Она посмотрела на Виктора. — Ты как? Голова кружится?
— Немного.
— Это от воды. Холодная. И от удара. — Она присела рядом, потрогала его лоб. Рука была прохладной, пахла мылом. — Не горячий. Хорошо. Я тебе отвар сделаю. Из трав. У меня есть.
— Спасибо, — сказал Виктор. — Я... у меня нет денег.
— Денег у нас ни у кого нет, — усмехнулась Нинка. — Ты не переживай. Выкарабкаешься — сочтёмся.
Виктор смотрел, как она хлопочет у печки, как достаёт откуда-то пучки сушёной травы, как ставит воду. Он не понимал этих людей. Они не знали его. Он им не был никем. Зачем?
— Почему вы мне помогаете? — спросил он вслух.
Нинка обернулась.
— А почему нет? — сказала она просто.
IV
Ближе к вечеру появился четвёртый. Виктор не заметил, как он вошёл, — просто в какой-то момент в углу, у стены, сидел человек. Худой, с длинными пальцами, в очках с треснувшим стеклом. Он молчал и смотрел на Виктора в упор.
— Это Кирилл, — сказал Василий. — Призрак. Появляется, когда хочет. Уходит, когда хочет. Ты не бойся. Он не кусается.
Кирилл не отреагировал. Он смотрел на Виктора ещё секунд десять, потом сказал — тихо, ровно:
— Виктор Андреевич Соколов. Сорок пять лет. Мебельная фабрика на Тимирязева. Владелец. — Пауза. — Бывший.
Виктор напрягся.
— Откуда вы...
— Читаю газеты, — сказал Кирилл. — В газетах пишут.
— В каких газетах?
— В разных. — Кирилл отвернулся. — Штырь тебя ищет. Полиция тоже. Бумаги подписал — значит, теперь ты мошенник. С точки зрения закона. — Он замолчал. Потом добавил, не поворачиваясь: — Я не советую тебе возвращаться.
В тепловом узле стало очень тихо. Даже Егор перестал шебуршать в своём углу.
V
Ночью Виктор лежал без сна. Трубы гудели — низко, протяжно, как огромный спящий зверь. Он смотрел на каплю, которая набухала на потолке, и думал о том, что ещё вчера спал на шёлковых простынях, а сегодня — на матрасе, который пахнет мышами.
Он думал о Дмитрии. О пощёчине. О лице сына — перекошенном, злом, испуганном. Он думал о Жанне. О её голосе — ласковом, деловом, чужом. О Лизе, которая до сих пор не знает, что отец упал с моста.
Он думал о том, что завтра нужно что-то делать. Идти в полицию? К адвокату? К кому-то из старых друзей? Но все старые друзья были друзьями Штыря. Или Стрельцова, который, как теперь понял Виктор, давно уже продался.
А потом он подумал: а куда идти? Документов нет. Денег нет. Телефона нет. Он смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается паника — холодная, липкая, как вода в реке.
— Не спишь? — раздался голос Василия.
— Нет.
Василий подошёл, сел рядом. В темноте его лицо было почти неразличимо — только глаза.
— Думаешь, как жить дальше?
— Думаю.
— И что надумал?
Виктор помолчал. Потом сказал честно:
— Ничего. Я не знаю, что делать.
Василий кивнул, как будто ждал этого ответа.
— Поживи, — сказал он. — Посмотри. Потом решай.
— У меня нет выбора.
— Выбор есть всегда, барин. Даже когда кажется, что нет. — Василий помолчал. — Завтра Егор будет бунтовать. Он у нас такой. Молодой волк. Ты не обижайся на него. Он не злой. Просто боится.
— Чего?
— Того же, что и все. Что его выгонят. Что он не нужен. — Василий вздохнул. — Он у нас тут второй год. Жена выгнала. Работу потерял. Он думает, что теперь он никто. А он не никто. Он просто... заблудился.
Виктор повернул голову.
— А вы? Вы кто?
Василий улыбнулся в темноте. Виктор не увидел, но почувствовал — улыбку.
— Я старшина, — сказал он. — Я тут всех строю. Спи давай, барин. Утром будет день. И он будет длинным.
VI
Утром Егор действительно устроил бунт.
Он стоял посреди теплового узла, скрестив руки, и говорил громко, чтобы все слышали:
— Я не буду его кормить. Он не из наших. Он костюм. Он нас за людей не считает.
— Егор, — сказала Нинка устало. — Уймись.
— Нет! — Егор ткнул пальцем в Виктора. — Ты думаешь, он тут останется? Он же сбежит при первой возможности. Он нас сдаст. Он...
Виктор встал. Медленно, держась за трубу. Голова ещё кружилась, но он стоял.
— Я не сбегу, — сказал он тихо.
— Да? — Егор шагнул к нему. — И что ты тут делать будешь? Суп варить? Или бутылки собирать? Ты хоть раз в жизни бутылку сдавал?
— Нет.
— То-то! — Егор торжествующе обернулся к Василию. — Вот! Он даже не знает, как бутылку сдать!
— Научишь, — сказал Василий спокойно.
Егор поперхнулся.
— Что?
— Научишь. Ты же у нас логист. Вот и оптимизируешь процесс. — Василий поднялся со своего ящика. — Всё. Хватит. Ты, Егор, идёшь за хлебом. Ты, Нинка, — за молоком. Кирилл... — Он оглянулся. Кирилла в углу не было. — Ладно. Кирилл сам знает, что делать. А мы с Виктором пойдём учиться бутылки собирать.
Егор открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на Виктора — с ненавистью, но и с чем-то ещё. С недоумением.
— Ладно, — сказал он. — Но если он нас сдаст...
— Не сдаст, — сказал Василий.
Он сказал это так уверенно, что Виктор сам почти поверил.
VII
Они вышли на поверхность через люк в промзоне. Солнце ударило в глаза — яркое, беспощадное. Виктор зажмурился.
— Привыкай, — сказал Василий. — Тут всегда так. — Он протянул Виктору мешок. — Держи. Собираем пластик. Бутылки, канистры, всё, что гнётся. Потом сдадим. За это платят.
Виктор взял мешок. Он был грязный, в каких-то пятнах, и пах так, что хотелось выбросить его сразу.
— И это теперь моя жизнь? — спросил он.
— Это теперь твоя работа, — поправил Василий. — Жизнь — она шире. Пошли.
Они шли вдоль забора, вдоль свалки, вдоль гаражей. Виктор смотрел на свои руки — чистые когда-то, с маникюром, — и видел, как под ногти забивается грязь. Он думал о том, что ещё вчера у него был бизнес, коттедж, машина. А сегодня — мешок для бутылок.
И вдруг он понял, что не чувствует боли. Ни злости, ни отчаяния. Только странное, почти пугающее спокойствие. Как будто всё, что случилось, — это не с ним. Как будто он смотрит кино.
— Василий, — позвал он.
— Чего?
— А что дальше?
Василий остановился. Посмотрел на него — серьёзно, без улыбки.
— Дальше — день, — сказал он. — Потом ещё один. Потом ещё. А потом ты сам решишь, что делать. Только не торопись. Торопливые тут долго не живут.
Darmowy fragment się skończył.