Czytaj książkę: «Причал»

Александр Демидов

ПРИЧАЛ

повесть

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть первая. Май

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая. Июнь

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья. Июль

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть первая. Май

Глава 1

Директор называл это доверием, и по тому, как часто он повторял слово «доверие», Марат понимал, что дело плохо.

— Кому я ещё поручу, Марат Салихович? — Ринат Хабибуллович ходил по кабинету, и половицы под ковром вздыхали в такт, старые, комбинатские, помнившие ещё, наверное, братьев Комаровых. — Тебе поручу. Ты человек серьёзный, технолог, голова. Лагерь надо поднять к сезону. Три месяца. Заедут дети — платно, понимаешь, за живые деньги, родители заплатят, это тебе не при советской власти бесплатно. Живые деньги, Марат Салихович. Нам сейчас каждая копейка важна.

Марат сидел и смотрел на директора, и ему было его жалко, потому что он видел то, чего Ринат Хабибуллович не говорил. Завод стоял. Не совсем стоял — дымил ещё одной трубой из трёх, — но шерсти не на что было купить, а на складах лежало сорок тысяч пар валенок, которых никто не брал, потому что вся страна вдруг разом решила, что валенок — это стыдно, это дедовщина, это совок, и надо теперь ходить в кроссовках, в кроссовках правда в минус тридцать можно ноги отморозить до синевы, зато не деревня и не совок. Валенок был тёплый и никому не нужный, ровно как сам Марат: тридцать лет он доводил его до ума, знал про войлок всё, что можно знать, — а теперь знание это стоило столько же, сколько сами валенки, то есть нисколько, и девать Марата было некуда, и лагерь этот был вежливым способом сказать: посиди пока там, не мешай нам тут умирать.

— А из чего поднимать, Ринат Хабибуллович? — спросил Марат. — Денег дадите?

Директор посмотрел на него с укоризной, как на человека, сказавшего непристойность в приличном доме.

— Денег, — сказал он. — Денег, Марат Салихович, нет ни у кого. Денег нет даже у меня. У меня есть валенки. — Он развёл руками, обводя ими весь несуществующий бюджет комбината. — Бери валенки. Меняй. Крутись. Ты голова, ты придумаешь. При советской власти всё было, и ума не надо было. Теперь наоборот: ничего нет, а ум нужен. Вот и поработай головой в новых условиях.

Так Марат стал начальником лагеря, которого не видел, с бюджетом в сорок тысяч пар валенок, которые никто не мог продать.

Лагерь стоял в двадцати километрах, на озере, куда заводской уазик довёз его, кряхтя и переваливаясь, как объевшаяся гусыня, по дороге, которую последний раз ровняли ещё при царе. Марат вышел и постоял у ворот. Ворота были — две железные створки с жестяными горнистами, и один горнист висел на одном болте и качался, и труба его смотрела в землю, как будто трубил отбой. За воротами росла трава по пояс. Дальше между соснами стояли корпуса — деревянные, длинные, с провалившимися местами крышами, и один совсем сел на бок, как выпивший. Ближе к воде чернел причал, точнее, то, что когда-то было причалом: доски сгнили и провалились, и торчали одни сваи, как рёбра.

Марат смотрел на всё это и не чувствовал ничего похожего на воодушевление. Он был технолог. Он привык, что перед работой есть чертёж, норма, регламент, — а тут не было ни чертежа, ни нормы, был бурьян и сорок тысяч валенок за двадцать километров, и он не представлял, с какого конца берутся за такое, потому что за такое он не брался ни разу в жизни.

— Кого надо? — сказал голос.

Из бурьяна, а точнее, из будки возле мёртвой котельной, вышел старик — маленький, кривоногий, в телогрейке поверх майки, несмотря на май, — и смотрел на Марата подозрительно, как смотрят на человека, пришедшего отнять законное.

— Я новый начальник, — сказал Марат. — С комбината. Лагерь принимать.

— А-а-а, — сказал старик так, будто давно этого ждал и понимал, что ничем хорошим это не светит. — Начальник. Ну принимай. Тут всё в порядке, я присматриваю. Второй год присматриваю. — Он оглядел развалины с хозяйской гордостью, как оглядывают ухоженное имение. — Тут бы только крыши маленько, причал маленько, воду, свет, столовую, забор — а так всё в полном порядке. Хозяйство крепкое. Меня Фазыл зовут. Кочегар. Только котёл не топится, но это ничего, лето ведь.

Марат посмотрел на «всё в порядке» — на завалившийся корпус, на рёбра причала, на горниста, трубившего отбой, — и понял, что спорить с определением бесполезно, потому что человек, называющий это порядком, живёт в каком-то своём мире, и в мир этот придётся как-то входить, потому что другого населения у лагеря пока не было.

— Крепкое хозяйство, — сказал Марат. — Это хорошо. С чего, Фазыл-абый, посоветуешь начать?

Старик подумал, пожевал губами, поглядел на небо, на озеро, на гостя.

— С обеда, — сказал он твёрдо. — У меня картошка есть. Валенки привёз? Нет? Плохо. Начальник, а без валенок. Ну садись так, покормлю. Только чтоб знал: я тут не за так гляжу, мне за это положено.

Что ему было положено и кем, он не уточнил, и Марат не стал спрашивать, а пошёл за стариком к будке, потому что до вечера всё равно надо было где-то быть, а картошка была, и это было пока единственное во всём хозяйстве, что имелось в наличии и работало.

Глава 2

Ночевать пришлось в будке у Фазыла, потому что ехать назад было не на чем и незачем, и Марат впервые за много лет уснул под чужой храп, на топчане, укрытый — он усмехнулся в темноте — валенком, точнее двумя, положенными вместо подушки, потому что подушки у Фазыла не водились, а вот валенки нашлись, у Фазыла всё в хозяйстве почему-то сводилось к валенкам, хоть он и уверял, что валенками не промышляет.

Утром Марат решил начать. Он был технолог, а технолог начинает с малого и понятного, с той операции, которую можно выделить, описать и выполнить. Он выбрал причал. Причал был нагляднее всего: рёбра свай торчали из воды, настила не было, и Марат рассудил, что настелить доски на сваи — дело простое, тут даже чертежа не надо, тут надо доску положить и прибить, и всякий дурак справится. Он нашёл в сарае доски — гнилые наполовину, но были и целые, — нашёл ржавые гвозди в банке, нашёл молоток и пошёл класть причал.

Первую доску он донёс до воды и понял, что не знает, как на неё встать. Сваи стояли редко, между ними была вода и, чтобы прибить доску к дальней свае, надо было как-то оказаться над этой сваей, а оказаться было нельзя, потому что настила ещё не было, а настил он и клал. Получалось, что для того, чтобы настелить причал, нужно уже стоять на настеленном причале. Марат постоял, подумал, попробовал зайти к решению с другой стороны, с третьей, и всякий раз выходило то же самое: чтобы начать делать, надо иметь уже сделанным то, что делаешь. В цеху это называлось бы нарушением последовательности операций, и виноват был бы технолог, то есть он.

Он всё же изловчился, лёг животом на первую свободную доску, положенную между сваями, дотянулся, приставил гвоздь и ударил молотком. Молоток попал по большому пальцу. Стало больно и обидно. Марат сказал слово, которого в цеху при женщинах не говорил, сунул палец в рот и полежал так, животом на доске, над зелёной водой, солидный человек сорока двух лет, главный технолог, лежал и сосал палец, и доска под ним медленно кренилась, потому что не была прибита, а не прибита она была потому, что он не мог её прибить, а прибить не мог, потому что она кренилась.

— Не так прибиваешь, — сказал сверху Фазыл.

Он стоял на берегу, курил и смотрел на Марата с тем интересом, с каким смотрят на цирковое представление.

— А как надо? — спросил Марат, не вставая, потому что вставать с кренящейся доски было отдельной задачей, к которой он ещё не подступился.

— А я откуда знаю, — сказал Фазыл честно. — Я кочегар. Я котёл знаю. Причал плотник кладёт. Ты плотник?

— Я технолог.

— Ну вот, — сказал Фазыл удовлетворённо, будто это всё объясняло и даже оправдывало. — Технолог. Технолог пущай командует. А класть плотник должен. Ты чего сам полез? Начальник, а сам полез. Непорядок.

И в этом «непорядке», вдруг понял Марат, лёжа животом над водой с отбитым пальцем, была вся его беда и вся правда его нового положения. Он полез сам, потому что не умел иначе: всю жизнь он делал работу сам, головой, и голова не подводила. А тут работа была не для головы. Тут нужны были руки, и руки не его, руки должны были быть чьи-то, а чьих-то не было — был он, Фазыл с котлом и картошкой, сорок тысяч валенок и бурьян. Одному это было не поднять.

Он кое-как сполз с доски обратно на сваю, вымок по колено, вылез. Палец распухал.

— Фазыл-абый, — сказал Марат, отжимая штанину. — Люди когда обещали быть? С комбината говорили — пришлют людей.

— Ну раз говорили — значит пришлют, — согласился Фазыл. — Обещанного три года ждут. — Он подумал и добавил, чтобы утешить: — Но, может, и раньше конечно. Картошку будешь? С утра без картошки, так все пальцы отобьешь. На голодный желудок нельзя причал класть, это же любой дурак знает.

Этого не знал никто, и меньше всех Фазыл, но Марат уже усвоил, что спорить с ним про то, что все знают, — только время терять, и пошёл за ним к будке, хромая на мокрую ногу и держа палец на отлёте, начальник лагеря, за первое утро самостоятельной работы не построивший ничего, кроме твёрдого понимания, что в одиночку он тут пропадёт.

Глава 3

Подполковник приехал первым из обещанных людей, и приехал не как посланный работник, а как прибывающий к новому месту службы: в начищенных туфлях, с портфелем, и с ходу оглядел лагерь тем взглядом, каким осматривают позицию, — не «какой ужас», а «что тут у нас с рубежами».

— Здравия желаю, — сказал он Марату, хотя Марат ему никакого здравия не желал и вообще был в мокрых штанах и с распухшим пальцем. — Николай Степанович. Направлен к вам. — Он не сказал «направлен кем», и Марат понял, что толком никем: просто человек, которого некуда деть, приткнули к другому такому же, и они теперь будут вместе чинить причал, потому что больше их обоих девать некуда.

— Марат Салихович. Начальник тут. Вроде.

— Вижу обстановку, — сказал Николай Степанович, не слушая. Он прошёлся вдоль корпусов, заложив руки за спину, и обстановку он именно что видел — не разруху, а фронт работ, разбитый в голове на участки. — Значит, так. Корпуса — три единицы, из них одна аварийная, кренение градусов двадцать, восстановлению подлежит при наличии инструмента. Кровля — процентов сорок утрачено. Гидротехническое сооружение, — он кивнул на рёбра причала, — отсутствует как таковое. Котельная — понял уже, не топится. Личный состав какой?

— Какой личный состав, — сказал Марат. — Вы да я. Да Фазыл. Плотник ещё должен быть.

Николай Степанович помолчал. Что-то в лице его дрогнуло, коротко, и тут же встало обратно по стойке смирно, потому что он был человеком, привыкшим, что за словом «личный состав» стоят роты, а стояли — он, Марат в мокрых штанах и кочегар с картошкой. Он командовал зенитным дивизионом под Секешфехерваром, он выводил технику через Захонь, у него в подчинении были сотни людей и сотни единиц, — а теперь вся его армия была два штатских и один дед, и надо было делать вид, что это тоже войско, потому что иначе получалось, что он вообще уже никто, а с этим он согласиться не мог — ещё не научился.

— Три человека — это расчёт, — сказал он твёрдо, найдя всё же способ. — С расчётом можно работать. Организуем. Главное — организовать. Я в Венгрии выводил дивизию по графику, минута в минуту, а тут-то какой-то лагерь. — Он сказал «в Венгрии» так, как говорят пароль, чтобы собеседник понял: перед ним человек, который командовал. — У меня контейнер, кстати. Двадцать лет службы собраны сейчас в контейнере. Поставить некуда было, у свояка пока рядом с сараем покамест оставил. Стенка там, «Хельга», полированная, цветной телевизор. Здесь бы, знаете, комнатёнку какую при лагере, я бы и жил, и служил, чего мотаться.

И это «стенка рядом с сараем» сказало про него больше, чем Венгрия и график: человек привёз из хорошей жизни хорошие вещи, а вещи стоят в чужом сарае, и сам он стоит в чужом лагере, и всё нажитое за двадцать лет службы поместилось в один контейнер, которому нет места, как нет места и ему.

Плотник приехал под вечер, на попутке, и был он полной противоположностью всем предыдущим. Николай Степанович говорил — плотник молчал. Николай Степанович видел фронт работ — плотник, не сказав ни слова, подошёл к аварийному корпусу, положил ладонь на бревно, надавил, послушал что-то внутри дерева, обошёл, тронул угол, поковырял ногтем гниль, покачал головой. Он разговаривал не с людьми, а с домом, и дом ему, видно, отвечал понятнее, чем люди.

— Хабир, — сказал он, когда Марат спросил имя. И всё. Больше про себя он в тот день ничего не сообщил, да и в другие дни сообщал скупо, потому что слова были не его коньком, его коньком было дерево, и с деревом он был красноречив, а со словами — как Марат с молотком.

— Как думаешь, Хабир-абый, — спросил Марат, показывая на завалившийся корпус, — поднимем?

Хабир ещё раз оглядел корпус. Подумал. Посмотрел на Марата, на его палец, на подполковника в начищенных туфлях посреди бурьяна, на Фазыла, выглядывающего из будки, — оглядел всё войско, которому предстояло поднимать, — и сказал единственное, что было и приговором, и надеждой разом:

— Дерево хорошее. Люди плохие. — Подумал и уточнил, чтобы не обидеть: — Пока плохие. Руки-то есть у кого?

Рук, как выяснилось за этот день, толком не было ни у кого, кроме самого Хабира. Но он этого вслух говорить не стал, а пошёл разгружать с попутки свой инструмент — тяжёлый, промасленный, завёрнутый в тряпьё, единственное во всём лагере имущество, которое умело работать, — и Марат смотрел на этот инструмент с той же завистью, с какой Николай Степанович, наверное, вспоминал свою дивизию, а Фазыл — те времена, когда котёл топился и он был при деле.

Их было теперь трое у воды, да кочегар при будке, и надо было это малое как-то поднимать вместе.