Czytaj książkę: «Нулевой ранг. Том 1»

Это художественный вымысел. Совпадения имён и событий с реальными людьми случайны. Возрастное ограничение: 16+.

Глава 1. Кабина

Сергей Лапин доехал до отвала в начале второго. Фары выхватили серый склон, мокрую колею и пустую будку весовщика. Сменщик должен был стоять у шлагбаума с термосом. Шлагбаум был поднят, будка тёмная, термоса не было.

Лапин поставил самосвал на ручник и не стал глушить мотор. Карьер ночью гудел ровно, если всё шло как надо. Сегодня гула не было. Только его машина и ветер по кузову.

Он открыл дверцу, спустился и пошёл к будке. Внутри пахло холодным железом и старым чаем. На столе лежала сменная ведомость. Последняя строка была его, утренняя, ещё не закрытая. Чужой почерк обрывался на половине графы: «не выход».

Лапин постучал по рации.

— Диспетчерская, триста седьмой на отвале. Сменщика нет. Приём.

Рация ответила треском и женским голосом, сонным и злым.

— Триста седьмой, стой на месте. Сменщика ищем. Не глуши, ночью угол стынет.

— Понял.

Он вернулся в кабину. Сиденье помнило его спину лучше, чем дом. Лапин положил руки на руль и стал смотреть, как дворники размазывают мелкую морось. Сорок один год. Двадцать из них он провёл так: ночь, отвал, чужая смена, которая где-то пьёт.

В бардачке лежала пачка галет и фонарь. Галеты он съел ещё вчера. Фонарь включил и выключил. Свет был жёлтый, слабый. Лапин убрал его обратно.

Рация молчала десять минут, потом двадцать. Мотор работал ровно. Тепло из печки било в колени. Лапин моргнул дольше, чем надо, и поймал себя на том, что считает не время, а обороты. Так он держался на длинных рейсах: не думать про конец, думать про следующий подъём.

Он опустил стекло на ладонь. В кабину вошёл сырой воздух. Лапин вдохнул и сказал вслух, чтобы не заснуть:

— Ещё час. Потом сам уеду на весы.

Голос прозвучал чужим. Он потёр лицо. Щетина кололась. На правом запястье белела старая полоска от ремешка часов. Часы он снял утром, потому что застёжка стала жать.

Веки потяжелели на третьем круге дворников.

Лапин выпрямился, открыл глаза шире и увидел, что склон уже не серый. Он был чёрный, без колеи, без будки. Фары светили в пустоту, и в этой пустоте не было карьера.

— Диспетчерская, — сказал он.

Рация не трещала. Печка не дула. Мотор молчал, хотя ключ торчал в замке, и Лапин точно помнил, что не глушил.

Он нажал на сигнал. Звука не было.

Лапин толкнул дверцу. Она открылась легко, без своего обычного лязга. Под ногой оказался камень, не подножка. Холодный, мокрый, с острым ребром. Лапин шагнул и провалился ниже, чем ждал. Кузова рядом не было. Не было и кабины, когда он обернулся. За спиной стояла темнота и ещё камни.

Он был босой.

Это он понял вторым. Первым он понял, что плечо горит. Левое, под ключицей, как будто по нему провели раскалённой проволокой. Лапин схватился за это место и нащупал не свою куртку, а тонкую мокрую ткань, уже порванную. Под тканью кожа была липкая.

— Эй, — сказал он. — Есть кто.

Ему ответили стоном. Не один. Слева, справа, дальше, где камни складывались в низкую гряду. Люди лежали и сидели так, будто их высыпали с борта, не глядя куда.

Лапин сделал шаг и чуть не упал. Ноги были длиннее, чем он помнил. Колено дёрнулось не в ту сторону. Он посмотрел на свои руки. Руки были чужие: узкие, без мозоли от руля, без жёлтого пятна на среднем пальце от дешёвой смазки. На правом запястье не было полоски от часов. Там была голая кожа и на ней круглая вмятина, пустая, как печать, которую забыли закрасить.

Плечо снова дёрнуло. Лапин сел, потому что стоять в этом теле было всё равно что сесть в чужую кабину с перепутанными педалями.

Рядом кто-то закашлялся и сказал хрипло:

— Не трогай. Кровь.

Голос женский. Лапин повернул голову. Женщина сидела на корточках в двух шагах, держалась за своё запястье и смотрела не на него, а на его плечо.

— Ты кто? — спросил он.

— Пока никто, — сказала она. — Ты тоже. Не маши рукой, а то рана откроется шире.

Лапин послушался. Не из доверия. Из привычки слушать того, кто видит поломку лучше водителя.

Ветер здесь был другой. Не карьерный, не с отвала. Он пах мокрым камнем и чем-то сладким, как варёная кость. Неба Лапин не видел. Над грядой стояло низкое серое свечение, без луны и без звёзд.

Слева вскрикнули. Кто-то побежал и сразу упал. Камни ответили стуком.

Лапин сжал зубы и посчитал до десяти, как считал, когда самосвал начинал заносить на мокрой глине. На десяти стало не легче, но паника села на место. Он был не в кабине. Тело было не его. Плечо текло. Рядом лежали люди, и никто не включал фары.

— Как тебя зовут? — спросил он женщину.

— Клава, — сказала она после паузы, будто проверяла, отзовётся ли имя. — Ремез. А ты не ори. Тут и без тебя орут.

— Сергей Лапин.

Имя прозвучало правильно. Всё остальное нет.

Клава кивнула на его запястье.

— У всех такое. Пустое. Не три, не поможет.

Лапин и не тёр. Он смотрел на вмятину и думал, что печать без букв хуже любой раны. Рану хотя бы видно, откуда взялась.

Где-то впереди, за грядой, ударили в железо. Один раз, сухо. Стоны на камнях притихли, как притихает двор, когда на вахту выходит не тот человек.

Лапин поднялся со второй попытки. Чужие колени держали. Плечо жгло, но нога уже понимала, куда ставить вес. Он посмотрел туда, откуда пришёл звук, и сказал Клаве:

— Сиди. Я гляну, кто бьёт.

— Сядь сам, — ответила она. — Ты сейчас упадёшь и порвёшь плечо до кости. Глядеть будем вместе, когда рассветёт. Если это рассвет.

Железо ударило ещё раз. Ближе.

Лапин остался стоять. Не потому что был храбрым. Потому что в чужой темноте сидеть было то же самое, что заснуть за рулём. Он уже один раз это сделал. Второй раз он себе не обещал.

Глава 2. Пустая метка

Рассвет здесь не всходил. Он включился, как плохой плафон в кабине: сразу, ровно, без тепла. Серое свечение стало светлее, и Лапин увидел стоянку целиком.

Камни лежали не россыпью. Их поставили кругом, высокие, в рост человека и выше. Между ними была утоптанная земля, чёрная от золы. Внутри круга стояли навесы из шкур и кривых досок. Посередине дымил котёл. Возле котла был стол, а за столом сидел человек и бил в железную пластину палкой, не торопясь, пока люди не начали подниматься.

Их было много. Лапин насчитал до сорока и сбился. Мужчины и женщины, все молодые с виду, все в чужой одежде не по размеру. Кто-то плакал. Кто-то уже дрался за место под навесом. Кто-то сидел и смотрел на свои руки так же, как Лапин ночью.

Клава встала рядом. Она была невысокая, с тёмными волосами, собранными в узел обломком щепки. На щеке засохшая грязь. Руки спокойные.

— Не лезь в первые ряды, — сказала она. — Кто орёт у стола, того запоминают не для добра.

— Ты тут уже была?

— Второй раз открываю глаза на этих камнях. Первый раз думала, больница. Потом увидела метку.

Они подошли не вплотную. Между ними и столом стояли трое, и один из троих уже кричал, что он адвокат и что это похищение. Слово «адвокат» здесь прозвучало смешно и жалко. Человек за столом не поднял головы.

Это был худой мужчина в сером плаще до колен. Волосы стрижены коротко, лицо без выражения, какое бывает у людей, которые весь день ставят галочки. Перед ним лежала доска с белыми камешками вместо букв. Он двигал камешки и наконец ударил в пластину последний раз.

— Слушать, — сказал он. Голос был тихий и всё равно перекрыл круг. — Меня зовут Реестр. Не имя. Должность. Повторять её не надо.

Адвокат открыл рот. Реестр посмотрел на него, и адвокат закрыл рот сам.

— Вы на стоянке «Камни», — продолжил Реестр. — Вас притащили. Откуда и зачем, мне не докладывают. Мне докладывают срок. Срок тридцать дней. Счёт начался с этого света. Сегодня день первый.

Он поднял левую руку. На запястье у него была не вмятина, а чёрная полоса, плотная, как въевшаяся сажа.

— У вас пустая метка. За тридцать дней она должна взять первый ранг. Ранг ставит не драка и не крик. Ранг ставит учтённая работа. Учёт ставлю я. Без моей отметки вы можете таскать камень до крови. Метка останется пустой.

По кругу прошёл короткий шум. Кто-то засмеялся нервно. Кто-то спросил, какой камень. Реестр дождался тишины так, как дожидаются, когда заглохнет лишний мотор.

— Работа будет названа утром. Еда один раз в день, после учёта. Кто не работает, тот не ест. Кто работает без учёта, тот тоже не ест. Вопросы, на которые я не отвечаю: как вернуться, кто вы раньше были, почему тело не ваше. Эти вопросы срок не удлиняют.

Адвокат всё-таки не выдержал.

— Вы не имеете права.

Реестр кивнул на высокие камни по краю круга.

— За столбы уводят тех, кого не подняли к тридцатому дню. Обратно с той стороны на стоянку не приводят. Если слово «право» помогает вам таскать камень, пользуйтесь им молча.

Он опустил палку.

— Сейчас подходите по одному. Называете имя, каким будете здесь отзываться. Я кладу камешек. Это ещё не ранг. Это чтобы я не кормил одного человека дважды.

Очередь выстроилась криво. Лапин встал в хвост и смотрел, как люди подходят. Кто-то называл имя уверенно. Кто-то молчал, и Реестр ставил камешек со словом «немой» и номером. Адвокат назвался громко, с фамилией из трёх частей. Реестр записал два слога и махнул дальше.

Клава прошла перед Лапиным.

— Клава Ремез.

Камешек лёг в рядок. Реестр даже не глянул ей в лицо.

Лапин шагнул к столу. Вблизи Реестр пах сухой бумагой, хотя бумаги на столе не было.

— Сергей Лапин.

— Кем был?

— Водитель.

Реестр впервые поднял глаза. Взгляд был пустой, рабочий.

— Здесь водитель без хода не считается. Иди. Плечо зашей до полудня, а то к учёту не доживёшь, и камешек я сниму.

Лапин отошёл и сразу посмотрел на запястье. Вмятина не изменилась. Ни тепла, ни цвета. Пустая печать на чужой коже.

Клава ждала у навеса.

— Тридцать, — сказала она. — Я вчера тоже слышала. Думала, врут, чтобы не бежали.

— А бегут?

— Двое ночью побежали к столбам. До столбов не дошли. Их вернули за ноги. Смотри.

Она показала на дальний край круга. Там лежали два тела лицом вниз. Никто к ним не подходил. У одного пятка была стёрта до мяса, будто он бежал босиком по режущему.

Лапин почувствовал, как чужое молодое сердце бьёт слишком быстро. Он положил ладонь на грудь и заставил себя дышать на четыре счёта, как на подъёме с перегрузом.

— День первый, — сказал он. — Значит, впереди двадцать девять смен. Смену я доводить умею.

Клава посмотрела на него без улыбки.

— Тут смена кончается не гудком. Тут она кончается, когда Реестр скажет, что ты существуешь. До этого ты груз.

У котла уже толкались. Реестр не раздавал еду. Он пересчитывал камешки и иногда вычёркивал один ногтем. Вычеркнутый человек у котла получал пустую миску и стоял с ней, пока остальные отводили глаза.

Лапин не пошёл к котлу. Есть было нечего и без очереди, а плечо опять намокло. Он сел на камень так, чтобы видеть и стол, и столбы. Столбы были выше людских камней, гладкие, с тёмными прожилками. За ними свет кончался раньше, чем должен был кончаться день.

— Не смотри туда долго, — сказала Клава. — От этого метка быстрее не закроется.

— Я не на метку смотрю, — ответил Лапин. — Я смотрю, куда не надо ехать на первой передаче.

Он не знал, есть ли здесь передачи. Он знал другое: кто в первый день орёт про права, тот к десятому дню либо молчит, либо лежит у столбов. Адвокат как раз орал у котла, что миска обязана быть полной. Ему плеснули мутную воду и пошли дальше.

Лапин запомнил лицо Реестра. Не злое. Усталое, как у человека, который уже видел тысячу первых дней и не собирался утешать тысячу первую.

Глава 3. Чужое тело

Клава увела его под крайний навес, где было меньше людей и больше вони. Здесь сушили тряпьё на верёвке и лежали те, кто не мог стоять. Пахло кровью, мочой и мокрой шерстью.

— Садись к свету, — сказала она. — И не геройствуй. Будет больно.

Лапин сел на перевёрнутое корыто. Клава разорвала его рубаху у плеча. Рана оказалась не проволокой, как он думал ночью, а резаной полосой длиной в ладонь. Края разошлись. Кровь уже не текла сильно, но при движении выступала снова.

— Чьё тело, не знаешь? — спросила Клава, продевая в иголку нитку, вытянутую из собственной рубахи. Иголка была рыбья кость, кривая.

— Нет. Руки не мои. Ноги длиннее. Спина молодая. Мне на Земле сорок один. Тут я выгляжу как пацан после армии, если армия била ногами.

— Мне было тридцать шесть. Медсестра на скорой. Тут лицо чужое, а руки помнят узел. Это уже много. Некоторые просыпаются и не помнят, как глотать.

Она начала шить. Лапин смотрел в сторону столбов и считал стежки, чтобы не считать боль. На восьмом стежке перед навесом остановился парень лет двадцати на вид, широкий в плечах, с разбитой губой.

— Больно ему делаешь или помогаешь? — спросил он.

— И то и другое, — сказала Клава, не поднимая глаз. — Отойди, свет загораживаешь.

Парень не отошёл.

— Я Паша. Гвоздь, если коротко. Слышал правила. Кто сильный, тот быстрее закроет метку. Я сильный. Мне нужны люди, которые не падают на первом шаге.

— Люди тебе нужны или носильщики? — спросил Лапин.

Паша усмехнулся. Усмешка была живая, почти добрая, и от этого хуже.

— Носильщики тоже люди. Реестр сказал: работа. Камень сам к столбам не дойдёт. Я уже видел, где его ломают. За западным навесом яма. Туда пускают после полудня. Кто принесёт три камня, тому, говорят, ставят риску.

— Говорит не Реестр, — сказала Клава. — Реестр ещё никому сегодня риску не ставил. Не таскай чужие слухи, Паша. Ими тут кормят вместо хлеба.

Паша пожал плечами и всё-таки шагнул из света.

— Ладно. Я вас запомнил. Если к вечеру будете живы, подходите. В одиночку тут дохнут быстрее.

Он ушёл к яме, насвистывая сквозь разбитую губу. Свист получился кривой.

Клава затянула последний узел и обрезала нитку зубами.

— Не ходи с ним в первый день, — сказала она. — Он бежит. Бегущих я уже видела. У столбов.

Лапин пошевелил плечом. Шов держал. Боль стала тупой, рабочей. Такое он понимал. С тупой болью можно довезти смену, если не дёргать рычаг лишний раз.

— Тело чужое, — сказал он. — А голод мой. И счёт мой. Если яма после полудня, я пойду не с Пашей. Я пойду, когда скажут, сколько камней считается за учёт. Не три, потому что кто-то свистнул.

Клава вытерла руки о тряпку.

— Тогда слушай, что я успела собрать, пока ты смотрел на Реестра. На стоянке уже есть те, кто проснулся не сегодня. Их мало, человек восемь. Они не в общей очереди. Живут у дальнего навеса, где шкуры толще. Старшего зовут Бурый. Он не Реестр. Он берёт пайку у тех, кто боится идти к яме, и обещает «быстрый ранг». Быстрого ранга я ещё не видела. Видела пустые миски.

— Восемь человек за сколько дней?

— Разные. Одному осталось четыре дня до срока. Метка у него всё ещё почти пустая. Он уже не орёт. Он смотрит на столбы и считает еду.

Лапин помолчал. Чужая молодая грудь дышала слишком легко. Ему не хватало веса собственного живота, привычной одышки, боли в пояснице. Без них он чувствовал себя разутым на морозе: вроде свободно, а каждый шаг неправильный.

Он встал и прошёлся под навесом туда и обратно. Десять шагов. Потом ещё десять, короче, как будто нёс невидимый груз на плече. Колено перестало дёргаться. Шов тянул, но не рвался.

— Ещё раз, — сказал он. — Имя, срок, что не делать.

Клава загнула палец.

— Клава Ремез. День первый из тридцати. Не бежать к столбам. Не отдавать пайку Бурому, когда она появится. Не верить, что драка закрывает метку. И не порвать шов до ямы.

— Сергей Лапин. То же самое. Добавь: не заснуть сидя. Один раз уже вышло боком.

Она почти улыбнулась и тут же стёрла это лицо.

Снаружи закричали иначе, не от страха. Коротко, по-рабочему. Лапин вышел из-под навеса. У ямы стоял Реестр с палкой и доской. Рядом двое из тех, что ночевали здесь раньше: один действительно бурый лицом, широченный, второй худой и злой. Они смотрели, как новенькие лезут в яму без порядка, хватают камни больше себя и роняют на чужие ноги.

Реестр не останавливал драку за камень. Он ждал, пока она кончится сама.

Лапин остался на краю. Плечо тянуло. Он смотрел не на самый большой обломок, а на те, что можно донести одному до столбов без второго падения. В карьере так выбирали не героя смены, а машину, которая вернётся. Герой, который не вернулся, в ведомости был пустой строкой.

Паша уже тащил глыбу и орал, чтобы дали дорогу. Дорогу ему не дали. Глыба качнулась, Паша поехал вместе с ней и выругался так, будто от этого камень становился легче.

Лапин спустился в яму медленно, боком, щадя шов. Под ногой скрипнула щебёнка. Он выбрал камень по колено, серый, с плоским боком, чтобы прижать к животу, а не взвалить на больное плечо.

— Маленький берёшь, — бросил кто-то сверху. — Таким ранг не купишь.

— Им хотя бы дойду, — сказал Лапин.

Он поднял камень и почувствовал, как чужая спина принимает вес лучше, чем его старая. Это было нечестно и полезно. Лапин не стал этому радоваться. Радость на первой ходке кончается тем, что человек прибавляет груз и ломается на полпути.

Он пошёл к столбам. Не бегом.