Czytaj książkę: «Ветров. Начало»

Глава 1

За окном темно, в коридорах тихо — дети спят. Разбираю сочинения, которые они писали на прошлой неделе. Тема — «Почему дети дерутся». Детский почерк, каракули, иногда смешные, иногда до слёз неправильные слова. Кто-то пишет про игрушки, кто-то про то, что обозвали, кто-то просто: «он первый начал». Где-то за стеной тикают часы, и в этой тишине кажется, что слышно даже, как нагревается нить в настольной лампе.

Дверь заскрипела. Я поднимаю голову.

На пороге стоит ребёнок. Лет трёх, не больше. В памперсе и босиком. Он смотрит на меня спокойно, деловито, подходит к столу, берёт мою бутылку с водой и так же молча выходит в коридор.

Я смотрю ему вслед. У нас в интернате дети с шести лет. Откуда здесь этот малыш?

Выхожу из-за стола — и замираю.

На полу, от двери до меня и обратно, тянутся кровавые следы. Маленькие. Детские. Они ещё не засохли — блестят в тусклом свете.

Сердце пропускает удар, и в следующую секунду я уже стою в коридоре. Как? Не помню. Ноги сами вынесли. Или просто реальность сделала шаг вперёд, перепрыгнув через несколько секунд.

Я смотрю вдоль коридора — там, в темноте, слабо светится входная дверь. Делаю шаг, другой и не понимаю, как оказался на улице.

Вокруг темно. Только узкая тропинка впереди, подсвеченная слабым светом, и на ней — те же следы. Кровавые, но теперь они будто светятся изнутри и манят за собой.

Где-то вдалеке звучит музыка. Она струится отовсюду, как запах гари — сначала не замечаешь, а потом он заполняет всё вокруг. Я делаю ещё несколько шагов, и музыка становится громче, тревожнее, басы падают откуда-то сверху, а высокая тягучая скрипка вплетается в них, заставляя воздух вибрировать.

Я иду по следам. Ветки акации тянутся ко мне, цепляются за рубашку, царапают руки, но боли нет — только нарастающая внутри тревога. Я раздвигаю их, продираюсь дальше.

Впереди показывается дом. Старый, заброшенный. Двери распахнуты настежь, окна открыты, и оттуда льётся тот самый тревожный свет.

Я захожу внутрь.

Слышу, как течёт вода. На кухне раковина полна до краёв, но вода не переливается — просто льётся и льётся, наполняя тишину своим монотонным звуком. На полу сидит тот самый мальчик. Весь в крови. Он сосредоточенно водит пальцем по дверце шкафчика, выводя круги, линии, какой-то свой узор. Будто рисует что-то важное.

Потом медленно поворачивается ко мне. В его глазах нет страха, только холодный, пустой вопрос.

— Это ты убил моих маму и папу?

Я хочу ответить — и не могу. Открываю рот, пытаясь выдавить хоть звук, но из груди вырывается только беззвучный хрип. Чувствую себя рыбой, выброшенной на берег, — так же беспомощно и судорожно ловлю ртом воздух.

Будильник.

Это просто сон. Который возвращается снова и снова, сколько я ни пытаюсь его забыть. Как старая пластинка, заезженная до дыр, — игла каждый раз натыкается на одну и ту же царапину, и мелодия обрывается на одной и той же ноте.

Мне часто снится Марк. Вернее, снится тот день, когда я нашёл его в крови с бутылкой моющего средства в руках. Во сне ему всегда три года — столько ему было, когда это случилось. Всегда просыпаюсь разбитым: майка мокрая, голова тяжёлая, в горле сухо.

Смотрю в потолок. Потихоньку возвращаюсь.

Одна мысль не отпускает: когда же это закончится? Наверное, когда найду того, кто это сделал. Пока не найду — будет сниться. Я это уже знаю.

На часах ровно семь. Выдыхаю, тянусь к тумбочке за водой — бутылка всегда там, по ночам часто хочется пить. Сломанная перегородка носа даёт о себе знать, ещё с детства, после той аварии на велосипеде. Нос выровняли, шрамов не видно, а перегородка так и осталась кривой. Всё никак не решусь на операцию: представляю эти длинные бинты в носу, каждый раз откладываю. Глупо, наверное, но столько лет уже с этим живу — привык.

Ладно, пора подниматься.

Сегодня ровно год, как не стало Быкова. Владимир Николаевич был мне как отец — тот, кто взял за руку и сказал: «Пойдешь к нам в особо тяжкие?». Значит, костюм. А костюм — это гладить рубашку. Долго, нудно, до скрипа в пальцах. Интересно, есть люди, которым это нравится? И почему до сих пор не придумали рубашки из немнущегося материала?

После такой ночи даже зарядка с турником, которая обычно приводит в чувство, не бодрит. Тело просит только одного — душа. Хочется смыть с себя этот сон, эту липкость, этот страх, который въелся в кожу.

Долго стою под прохладными струями. Вода возвращает силы, смывает невидимую кровь, но тяжесть остаётся. Главное — не думать. Отвлечься.

Телевизор по утрам обычно не смотрю, но сейчас включаю, чтобы заполнить тишину. Сплошная готовка и фитнес. Хорошо, есть детский канал — там всегда «Том и Джерри». Кот и мышь гоняются друг за другом, и в этом есть какая-то правильная простота.

Два бутерброда с чаем — всё, что могу заставить себя съесть. Даже вкуса не чувствую. Надеваю любимую темно-зелёную ветровку, выхожу на лестничную площадку.

Стоп. Надо проверить дверь. А, ладно. Там всё равно воровать нечего.

***

На улице глубоко вдыхаю. Осенний воздух прозрачный, свежий, пахнет листвой — пряно, чуть горьковато. Вроде бы помогает, но тяжесть внутри не уходит, просто отступает на задний план.

Машина вся в листьях. Чистить лень — всё равно на ходу слетят. Так и поеду.

Дорога до участка минут двадцать, если без пробок. И это время для моей любимой музыки. Только в машине можно слушать в полную силу, не боясь, что соседи постучат по батарее.

Еду по мосту. Из динамиков — голос Синатры, «Fly me to the moon». Не зная слов, кроме этой строчки, всё равно подпеваю, как умею. Окно приоткрыто, свежий воздух залетает в салон. Осенний Дон внизу — красота.

Красный светофор останавливает у выезда с моста. На соседней полосе — Опель Корса, из которой музыка гремит так, что стёкла дрожат. А я-то думал, что громко слушаю. Наивный.

За рулём Корсы девчонка лет пятнадцати. Яркий макияж, татуировки на руках. Жуёт розовую жвачку, смотрит на меня, посылает воздушный поцелуй и уезжает на жёлтый.

Я смотрю ей вслед и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Глупо, конечно. Мне двадцать семь, не семнадцать. А всё равно приятно. После всех этих снов, после утренней тяжести — простое человеческое тепло, пусть даже случайное.

Зелёный. Провожаю взглядом Корсу и трогаюсь.

***

Подъезжаю к большому серому зданию. Строгая архитектура, чувствуется — здесь сила закона. Выключаю музыку. Ростовский уголовный розыск — место, где даже стены, кажется, хранят чужие признания, а окна выходят на город, который никогда не спит спокойно. Сколько таких, как я, заходили сюда с надеждой найти правду, а выходили с тяжёлым сердцем? Здесь каждая минута может стоить чьей-то жизни, а каждая задержанная секунда — обернуться новой жертвой.

Поднимаюсь на седьмой этаж. Сегодня пятница — день отчётов. Одна кража, две пропажи подростков. Они нашлись, но в отчёте надо расписать обстоятельства. Я психолог-криминалист, но от бумаг никто не освобождал. По пятницам накрывает вал писанины, которую терпеть не могу.

В коридоре вижу Валерию. Она стоит у окна, смотрит на улицу, но когда я подхожу, поворачивается и улыбается.

— Привет! — сказал я. Валерия давно попросила общаться на «ты» — говорила, что так чувствует себя моложе. Я не спорил.

— Привет, — отвечает она спокойно. — Чайник только закипел. Да, Кость. Родин и Наумов выехали на дело, но там бытовуха — справятся сами. Отчёты на вас с Егором.

Она делает шаг ко мне и поправляет воротник моей рубашки, будто я школьник.

— Хорошо, сделаем.

— Увидимся в актовом зале. — Она ещё раз окидывает меня взглядом. — И чаще костюм надевай.

— Учту. Спасибо.

Я улыбнулся. Валерия умела замечать то, что другие пропускали. Вроде мелочь — воротник поправила, а сразу чувствуешь: ты не один. Она давно здесь работает, многое видела, но не очерствела. Редкое качество. Её напарник Наумов — полная противоположность: закрытый, немногословный, себе на уме. Но работают они слаженно, и это главное.

***

Утренний чай помог собраться, разогнал ночные кошмары, но сейчас организм просит кофе — крепкого, чёрного, чтобы развеять остатки мыслей и сосредоточиться на отчётах.

В кабинете душно, открываю окно. Включаю компьютер. Делаю глоток кофе, отставляю чашку и начинаю стучать по клавишам. Успеть бы до обеда.

Дверь открывается. Заходит Егор.

— Привет, — говорит тихо, не поднимая глаз.

— Привет, — отвечаю, поворачиваясь к нему.

Он останавливается у своего стола, смотрит куда-то в сторону, потом садится, откидывается на спинку стула и застывает, глядя в потолок.

— Как же тебе повезло, что ты не женат, — произносит он устало.

Я молчу. Если Егор заговорил сам, лучше не встревать.

— Что случилось? — спрашиваю осторожно.

Он трёт лоб ладонью, берёт со стола скрепку и начинает вертеть её в пальцах.

— Ох уж эти девчонки… — наконец выдыхает он. — То одно не так, то другое.

— Дочка? — уточняю я. — Не спит?

— Да нет, с дочкой как раз порядок. — Он качает головой и усмехается, но без веселья. — С женой поругались. Из-за ерунды, а настроение на весь день испортила.

Я киваю. Егор не из тех, кто жалуется просто так. Если уж заговорил — значит, припекло по-настоящему.

— Бывает, — говорю. — Перемелется.

— Наверное, — отвечает он негромко и смотрит в окно.

Я слушаю и думаю: а у меня так будет когда-нибудь? Или работа не оставит места?

Решаю сменить тему. Лезть в чужую семью — последнее дело.

— Родин с Наумовым на выезде, — говорю. — Там бытовуха. Но с нас отчёты.

— Хорошо, — Егор будто выдыхает с облегчением, радуясь, что можно переключиться. Смотрит на часы, поправляет рубашку и выходит.

Я возвращаюсь к клавиатуре. Минут через пять дверь открывается снова — Егор заходит, кладёт на мой стол сникерс, а сам садится за свой, разворачивая точно такой же.

— Спасибо за прошлые отчёты, — говорит негромко.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Не надо было.

— Да ладно, — отмахивается он. — Ты пока начинай, я сейчас догоню. Тем более мне сегодня пораньше надо — дочку в поликлинику вести.

***

До обеда мы провозились с отчётами. К двум часам закончили, отнесли бумаги Александру Львовичу на проверку. Я иду в актовый зал.

Свободных мест почти нет. Люди пришли сами — те, кто помнит. Год прошёл.

Елена Владимировна всё подготовила: проектор, свет, тихая музыка, чёрно-белый портрет на подставке. В зале полумрак, мягко горит экран. Трогательно. Быков вырастил хорошую дочь. Хорошо, что у моего начальника такая жена.

Минута молчания. Тишина звенит.

Первым на сцену поднимается Воронцов. Роман Павлович, начальник уголовного розыска. Он выходит к микрофону, поправляет его и несколько секунд просто смотрит в зал.

— Всем здравствуйте, — говорит он негромко. — Владимир Николаевич был человеком с большой буквы. Всю жизнь отдавал работе и семье. Сражаясь со злом, делал работу Бога — он сам так говорил. Сталкивался с разным, но оставался порядочным. Мы все помним, каких результатов он добился. Он был одним из лучших не только в Ростове, но и в России. Я горжусь, что он был моим другом. Таким другом.

Воронцов ставит корзину цветов у фотографии и отходит в сторону.

На экране идут слайды. Елена Владимировна комментирует тихо, с теплотой. Вот Быков на работе, вот с коллективом, вот с ней, ещё маленькой. Последний кадр — он улыбается. Открыто, по-доброму. Таким мы его и запомнили.

Аплодисменты. Родин поднимается на сцену, одёргивает пиджак и берёт микрофон.

— Спасибо за слова, Роман Павлович, — начинает он. — И спасибо всем, кто пришёл. Кто помнит. Владимир Николаевич был для меня не просто начальником и тестем. Он был другом. Я шёл к нему за советом, за поддержкой. Мы вместе столько дел распутали. Он спас много семей. Светлая память.

Елена Владимировна берёт слово. Стоит прямо, смотрит в зал, но видно, как ей тяжело.

— Мой отец однажды сказал: «Можешь спасти одного человека — можешь спасти весь мир». Я запомнила это навсегда. Он учил меня быть сильной. — Голос дрожит, но она держится. — Отец боролся с болезнью до последнего и никогда не жаловался. Он научил меня не сдаваться. Папа, я очень скучаю. Ты всегда рядом. Спасибо всем, кто помнит.

Она замолкает, и в этом молчании столько всего. Родин обнимает её за плечи. Люди подходят с цветами, оставляют у портрета. Быков это заслужил.

В такие минуты тяжело. Очень.

Люди потихоньку расходятся. Елена Владимировна остаётся одна в проходе, смотрит на экран. Хочу подойти — и не решаюсь. Не сейчас. Родин рядом, Валерия, Наумов. У каждого свои слова, свои годы.

Но обязательно подойду. В другой раз.

По дороге домой заехал перекусить. В очереди три машины — беру бургер, картошку, колу. На сегодня хватит.

Через пятнадцать минут я у дома. Общага наша, служебная, с вахтой на входе.

— Костя! — слышу голос вахтёрши.

Она выглядывает из своего окошка и машет рукой.

— Зайди, пожалуйста, — говорит она тише, чем обычно. — Расскажи, как всё прошло. Я хотела прийти, да не смогла подмениться. — Она качает головой, отводит взгляд в сторону. — Так расстроилась. Мы же вместе работали. Дружили.

— Я не знал, — тихо говорю. — Всё хорошо было. Сдержанно, но душевно. Много людей пришло. Вспоминали, фото смотрели. Воронцов сказал несколько слов.

Она кивает, проводит рукой по косяку, будто пыль вытирает.

— Они же с ним друзья были. Настоящие.

Молчит секунду, потом будто встряхивает себя.

— Ладно, беги. Устал небось.

— Да, пойду, есть немного, — улыбаюсь я.

— Иди-иди, — машет она рукой. — Отдыхай.

Поднимаюсь к себе. Вспоминаю, как Быков в первый раз привёл меня в отдел. Как сказал: «Пойдешь к нам?». И я пошёл. Как мы сидели допоздна, разбирали дела, и он учил меня видеть не факты, а людей. Как хлопал по плечу, когда я ошибался, и не хвалил, когда получалось — просто говорил: «Так и надо».

Как быстро пролетел год. Иногда представляю, как он заходит, садится напротив, ставит передо мной чашку — от его кофе по всему кабинету разносится запах крепкой арабики — и говорит: «Ну что, Ветров, показывай свой профиль. Интересно, что у тебя получилось».

***

Дома первым делом кормлю рыбок. Гуппи набрасываются на корм, сомики плавают снизу — ждут, пока упадёт. Смотрю на них и понемногу отхожу от такого эмоционального дня.

Радовало, что впереди выходные. От этого становилось так хорошо и спокойно. Захотелось маминого борща. «Может, домой съездить?» — мелькнула мысль. Ладно, завтра посмотрим. План действий на вечер предельно прост, и это приятно.

Футбол уже начался — Боруссия играет. Сажусь с пакетом еды, включаю звук. Свисток, гул трибун, комментатор тараторит что-то знакомое. Хорошо. Тишина в квартире, уютный полумрак, свой диван, вкусная еда. То, что надо.

В перерыве решаю посмотреть результаты других матчей и беру телефон. Вижу сообщение от Марка.

«Мне снова подарили солдатика. Круто».

«Круто», — пишет он. И я почти слышу его голос — тот самый, когда он пытается быть взрослым, но в интонации проскальзывает что-то детское, растерянное. Будто он сам не верит, что это просто так.

Я смотрю на экран и не отвечаю сразу. Смотрю на эти пять слов и чувствую, как внутри что-то сжимается, отзывается глухой тревогой.

Солдатик…

Не первый подарок. И не второй.

Кто-то анонимно, без записок, без намёков — просто передаёт игрушки Марку. Кто-то, кто знает, где он находится. Кто-то, кто за ним наблюдает.

Марк не спрашивает, откуда они берутся.

Боится ли?.. И вообще — его это хоть как-то волнует?

Может, он уже привык: в его жизни всё происходит само собой — и хорошее, и страшное.

А может, просто не хочет меня пугать.

Я знаю его: он вообще часто молчит о том, что его тревожит.

— Это здорово, — пишу я. — Покажешь потом.

Большой палец застывает на экране — будто ждёт, что он напишет ещё что-то.

Но нет. Тишина.

Утренний сон. А теперь это сообщение. Совпадение? Не знаю. Но в груди что-то ёкнуло, коротко и глухо, как удар.

А теперь кто-то присылает ему подарки. Солдатики… Словно знает, что он любит.

Что, если это не случайность? Что, если тот, кто их присылает, как-то связан с тем, что случилось?

Я смотрю на тёмный экран телефона, на своё отражение, и думаю: а что, если это он? Тот, кто убил его родителей? Зачем ему дарить игрушки? Накручиваю себя?

Всё это надо проверить…

Откладываю телефон в сторону. Второй тайм начинается, но мысли уже не о футболе.

Час ночи. Пора спать. Но без молока не усну — изжога замучила. Надо переходить на правильное питание. Когда-нибудь.

Ложусь, смотрю в потолок. Белая краска, чуть желтоватая от времени, трещинка, которую я знаю наизусть. За окном шуршат редко проезжающие машины.

Завтра будет новый день.

Не заметил, как уснул.

Телефонный звонок бьёт по ушам. На часах 6:30. Родин.

— Костя, привет. Одевайся потеплее — у нас лес. Я внизу. И рубашку надень, там может быть пресса.

Голос серьёзный. Сразу понял — не просто так.

Глава 2

Вода из крана ледяная, обжигает ладони. Стою, смотрю, как стекают капли, и чувствую, как возвращается бодрость. Умываюсь быстро, будто это утреннее омовение помогает собраться. За окном ещё темно, только фонарь рисует на асфальте мокрый светлый круг. Октябрь. Куртку с капюшоном, ключи, документы — и за дверь.

Десять лестничных пролётов. По двенадцать ступенек. Я считаю их, потому что это успокаивает. Сто двадцать шагов — и ты уже не просто Костя Ветров, который полгода назад разбирал детские сочинения и пил чай в школьной столовой. Ты опер, который едет на вызов.

***

На улице холодно. Воздух такой, что при вдохе щиплет. Я застегиваю куртку и сразу вижу машину.

Серая, служебная, стоит напротив подъезда. Двигатель не заглушен — Александр Львович знал, что долго ждать не придется.

Я открыл дверцу и сел внутрь. Тепло ударило в лицо, смешалось с запахом бензина и рабочей машины.

— Я так понимаю, дело серьезное? — спросил я, пристегиваясь.

— Да, — сказал он и тронулся с места. — Тело девушки. Лет двадцать — двадцать пять. Наумов и Белова уже там.

Я задумался. Двадцать — двадцать пять лет. Еще жить и жить. Я представил ее — просто так, в голове. Темные волосы, наверное. Или светлые. Какая разница. Главное — молодая совсем.

— Что-то еще известно?

— Знаю только, что привязана к дереву.

— К дереву? — я повернулся к нему. — Как нашли?

— Сказали, охотник.

Эти два слова повисли в воздухе. Ночь. Лес. Охотник. Я представил эту картинку — темнота, деревья, и она, привязанная. Не знаю почему, но мурашки побежали по спине.

— Ночью нашёл охотник, — повторил я вслух. — Странно. Очень странно.

— Согласен, — Родин притормозил на светофоре, хотя машин все равно не было. — Я за тобой заехал, потому что место глухое. На окраине. Сам бы ты не нашел — ориентиров нет, если лес не знаешь.

Он кивнул назад:

— Там два термоса. Оранжевый твой, четыре сахара. И бутерброды бери. Ты же с утра ничего не ел.

Я обернулся. На заднем сиденье стоял пакет, из него торчал термос. И фольга — с бутербродами.

— Чай выпью, — сказал я. — А бутерброды пусть вам останутся. Спасибо.

— Не стесняйся, — Родин на секунду повернулся ко мне. Я увидел в его глазах что-то теплое, почти отеческое. — Лена на двоих приготовила. Горячие, с красной рыбой. Ты мне нужен бодрячком. Так что не обсуждается. Это приказ. Иначе ведь не согласишься?

Я улыбнулся. Родин всегда так — забота у него под видом приказа. Потянулся назад, взял пакет, начал разворачивать фольгу. Салон сразу наполнился запахом — горячая рыба, масло, свежий хлеб.

Я откусил кусок и понял, что дико голоден.

«Хорошие они», — подумал я про Родиных.

Дальше наступила тишина. За окном проносились дома, потом частный сектор, потом пустыри. Город просыпался медленно. Где-то люди пили кофе, собирались на работу, целовали детей перед школой.

А я смотрел в окно и представлял лес, девушку, привязанную к дереву. Картина будоражила. Ещё нет никакой информации, а уже столько загадок: ночь, лес, охотник. И предстоит разгадать их как можно быстрее. Да, день обещает быть «интересным».

— Чего молчишь? — спросил Львович.

— Думаю о том, что нас сегодня ждёт. Мне уже интересно.

— А что же тут интересного?

— Я давно уже жду серьёзных дел, как бы парадоксально это ни звучало.

— Как же ты похож на Быкова, — Родин покачал головой. — Он так же говорил. Всё вам интересно. Тут беда, а им интересно. Странные вы.

— Что в лесу ночью мог делать охотник? — вслух подумал я.

— Мне нравится, что тебя всё интересует. Но я там ещё не был. Приедем — узнаем.

— Вы правы, — согласился я и решил сменить тему. — Знаете, Александр Львович, вчера не решился к вашей жене подойти. Очень хотелось сказать ей несколько слов поддержки.

Родин помолчал. Я заметил, как он чуть крепче сжал руль. Потом ответил, не отрывая взгляда от дороги:

— Почему же не подошёл?

— Показалось, что не время. Да и столько людей было рядом. Наверное, каждый хотел ей что-то сказать.

— Может, и правильно. Она вчера весь вечер была сама не своя. Тяжело ей всё это.

Мы снова замолчали. И это молчание было тяжелым, но правильным. Мы оба знали, о ком речь. Мы оба помнили.

***

За городом свернули с трассы. Грунтовка была разбитой, машину трясло. Родин матерился сквозь зубы, объезжая ямы. С обеих сторон нас обступил лес. Высокие сосны, ели. Ветер раскачивал верхушки, и казалось, что лес живёт своей жизнью. Чужой, тёмной, не нашей.

— Тут мне помогай, — сказал Родин, вглядываясь вперёд. — Едем двести метров по главной, должны увидеть сломанную большую ель. За ней направо. Потом подъём и, придерживаясь правее, ещё метров пятьдесят. Наумов так объяснил.

— Я так понимаю, дорогу сюда не каждый знает, — сказал я, глядя на следы шин.

— Это точно. Хотя следов много. Может, местные ездят через лес. Дорога широкая. А может, просто лесовозы наследили.

— Смотрите, — я показал вперёд. — Там огни.

Родин прищурился:

— Приехали.

Лес расступился, и мы выехали на поляну. Я увидел машины — скорая, несколько гражданских, три полицейских. Мигалки. Синие и красные вспышки резали глаза, отражались от стволов деревьев, создавали какой-то нереальный свет. Будто мы попали не в лес, а на съёмочную площадку.

Родин припарковался возле скорой. Я вышел из машины и сразу почувствовал запах — лес, прелая листва, влажная кора. И ещё что-то. Что-то неуловимое, отчего внутри похолодело.

Небо на востоке уже начинало светлеть, но в лесу было темно. Только мигалки давали свет — то синий, то красный.

Я присмотрелся. Белый автобус — наш, криминалисты. Серый видел впервые. Там люди что-то раскладывали, готовили оборудование. Баллисты, наверное.

Я вообще не из тех, кто лезет в чужие дела, но Быков учил: «Замечай всё. Даже то, что кажется мелочью. Из мелочей складывается картина». Я старался.

Часть леса была огорожена жёлтой лентой. Дальше, метрах в пятидесяти, виднелось дерево. Я не видел жертву, но знал — она там. И мой мозг уже рисовал картинки. Одна страшнее другой. Я гнал их, но они возвращались.

Место преступления окружили белой лентой. Там работали Наумов и Белова. Рядом стояла большая белая палатка криминалистов. Люди в масках, бахилах и защитных костюмах двигались медленно, осторожно. Будто боялись разбудить кого-то.

Будто я попал в лабораторию.

Недавно я был психологом в школе-интернате. Спокойная работа, дети, родительские собрания, отчёты. А сейчас я стою здесь, в лесу, и жду, когда можно будет подойти к телу убитой девушки.

Жизнь — странная штука.

— Костя! — голос Родина выдернул из мыслей. Он кивнул в сторону леса.

Я пошёл за ним. Ноги слегка подкашивались, но я старался не показывать этого. Мы прошли за ленту, направились к палатке. Вокруг кипела работа — один фотографировал, другой ползал по земле в поисках следов, третий обрабатывал стволы деревьев кисточкой.

Наумов заметил нас и пошёл навстречу. Лицо у него было уставшее, глаза красные. Он остановился в паре метров, стянул перчатки.

— Привет, ребята. Пока подходить нельзя, мы ещё не закончили.

— Жень, в двух словах, — попросил Родин.

Наумов вздохнул, собираясь с мыслями:

— Молодая девушка. Привязана к дереву.

— Документы? — перебил Родин.

— Нет. Ничего при себе не было. Она в одной кофте. На голове парик.

Родин нахмурился, но промолчал.

— Нашли несколько следов обуви, — продолжил Наумов. — Не охотника. Чёткие, не смазанные. Убийца уходил спокойно, не торопился. Кинологи пошли по следу, знаем направление. Но у дороги, по ту сторону леса, следы обрываются. Похоже, была машина. Но точно сказать не можем — в пять утра проезжали лесовозы. Дорога разбитая, на легковой не проехать.

— Что с ней? — спросил я тихо.

Наумов посмотрел на меня. И в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё похолодело. Он будто прикидывал — выдержу я или нет.

— Синяки на руках, — сказал он. — Серьёзно сопротивлялась. Множественные огнестрельные и колотые раны. Остальное сами увидите. Минут двадцать подождите.

— Понял, спасибо, — сказал Родин.

— Жесть, — выдохнул я.

— Поговорите с охотником, — добавил Наумов и, не прощаясь, развернулся и пошёл обратно.

— Пойдём, Костя, — Родин тронул меня за плечо.

Мы пошли к патрульным. Я старался не смотреть в сторону дерева, но краем глаза всё равно видел освещённое место. Лампы на высоких стойках горели ярко, заливали всё вокруг белым светом. Будто световик поработал, как в театре. Только спектакль здесь уже закончился. И финал был страшным.

Родин подошёл к патрульным. Те вытянулись, увидев его.

— Записывайте все номера машин, которые будут подъезжать, — сказал он жёстко. — Даже наших. Убийцу иногда тянет вернуться на место преступления. В журнал записывайте всех, кто заходит за ленту. Позвоните в отдел — нужны ещё кинологи и люди на осмотр местности. Объясните им, как сюда доехать. Всё понятно?

— Да, — ответили несколько голосов.

Я смотрел на Родина и думал: когда-нибудь и я так смогу. Отдавать приказы. Быть собранным. Не показывать, что внутри трясёт. Просто он опытный, умеет прятать.

— Что тут? — к нам подошёл Егор.

— Привет, — ответил я. — Сам ещё толком не видел. Молодая девушка убита.

Подошёл Родин:

— Костя, Егор, вы сейчас поговорите с охотником. Получите ответы на главные вопросы. Остальное я сам в участке продолжу. Охотник хоть и нашёл жертву, но он пока подозреваемый. Обращайте внимание на всё. Мне надо срочно позвонить. Дерзайте.

Мы с Егором переглянулись.

Допроса я не боялся. Наоборот, это было интересно — разговаривать с людьми, слушать их, пытаться всё узнать. Писать не люблю, но для этого есть диктофон.

***

Возле патрульной машины стоял мужчина. Лет пятьдесят. Коренастый, крепкий. В тёплом бушлате, резиновых сапогах. Лицо обветренное, руки большие, в мозолях. Борода густая, с проседью.

«Охотник, — подумал я. — Точно охотник. Таких не перепутаешь».

— Здравствуйте, — сказал я, подходя. — Пройдёмте в машину, поговорим.

Он кивнул и пошёл за мной. Молча. Только посмотрел внимательно — оценивающе. Я тоже молчал.

В автобусе было холодно. Дверца открыта — видно, кто-то забыл закрыть. Когда мы забрались внутрь, я попросил Егора закрыть.

— Я Константин Ветров, а это Егор Озеров, — начал я, доставая удостоверение. — Мы оперуполномоченные уголовного розыска.

Мужчина посмотрел на корочки, кивнул. Спокойно так, без лишних эмоций.

— С вашего разрешения, будем записывать разговор на диктофон, — я положил диктофон на приборную панель.

— Конечно, — голос у него был низкий, спокойный. Но я заметил, как он сжал руки на коленях. Переживает. Просто не показывает.

— Вы знаете, что заведомо ложные показания...

— Да знаю, — перебил он мягко.

Я убрал удостоверение:

— Представьтесь, пожалуйста.

— Алексей Багиров, — произнёс он уверенно, немного склонив голову.

— Это вы нашли жертву?

— Да, я, — коротко ответил он, взгляд оставался спокойным.

— В котором часу это было?

— В 5:21, — ответил Алексей, словно заранее подготовился.

— Откуда такая точность? — я удивился.

Он поднял на меня глаза. В них была усталость. И ещё что-то — то ли горечь, то ли сожаление.

— Знал, что спросят. Сразу на часы глянул. И в 102 позвонил.

Я кивнул. Редкая вещь — человек в такой ситуации думает головой. Обычно люди теряются, суетятся, забывают детали. А этот — нет.

— Что вы делали в лесу в такое время?

Он вздохнул, помолчал. Потом начал рассказывать. Голос ровный, но я чувствовал — внутри он переживает. Очень. Просто держится.

— Начну сначала. Мне вчера вечером позвонила бабушка одного парня. Сказала, что внук не пришёл домой. Попросила поискать. Я тогда у сестры был.

— Какой парень? Имя, фамилия?

— Денис Волков. Четырнадцать лет. Внук соседки.

— Во сколько это было?

— Около девяти вечера. Может, чуть позже.

Я кивнул, давая знак продолжать.

— Я его искал. По лесу ходил, кричал. Не нашёл. Пошёл домой. Вернулся около двенадцати, а он уже дома был. Сидел, бледный весь.

— Рассказал что-нибудь?

— Рассказал. Говорит, видел в лесу девушку в светлой кофте. Она убегала от парня. Я его успокоил, сказал, что утром сам всё проверю.

— А что мальчик делал в лесу? — спросил Егор.

Багиров повернулся к нему:

— Ко мне шёл. На лесопилку. Хотел сократить через лес. Думал, у меня смена. Хотел, чтобы я помог ему с деревом. Он увлекается, вырезает всякое.

— А других дорог нет?

— Есть, но дольше. Он хотел успеть до темноты. Думал, успеет. Не успел.

— Он часто так ходит?

— Бывает. Мы с ним иногда гуляем тут, с собакой. Он знает эти места.

Я помолчал. Потом спросил:

— Почему в полицию не позвонили вечером, после его слов?

Багиров посмотрел на меня долгим взглядом. И в этом взгляде я прочитал то, что сам часто чувствовал — неуверенность, сомнение, боязнь ошибиться.

— Сами понимаете, — сказал он тихо. — Ребёнок. Мало ли что покажется. Парочки сюда любят приезжать. Я думал — утра дождусь и проверю.

— Но не дождались?

— Не спалось. — Он развёл руками. — В пять встал и пошёл. Места здесь родные, — он обвёл рукой за окном. — Я здесь с собакой гуляю, грибы собираю. Каждую тропинку знаю. Собаку взял. Она меня и привела.

— А где собака сейчас?

— Домой отвёл, когда патрульных встречал. Я здесь недалеко живу.

— В первый раз, когда вышли искать, откуда шли?

— Из дома. Мы с Денисом и его бабушкой соседи.

— Адрес?

— Зелёная, 34/1. Дом разделён на две половины.

Я записал. Потом спросил:

— Вы по пути останавливались?

— Нет.

— Кого-то видели? Вас кто-то мог заметить?

— На улице — никого. Дальше лес — тоже никого. Пять утра, тишина.

— Что-то странное замечали? Свет, звуки, музыку?

— Нет.

— Фонарь с вами был?

— Да.

— Когда нашли жертву, что увидели?

Багиров замялся. В первый раз за весь разговор. Пальцы на руках сжались сильнее. Он отвёл глаза в сторону, будто не хотел вспоминать.

— Кровь, — сказал он. — Синяки. Одежда порвана. Она висела на дереве. Привязанная.

— Вы трогали её?

— Нет. Ближе чем на три метра не подходил.

— Как поняли, что она мертва?

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, что мне стало не по себе.

— Вы серьёзно? — спросил он. — Вы её видели?

— Ещё нет, — ответил Егор. — Там криминалисты работают.

— Вот, — Багиров вздохнул. — Когда увидите — поймёте. Там сомнений нет.

— Дождь шёл?

— Моросил немного. Но в лесу почти не чувствовалось.

Я выключил диктофон:

— На этом пока всё. Спасибо. Для дальнейших показаний пригласим вас в участок.

— Да, мне говорили, — он помялся. Потом посмотрел мне прямо в глаза: — Ребята, найдите его.

Я посмотрел на него. В горле что-то сжалось.

— Постараемся, — сказал я.

И в этот момент я понял, что верю ему. Не знаю почему. Просто верю. Слишком по-человечески он говорил, слишком искренне. Хотя стопроцентной гарантии нет никогда. Быков учил: «Доверяй, но проверяй. Каждый может оказаться тем, кого ты ищешь».

Мы вышли из машины. Пока разговаривали, небо окончательно посветлело. Лес уже не казался таким мрачным. Но запах — запах остался. Сырой, тяжелый, какой-то неправильный. Запах смерти.

— Надевайте бахилы, костюмы и маски! — крикнул Наумов от палатки.

Родин, который всё это время говорил по телефону, наконец подошёл к нам. Он уже был в защитном костюме, только маску держал в руке.

Я взял бахилы, комбинезон. Одеваясь, поймал себя на мысли: похоже на операционную. Только здесь не будут спасать жизнь. Здесь будут искать того, кто её отнял.

Респиратор лёг на лицо. Я затянул резинки, сделал вдох. Воздух пошёл через фильтр, с шипением. Моё собственное дыхание наполнило уши, стало громким, отчётливым. Оно звало меня вперёд. Туда, где под яркими лампами, за белой лентой, была она.

— Готов? — спросил Родин.

Я посмотрел в сторону дерева. Сердце колотилось где-то в горле. Руки слегка дрожали — от холода или от страха, сам не знал.

— Да, — сказал я.

И мы пошли.

Глава 3

Сначала я вижу только светлое пятно среди деревьев.

Лес стоит тихо, будто затаился. Утро только начинается, свет скользит между стволами, но не греет — скользит и теряется где-то в ветках, не долетая до земли. Воздух тяжёлый, сырой, пахнет прелой листвой и ещё чем-то холодным, неуютным. Даже шаги коллег тонут во мху — звуков почти нет. Тишина здесь какая-то своя, густая, будто лес специально притих, наблюдая за нами.

Я подхожу ближе.

На секунду внутри всё останавливается. Ни мыслей, ни слов. Только она и этот дуб.

Она привязана к старому дереву. Верёвки в трёх местах — шея, живот, ноги. Узлы затянуты туго, с чувством власти, без спешки. Запястья и щиколотки стянуты так, что кожа потемнела, почти чёрная стала под верёвкой. Ноги едва касаются земли — она будто стоит на цыпочках, хотя уже не стоит.

На ней светлый парик. Кривой, с неровной чёлкой — будто надевали второпях, но при этом зачем-то поправляли. Странно. Сквозь пряди видны пулевые отверстия. Я считаю про себя: раз, два, три. Три выстрела в голову.

Я смотрю на её лицо. Глаза приоткрыты, смотрят куда-то сквозь меня. В них ничего нет — только пустота. Но почему-то кажется, что она смотрит прямо в душу. От этого становится не по себе. Я отвожу взгляд, потом снова возвращаю — надо привыкать. Это моя работа теперь.

Справа, на ветке, белая лента — криминалисты отметили точку, откуда стреляли. Метров двадцать, может, чуть больше. Удобная дистанция. Стреляли прицельно, не наугад. Тот, кто держал оружие, умел с ним обращаться.

Она пыталась освободиться. Пыталась, когда поняла, что всё по-настоящему. Наверное, сначала не верила. Думала, попугают и отпустят. А когда верёвка затянулась, когда боль пришла — стало поздно.

Руки и ноги в синяках. Старые и свежие, одни уже желтеют, другие только налились синим. Её били не один раз. На ней только белая длинная кофта, пропитанная кровью, прилипла к коже, даже складок не видно.

У ног что-то рассыпано. Мелкое, светлое, похоже на крупу или песок. Я приседаю на корточки, всматриваясь. Пальцы сами тянутся потрогать, но я одёргиваю руку — нельзя. Частицы сухие, зернистые, похожи на манку. Или на что-то другое.

— Это эксперты? — спрашиваю тихо у Наумова. Голос звучит глухо, будто не мой.

— Нет, — качает головой. — Мы к земле не прикасались.

Значит, это было здесь. С самого начала. Лежало у её ног, пока она умирала. Или уже после.

Я выпрямляюсь. Колено хрустит — замёрз, пока сидел на корточках. Сырость пробирается под куртку, под рубашку, под кожу. Пытаюсь собрать картинку целиком.

Сначала борьба — вон там, где примята трава и сломаны ветки. Она отбивалась, может, даже царапалась. Потом её перетащили к дереву — следы на земле видны, если присмотреться. Связали. А выстрелили уже потом, когда она была мертва.

Крови почти нет. Если бы стреляли в живую, она бы хлестала, брызгала во все стороны. А тут — только пятна на кофте. Значит, сердце уже не билось. Остановилось само. Или её задушили? Но следов на шее не видно, только от верёвки, которой привязывали.

Зачем стрелять в мёртвую?

Этот вопрос застревает в голове и не отпускает. Ритуал? Контроль? Желание убедиться, что сделал всё правильно? Или просто хотел выстрелить.

— Костя, — Родин подходит тихо, кладёт руку на плечо. Я вздрагиваю — не слышал, как он подошёл. — Что скажешь?

Собираюсь с мыслями. Во рту сухо, язык как наждак. Делаю вдох, выдох. Надо говорить. Это моя работа.

— Это не спонтанно, — говорю. Голос хриплый, пришлось откашляться. — Всё продумано. Её удерживали какое-то время, может, несколько часов, может, больше. Связывали аккуратно, без суеты. Тот, кто это сделал, не паниковал. Он вообще, кажется, не способен паниковать.

— Основания? — Родин смотрит пристально, оценивающе.

— Узлы тугие, профессиональные. Дистанция удобная, даже слишком. Место выбрано так, чтобы не видно было с тропы. И борьба короткая. Она быстро поняла, что бесполезно, и сдалась. Или её привели в состояние, когда не сопротивляются.

— И ещё, — добавляю тише, почти шёпотом. — Выстрел уже после. Когда она не дышала. Зачем-то ему нужно было выстрелить именно в мёртвую.

— Парик, — продолжаю я. — Он тут не просто так. Не для имиджа. Это знак. Возможно, это часть его фантазии. Она, скорее всего, его мишень, поэтому так крепко связана. Похоже, он уже убивал. Бывший военный? Охотник? Боюсь, что он не новичок в этом деле. Быков говорил: если убийца оставляет «подпись» — парик, особый узел — он не прячется. Он приглашает нас в игру. Или просто ничего не боится.

Родин смотрит на меня. Молчит долго, секунд десять, которые тянутся как минуты. Потом переводит взгляд на тело.

— Егор, ты что скажешь? — обратился Родин к Озерову.

— Я согласен с Костей. Убийца точно знает лес. Жестокий. Слов нет.

Вижу, Егор едва сдерживает эмоции.

— Много следов борьбы — вот здесь, — показал Наумов место, находящееся в нескольких метрах от нас.

— Скорее всего, она умерла там, — добавил Наумов, подтвердив мои размышления.

— Всё, ребята, Саблин подъехал, — глядя в сторону дороги, сказал Наумов. — Значит, нам с Лерой пора уезжать. Работы много.

— Да, Женя, давай. Скоро тоже подъеду, — сказал Родин.

Наумов направился к бусу. Там ждала Валерия, опершись на капот и попивая чай.

— Александр Львович, а почему вы не были с нами на допросе? — спросил я.

— Я пока не увижу тело, не могу никаких выводов делать, — ответил Родин. — А вас отправил, чтобы опыта набирались. Тем более времени не было. Вы всё записали?

— Да, на диктофон.

— Хорошо, включишь в машине, как будем ехать.

Я кивнул.

— Ребята, оранжевый бус подъехал. Это репортёры. Быстро добрались. Костя, скажешь, что нашли труп в лесу. Ведётся следствие. Ничего лишнего, — сказал Родин.

— Хорошо, я вас понял.

— Я буду в машине, поедем в участок. Там нас ждёт сводка по пропавшим без вести. Надо срочно узнать, кто эта девушка.

— Понял, я постараюсь не задерживаться.

— Егор, а ты дождись людей, организуй поиски. Обыщите весь лес. Если что, сразу звони. Мы, как освободимся, подъедем, — скомандовал Родин.

— Сделаем, — ответил Егор.

— Александр Львович, а может, я здесь с Егором останусь?

— Нет, Костя, ты мне нужен в участке.

Родин направился к машине.

— Чтобы опыта набирались, понимаешь! — усмехнувшись, сказал я, глядя на Егора. — Ты заметил? Он теперь всё на нас перекладывает.

— Да. А ты против? — спросил Егор.

— Нет, я только рад. Он теперь начальник и должен заниматься другой работой.

— Да, Костя, скоро всё сами будем делать. Ладно, пойду спрошу у патрульных, когда подмога приедет. Ты идёшь?

— Я ещё минуту тут побуду.

Егор перевёл взгляд с меня на тело жертвы и обратно. Хотел что-то добавить, но передумал.

— Хорошо, — сказал он и направился к дороге.

Я слышал, как хрустят ветки под его ботинками — он уходил быстро, будто хотел оказаться как можно дальше от этого места. А я всё стоял.

Я снова посмотрел на несчастную жертву. «Мы обязаны его найти», — это обещание звучало во мне, но казалось нереальным. Найти того, кто сотворил этот ужас. Ещё раз взглянув на девушку, я обратил внимание на рваную рану на правой кисти. Нужно узнать мнение экспертов.

В мою сторону движется Саблин с несколькими ребятами. В руках у них носилки. «Скоро тебя увезут. Хватит тебе тут быть. Кто же ты? Как тебя зовут? Ты сейчас, наверное, где-то рядом? Видишь всё это со стороны и плачешь? Я его найду. Я обещаю сделать всё, что в моих силах. Чего бы мне это ни стоило», — мысленно обращаюсь я к несчастной и удивляюсь своим размышлениям. Странно, но я воспринимаю её живой. Не как изувеченное тело, привязанное к дереву, а как душу, которая наблюдает за происходящим где-то рядом.

— Пётр Михайлович, — обратился я к Саблину, как только он подошёл, — могу я закрыть ей глаза?

Саблин осмотрел её и разрешил. Я подошёл, осторожно коснулся её век и опустил их.

«Прощай», — мысленно произнёс я и направился к машинам.

До репортёров метров сорок, но дорога показалась вечной. Дважды чуть не споткнулся. Ноги будто ватные, не слушались совсем.

Подойдя к ленте, я увидел двух парней и девушку. Парни с камерами на плечах — один уже нацелился на место преступления, другой крутил головой, выискивая удачный ракурс. Девушка что-то быстро говорила в диктофон, оглядываясь по сторонам. На них синие стёганые жилетки — наверное, чтобы все видели: пресса, не подходи.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя.

Девушка обернулась, приветливо кивнула головой. Парни поздаровавшись опустили камеры.

— Константин Ветров, уголовный розыск, — я показал корочки.

— Анастасия Решетникова, «Вечерний Ростов», — она протянула удостоверение, я бегло посмотрел. — Это операторы, Саша и Денис.

— Ребята, понимаю вашу работу, но снимать можно только издалека. За ленту не заходить. Место преступления не светить. Договорились?

— Договорились, — кивнула Анастасия и включила диктофон. — Константин, что скажете для наших читателей?

— Сегодня утром найдено тело молодой девушки. Предположительно убийство.

— Кто нашёл?

— Местный житель. Выясняем обстоятельства.

— Как она погибла?

— Ведётся следствие. Детали пока не разглашаем.

Она помолчала секунду, потом спросила мягче:

— Константин, я понимаю, что вы не можете говорить всё. Но может, хоть что-то подскажете? Чтобы люди знали, на что обратить внимание. Мы всё равно будем писать, лучше пусть информация будет от вас.

Я посмотрел на неё. Глаза внимательные, но без наглости. Такие репортёры — толковые, они понимают границы, но и свою работу делают хорошо.

— Скажите так, — сказал я, подбирая слова. — Девушка, предположительно, лет двадцать — двадцать пять. Личность устанавливаем. Если кто-то из читателей знает что-то важное или видел что-то подозрительное в этом районе за последние сутки — пусть обращаются в полицию. Любая деталь может помочь.

— А приметы? Одежда? Внешность?

— Пока без примет. Установим личность — сообщим.

Она вздохнула, убрала блокнот.

— Ладно, спасибо. Я всё поняла. Ничего лишнего, только то, что можно.

Я кивнул, но про себя отметил: тяжёлое — это когда не знаешь имени того, кто это мог сделать.

— Спасибо за понимание, — сказал я.

Она повернулась к операторам:

— Ребята, снимите общий план — лес, машины. Без крупных планов места. И чтобы лента была в кадре, но не то, что за ней.

Парни переглянулись, подняли камеры. Снимали аккуратно, издалека — без лишних напоминаний, будто сразу поняли, что к чему.

Я отошёл. Другим журналистам ответил примерно то же: коротко, доброжелательно, но без деталей. Анастасия объяснила коллегам, что к чему — никто больше не лез с уточнениями.

Приближаясь к машине, чувствую — кто-то смотрит. Не оттуда, где журналисты. Из леса.

Перевожу взгляд. Тишина. Ветки качаются. Тени между стволами.

Никого.

Но ощущение осталось. Холодное, вязкое, под ложечкой.

Показалось?

Или нет…

Я поправил куртку, будто это могло помочь, и пошёл к машине, чувствуя спиной этот невидимый, тягучий взгляд.

Глава 4

Лес не отпускал. Даже когда мы отошли от поляны, даже когда сели в машину — он остался внутри, под кожей, холодным липким туманом. Я прислушивался к тишине, будто ждал, что она снова заговорит.

Место преступления постепенно пустело. Криминалисты грузили оборудование в фургон, и каждый звук — лязг металла, хлопок дверцы, приглушённые голоса — отдавался в висках. Саблин с ребятами, пристроившись у капота, курили, поглядывая на кромку леса. Лица у всех были одинаково отрешённые, будто каждый уже мысленно перелистнул эту страницу и живёт дальше. А я не мог. Перед глазами всё ещё стояло то, что мы нашли там, в глубине.

— Наумов! — окликнул Саблин своего друга эксперта, коренастого мужика в очках, который возился у багажника. — Обувь охотника не забудь! И одежду всю по пакетам, понял?

— Да делаю уже, — буркнул тот, не оборачиваясь. — И отпечатки снял, и следы обуви на грунте зафиксировал.

Я невольно улыбнулся. Наумов ворчит, но делает так, что комар носа не подточит. Хороший криминалист — половина успеха, говорил мне когда-то один старый опер. Сейчас я понимал, что он имел в виду.

Я направился к машине, где меня уже ждал Родин. Он сидел с каменным лицом, уставившись в одну точку на лобовом стекле, и только когда я открыл дверцу, моргнул, будто очнулся. Интересно, о чём он думал в этот момент? Прокручивал детали? Или просто давал себе минуту тишины перед долгим днём?

— Ну что? — спросил он, едва я захлопнул дверцу. Голос спокойный, будто мы обсуждали планы на вечер, но я уже начинал понимать: это его защитная броня. Слишком много всего пропускать через себя — можно сгореть. А Родин гореть не собирался.

— Как вы и просили. Сказал, что найдено тело девушки, предположительно, убийство.

— Хорошо, едем.

Глянув в боковое зеркало, я заметил патрульную машину с охотником на заднем сиденье. Она тронулась следом, как привязанная.

— А почему охотник не с нами? — удивился я.

— Домой, переодеться, — коротко ответил Родин. — Наумов всё снял. Подъедет позже.

Я кивнул, отметив про себя, что наши работают на совесть. Даже с охотника, который вроде как свидетель, а не подозреваемый, всё сняли по полной программе. Порядок.

Пока мы выбирались на грунтовку, я снова посмотрел на лес. Густой, высокий, труднопроходимый… Гиблое место, иначе не скажешь. Сквозь приоткрытое окно отчётливо тянуло серой — наверное, рядом болота. Здесь даже при свете дня чувствуешь себя словно в ловушке, а что говорить о промозглой ночи, когда деревья шепчутся у тебя над головой, а каждый шорох заставляет вздрагивать? Бедная девушка… Кто и какими посулами заманил её в эту глушь? Кто так надругался, по капельке выдавив из неё жизнь?

Я невольно прокручивал в голове её последние минуты. Шла сама или её несли? Сопротивлялась или была без сознания? Увидела убийцу или он напал со спины? Это не праздное любопытство — психолог во мне пытался понять механизм, мотивацию. Но пока было слишком мало данных. Только тело, привязанное к дереву, и лес, который ничего не расскажет.

Мысли невольно свернули на Марка. Тот день, когда я нашёл его в доме, тоже был полон загадок. Тогда я не смог найти убийцу. И теперь, глядя на этот лес, я чувствовал, что прошлое напоминает о себе. Не даёт забыть. И это новое дело пахло тем же — бессилием и необходимостью довести до конца то, что однажды не получилось.

Грунтовая дорога наконец вывела нас на трассу, и первые минут пять мы просто молчали. Говорить не хотелось — в голове царил тягучий хаос, который предстояло разобрать на составляющие. Я смотрел на мелькающие за окном столбы, на серое небо, на редкие машины, и постепенно внутри наступал порядок. Факты — отдельно. Эмоции — отдельно. Выводы — потом.

— Костя, включи запись вашего разговора с охотником, — прервал тишину Родин. Он слегка потёр переносицу — жест, который я уже начал замечать. Так он делал, когда уставал или когда нужно было предельно сосредоточиться.

Минут десять мы слушали допрос охотника. Я вслушивался в собственные вопросы и, к своему удивлению, почувствовал гордость: мы с Егором работали обстоятельно, цепко. Со стороны казалось, что говорят настоящие профи, способные расколоть любого. Мне даже понравилось, как звучал наш диалог, вот только мой собственный голос казался каким-то чужим, незнакомым и странным — будто говорил не я, а кто-то очень на меня похожий, но более уверенный, более жёсткий.

— Весьма неплохо, молодец, — Родин коротко глянул на меня, отрываясь от дороги. — Я знал, что могу на вас положиться.

Наступила пауза. Родин сбросил скорость, входя в крутой поворот, а я замер, не зная, что ответить на похвалу. Стало немного неловко. В такие моменты я всегда теряюсь — комплименты застают врасплох.

— Мы спешим, — продолжил он, выравнивая руль. — Нужно срочно установить личность жертвы. Отчёт судмедэксперта будет через два часа. А ещё начальник…

— Как через два часа? — перебил я, не скрывая удивления. — Мы же только что уехали, Саблин только тело забрал.

— Всё правильно. Два часа — и мы всё узнаем. Так мы и работаем, Костя. — Родин на мгновение повернул ко мне голову, и я увидел в его глазах что-то похожее на азарт. Не тот азарт, с которым охотник преследует зверя, а холодный, профессиональный — азарт шахматиста, который просчитывает партию на десять ходов вперёд. — Это дело особое. Запомни: первые двадцать четыре часа — главные. Если упустим время, считай, дело гиблое. Убийца, он тоже не спит, он заметает следы, придумывает алиби. А мы должны быть быстрее.

— Понял, — кивнул я.

И действительно понял. Не головой — нутром. В этом и была суть работы: не просто найти, а найти раньше, чем преступник успеет замести следы. Раньше, чем сотрутся улики. Раньше, чем память свидетелей начнёт подводить.

Подъехав к участку, мы с Родиным сразу поднялись к нам, в отдел по особо тяжким. Не успели мы войти, как Валерия уже протягивала Родину увесистый журнал учёта пропавших без вести. Движения у неё были резкие, деловые, без лишних слов, но я заметил, как она мельком, по-женски внимательно, окинула меня взглядом — цела ли одежда, нет ли грязи, всё ли в порядке.

Я хотел сказать «привет», но не стал — сейчас не до того. И всё равно внутри шевельнулось тепло: приятно, когда кто-то о тебе беспокоится, даже молча.

Когда Валерия не занята в лаборатории, она всегда помогает нам с бумагами. Сегодня она уже успела проштудировать журнал от корки до корки. Я посмотрел, как аккуратно её пальцы листают страницы, и подумал, что такие люди — как Валерия, как Наумов, как Саблин — это фундамент, на котором всё держится. Они не на виду, но без них ни один сыщик не раскрыл бы ни одного дела.

— Смотрите, — сказала она, ткнув пальцем в страницу. — Я тут подчеркнула одну фамилию. Приметы сходятся, пропала вчера. Подчёркиваю, если о пропавшем сильно беспокоятся. Мать звонила не меньше пяти раз. — Валерия говорила быстро, но чётко, и я поймал себя на мысли, что её голос действует успокаивающе. — Вот фото, — она развернула журнал к нам.

Мы с Родиным переглянулись. С пожелтевшей страницы на нас широко открытыми глазами смотрела молодая красивая брюнетка. Взгляд у неё был живой, дерзкий, будто она вот-вот рассмеётся. Будто вся жизнь была у неё впереди.

— Да, Лера, это она, — Родин опустил голову. На секунду мне показалось, что он сжал челюсть сильнее обычного.

Я сразу узнал её. Глаза: очень красивые, живые, такие не забываются. Да и родинка чуть выше правой брови не оставляла сомнений. Интересно, как она смеялась? Что любила? Кто ждал её дома? И почему, ну почему она пошла в тот лес?

— Лера, узнай адрес, — голос Родина звучал глухо. — Надо будет сообщить родителям. — Он сделал паузу, будто собираясь с силами. — И ещё: подготовь, пожалуйста, форму. Она в шкафу висит. Мне к Воронцову и к Саблину заскочить надо, сам не успею.

— Хорошо, — кивнула Валерия и тут же скрылась, только каблучки застучали по коридору.

— Костя, пойдём к Воронцову. Хотя нет, — он на мгновение задумался, и я увидел, как под глазами у него залегли тени. — Сходи-ка ты сперва пообедай.

— Александр Львович, какой обед? — искренне удивился я. — Сейчас точно не до этого. Кусок в горло не полезет.

— Ну, как знаешь. Тогда идём. Мне ещё пропуск тебе выписать надо.

— Какой пропуск? — насторожился я.

— Сейчас узнаешь.

Мы спустились на два этажа ниже и застыли у двери начальника. Воронцов был на приёме, и нам пришлось ждать минут пять. Я рассматривал старые грамоты на стене, пожелтевшие фотографии с задержаний, и думал о том, сколько же таких историй видели эти стены. Сколько отчаяния, сколько надежд, сколько слёз. И каждый раз нужно начинать сначала, будто это первое твоё дело.

— Можно вопрос? — тихо спросил я у Родина.

— Конечно, спрашивай, — он с любопытством посмотрел на меня.

— Зачем вам сейчас форма? К родителям?

— Да. Поедем сообщать. — Родин вздохнул. — Бывало, оденешься по гражданке, а родители не верят, думают — розыгрыш или мошенники. Потом перезванивают в отдел, перепроверяют. А так — сразу видно: человек при исполнении. Им же и так тяжело, зачем лишние сомнения?

— Понятно. Это правильно, — согласился я. Мне понравилось, что он об этом думает. Что для него родители погибшей — не просто строчка в протоколе, а люди, которым сейчас предстоит пережить самое страшное.

— Так, Воронцов идёт. Костя, ты посиди пока тут, а я сам с ним поговорю. Хотя нет, пойдём вместе.

В кабинете за широким столом сидел крепкий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти. В нём чувствовалась основательная, медвежья сила, но глаза были умные, цепкие.

— Здравствуйте, Роман Павлович, — сказал Родин.

— Здравствуйте, — добавил я.

Воронцов кивнул, перевёл взгляд с одного на другого.

— Что там у вас, ребята? — голос у него был под стать внешности — низкий, густой, будто из бочки. — У меня телефон разрывается. Рассказывайте подробно.

Роман Павлович слушал, не перебивая. Родин докладывал сухо, ёмко:

— Труп молодой девушки. Привязана к дереву, множественные ножевые ранения. После смерти — несколько контрольных выстрелов в голову. Был надет парик. Скорее всего, это часть инсценировки.

— Ясно. Пресса в курсе? — спросил Воронцов. Голос спокойный, но я заметил, как его пальцы сжали карандаш, лежащий на столе, — на секунду, потом отпустили.

— Да, «Вечёрка» там уже крутилась.

— Саша, ты берёшь это дело? — полковник посмотрел на Родина в упор.

— Да, — ответил тот коротко, но так, что стало ясно — вопросов нет.

— Отлично. Завтра я не смогу — уезжаю на похороны друга. — Воронцов на секунду замолчал, и в этом молчании было столько всего, что я невольно опустил глаза. — В понедельник утром на планёрке доложишь. — Он перевёл взгляд на меня: — Константин, вы, как помню, по профилированию?

— Всё верно, Роман Павлович, — ответил я.

Он кивнул и снова обратился к Родину:

— Номер какой берёшь?

— Четыреста седьмой.

— Бери. Всё, что нужно, бери. Люди нужны?

— Я уже обо всём позаботился.

— Лес надо проверить. Весь лес, Саша. Понимаешь? — Воронцов привстал, опираясь кулаками о стол. — Каждый овраг, каждую яму. Там может быть ещё что-то. Или кто-то.

— Конечно, Павлович. — Родин мельком глянул на часы. — Ладно пора идти. Ещё куча дел.

Когда мы вышли в коридор, Родин слегка придержал меня за локоть.

— У нас есть ещё немного времени до отчёта по вскрытию. Чтобы не терять его зря, идём в тир.

— Сейчас? — я опешил. После всего происходящего — в тир?

— А почему нет? — Родин пожал плечами. — Голова должна отдыхать. Иначе перегорит.

Я подумал, что ему действительно нужно сбросить напряжение, отключиться от того, что мы видели в лесу. Но зачем тогда ему я? Ладно, посмотрю, как он стреляет. Я ведь даже боевого оружия никогда в руках не держал, только пневматика дома была, да и то — по банкам во дворе, когда пацаном был.

— На проходной распишись, — скомандовал Родин, когда мы спустились.

— Я что… тоже буду стрелять?

— Да. Пора тебе оружие получить.

— Мне? — я, наверное, выглядел настолько растерянным, что он усмехнулся. Но усмешка была доброй, понимающей.

— Да. У тебя будет пропуск в тир. Всегда сможешь прийти, пострелять, если нужно будет разгрузить голову. — Он говорил это буднично, но я чувствовал заботу. Не показную, а настоящую. — А главное — у тебя должно быть оружие при себе. Мы многих будем допрашивать, мало ли что. Твоя безопасность — моё спокойствие. — Он уже почти убегал, но на секунду задержался, глянул мне в глаза: — Ты мне нужен живой и здоровый, понял?

— Понял, — только и смог выдохнуть я.

— Всё, увидимся у Саблина в два. Я на допрос, охотник уже подъехал. Тебе тут всё подскажут. Завтра получишь разрешение на ношение. Пока на резиновых пулях — для самообороны хватит. Всё, я пошёл.

И я остался один.

В руках у меня был пистолет. Тяжёлый, холодный, пахнущий металлом и машинным маслом. Впереди — мишень. Справа инструктор что-то терпеливо объяснял про хват и прицел, про то, как важно дышать, про плавный спуск курка. Но я уже не слышал. Я смотрел на этот кусок металла в своей руке и думал о том, какую силу он даёт. И какую ответственность.

Неужели тот, кто убил её, смотрел на свою жертву так же, как я сейчас смотрю на этот бумажный лист? Равнодушно, видя лишь цель? Холодно, рассчитывая траекторию? Но ведь там, в лесу, был не картонный круг, а живой человек из плоти и крови. Который дышал, боялся, надеялся, может быть, даже молил о пощаде… Интересно, он вообще видел в ней человека? Или только препятствие? Или развлечение? Или способ почувствовать себя богом?

Выстрел! Грохот ударил по ушам, отдался в висках, прокатился по позвоночнику. Снова! И снова! И снова!

После каждого выстрела в голове становилось чуть тише. Чуть спокойнее. Будто вместе с пулями я выпускал наружу то, что накопилось за этот день. Страх. Отвращение. Злость. Бессилие.

Когда мишень поплыла ко мне, я увидел, что справился неплохо. Кучно, в «яблочко». Инструктор одобрительно хмыкнул. Оказывается, это не так уж и трудно, когда перед тобой просто бумага. Когда не нужно смотреть в глаза.

Отстреляв четыре магазина, я вышел в коридор. В ушах звенело, в пальцах дрожь, на лбу выступила испарина. Я прислонился к стене и закрыл глаза.

Вот как это просто: одно движение пальцем — и обрывается чья-то жизнь. Так легко и так обыденно. От этой мысли по спине пробежал холодок. Страшно. Не сам выстрел — а то, как быстро привыкаешь к этой мысли. Как быстро перестаёшь видеть в мишени человека.

Я стоял в пустом коридоре и смотрел на свою ладонь. Всего лишь мышцы, сухожилия, кости. Одно нажатие. И кого-то не станет.

А если бы передо мной стоял тот, кто совершил это зверство в лесу, смог бы я выстрелить? Не в мишень, а в живого человека, который дышит, смотрит, может быть, даже улыбается? На мгновение я замер, прислушиваясь к себе. К своему страху. К своей злости. К своей боли.

Ответ пришёл сразу, даже не дав времени на сомнения: смог бы…

Я сдал оружие и пошёл в отдел. Дело не в том, смогу ли я. А в том — захочу ли, когда придёт время? Или это уже случилось сегодня, там, в лесу, когда я смотрел на неё и давал себе обещание найти того, кто это сделал?

Глава 5

Кабинет судмедэксперта находится в подвале нашего здания. Саблин часто к нам заходит, а вот мне в его кабинете бывать ещё не приходилось. Прошёл по длинному узкому коридору, стены здесь серые, холодные, смотреть тоскливо. Открыл тяжёлую металлическую дверь. Родин и Саблин уже о чём-то разговаривали.

— Это ты, Костя… Заходи быстрее, закрывай дверь, — голос у Саблина командный, но без лишнего шума.

Он похож на работника мясной лавки. Высокий, широкоплечий, грузный. На голову выше меня и килограммов сто пятьдесят, наверное, будет. Фартук тёмно-зелёный, резиновые перчатки — всё это добавляет ему колоритности. Он отошёл в сторону, и я увидел её. Девушка лежит на металлическом столе, накрытая белой простынёй. Теперь я знаю: её звали Аня.

— В общем, так… — голос Саблина вернул меня к реальности.

Я посмотрел на него и заметил, что этот, казалось бы, бесстрашный человек, тоже потрясён. На его обычно жизнерадостном, а сейчас как-то растерянном лице читалась горечь.

— Время смерти — примерно девять-одиннадцать часов вечера. Причина — внутреннее кровоизлияние от одного из ножевых ранений. Убийца нанёс ей четыре удара ножом справа, два слева и один со спины. Любой из них мог быть смертельным.

«Это просто ужас какой-то», — подумал я, но заставил себя слушать дальше.

— Ширина лезвия четыре сантиметра, нож без зазубрин. — Саблин говорил спокойно, но я видел, как он сжимает край стола. — Похоже на обычный кухонный нож из стандартного набора. По некоторым порезам видно, что хорошо наточен. Четыре пулевых ранения в голову — уже после смерти. Кровь не циркулировала, поэтому её мало. — Он перевёл дыхание. — На лодыжках, щиколотках и шее следы от верёвки. Ширина верёвки один сантиметр. Был защищённый половой акт. Синяки во влагалище и разрывы говорят, что она сопротивлялась, когда её насиловали. Судя по всему, насильник был один. Убийца выше неё — ссадины и синяки это подтверждают. Мышцы сковывает при нагрузках, если скрестить руки вверху, как щит. Либо она так защищалась, либо он тащил её, крепко держа за руки. Судя по трупным пятнам, тело перемещали после смерти.

Все замолчали. Тишина стояла тяжёлая.

— Впервые вижу такой ужас. Вернее, такую нечеловеческую жестокость, — медленно произнёс я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Саблин только головой покачал.

— Она не знала убийцу, — негромко добавил он.

— Почему вы так думаете? — спросил я.

— Понимаешь, Костя, — Саблин снял перчатку, потер лоб, будто пытался стереть увиденное. — Когда жертва защищается, у неё остаются защитные раны на руках. И у этой девушки их много. Если жертва знает своего убийцу, по моему опыту, она просто вытягивает руки вперёд, как бы просит остановиться. А здесь… — он развёл руками, и этого жеста было достаточно. — Но это только предположение. Ещё: ей вытерли лицо влажной тряпкой или салфеткой. Уже после, наверное, надели парик. Судя по фрагментам пищи в желудке, она ела примерно за три-четыре часа до смерти.

Родин нахмурился:

— Алкоголь?

— Токсикология ничего не показала. — Саблин тяжело опёрся о стол. — В общем, так, ребята. Плохо всё. Очень плохо.

— Что вы имеете в виду, Пётр Михалыч? — спросил я, хотя уже догадывался.

Саблин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Тот, кто это сделал, — он помедлил, — не человек.

Родин молча достал фотографию, что мы нашли в телефоне убитой, протянул Саблину.

— Это может быть наша жертва?

Саблин взял снимок, глянул и кивнул почти сразу. Видно было, что он хорошо изучил её лицо.

— Да. Это она.

Родин задумался, потом тронул меня за плечо:

— Костя, пойдём наверх, узнаем адрес девушки. Надо сообщить родителям. — Он обернулся к Саблину: — Михалыч, спасибо.

— Держите меня в курсе всего.

— Хорошо, но если что-то ещё найдёте, сразу звони, — сказал Родин. Они с Саблиным обменялись взглядами — понимающими и тяжёлыми.

Мы вышли в коридор.

— Я переоденусь, — сказал Родин, уже снимая пиджак на ходу. — А ты кофе нам возьми. С самого утра голова кругом идёт. Жди у центрального входа, я быстро.

— Понял, Александр Львович.

Мы направились к выходу. У меня немного кружилась голова, но я старался не показывать вида.

Подошёл к автомату с кофе. Передо мной стоял всего один человек, молодой парень в форме. Он взял свой стаканчик и отошёл, уткнувшись в телефон. Я нажал кнопки, подождал, пока автомат зашумит. Интересно, почему мы так любим этот напиток? Может, дело не в кофеине, а в самом ритуале: поднести тёплый стаканчик к губам, вдохнуть запах, сделать первый глоток и на секунду почувствовать, что всё под контролем. Кофеин бодрит, это правда. Но ещё он как будто собирает мысли в кучу. Когда пьёшь кофе, можно никуда не спешить, можно просто смотреть на пар, поднимающийся над стаканчиком, и думать о чём-то своём. Мне кофе помогает сосредоточиться, отогнать лишнее. Хотя, если честно, фруктовый чай я люблю больше: он мягче, ароматнее, под настроение можно выбрать. Жаль, здесь только чёрный и зелёный. А этих и в кабинете хватает.

Взял два стаканчика, вышел на улицу. Холодный ветер дунул в лицо, полы пиджака разлетелись, но я не обратил внимания. Хотелось просто постоять. Мимо проходили люди: весёлые, грустные, озабоченные, равнодушные — все спешили по своим делам. Входная дверь хлопала без конца, создавая свою музыку. И я снова провалился в мысли…

Вдруг захотелось дождя. Сильного, чтобы огромные капли падали на лицо, стекали по щекам и смывали всё это. Чтобы освежили, помогли забыть, отвлечься… Но дождя не было.

Вышел Родин, уже в форме, подошёл быстрым шагом.

— Замёрз? — спросил, забирая кофе.

— Нормально, — я пожал плечами. — Поехали?

Мы сели в машину. На заднем сиденье лежала моя куртка — я про неё совсем забыл. Поехали к родителям Ани. Я смотрел в окно и вдруг заметил, как изменился мир за это утро. Смотрю на людей, и все они кажутся подозрительными, у каждого свои секреты. Как нам найти убийцу? Им может быть кто угодно.

— Надеюсь, Наумов что-нибудь найдёт, — неожиданно для себя сказал я вслух.

— Найдём, Костя, — Родин ответил коротко, но в голосе его была уверенность.

— Как прошёл допрос охотника? — я повернулся к нему. — Это может быть он?

— Вряд ли, — Родин покачал головой. — Похоже, правду говорит. А вот мальчишку того, Волкова, надо проверить. — Он на секунду задумался. — Это точно не работа подростка. Но может, он что-то видел или знает. Я звонил Егору, пока наверху был. Волков пока не объявлялся.

Родин притормозил у домов, всматриваясь в номера.

— Костя, это какой?

— Двадцать первый, — ответил я, кивая на аккуратный забор.

— Приехали.

Родин отстегнул ремень и свернул к воротам. Дом ухоженный, сразу видно — хозяйка старается. На пороге появилась женщина в халате, встревоженная, смотрит прямо на нашу машину. Наверное, мама Ани.

— Костя, посиди в машине. Я один поговорю, двоих много будет, — сказал Родин, положив руку на дверцу.

Я кивнул. Он вышел, тихо закрыл дверцу. Через лобовое стекло я видел, как он подошёл к женщине, поговорил с ней несколько секунд и снял фуражку. Всё стало понятно. Мать пошатнулась, закрыла лицо руками и опустилась на колени прямо на крыльцо. Тут же выбежал молодой парень, наверное, брат. Следом вышел отец, поднял женщину за плечи и прижал к себе…

Я услышал звук, похожий на стон. Он сам вырвался из груди. Дышать стало трудно, огромный ком подкатил к горлу. Опустил голову, закрыл глаза. Душу разрывало на части.

Дверь машины открылась, Родин тяжело опустился на сиденье. Мы долго молчали. Я слышал только его дыхание и стук собственного сердца.

— Поехали, — наконец сказал он устало. — Время терять нельзя. Завтра сюда вернёмся. Сейчас родители не в том состоянии, чтобы говорить.

— Они знают, что с ней сделали? — тихо спросил я.

— Нет. Рано, — Родин покачал головой. — Потом скажем.

— Куда сейчас? — я посмотрел на него. — В лес?

— Да. Сначала на лесопилку заедем. Она тут, на окраине. Возьмём список и график работников.

Дорога до леса заняла бы минут двадцать. Надо переехать мост через Дон и дальше по трассе. Мысль о том, что Аню могли везти этим же путём, больно кольнула. Она тоже ехала по этому мосту, смотрела на воду… Понимала, что умрёт? Нет. Она думала, что спасётся. Она боец. Она защищалась.

Я приоткрыл окно. Свежий донской воздух ворвался в салон, немного разгоняя тяжёлые мысли.

Через полчаса были у большого ангара. Вокруг валялись доски, палки, тысячи поддонов стояли, накрытые полиэтиленом. Личных машин не видно, только огромные лесовозы и несколько погрузчиков.

— Суббота, — я вздохнул. — Наверное, никого.

— Пойду посмотрю, — сказал Родин без особой надежды и направился к проходной.

Я остался в машине. Вышел, прислонился к капоту. Ветер гонял по земле сухую траву и щепки. Минут через десять Родин вернулся, отряхнул пиджак от прилипшей пыли, сел в машину.

— Только сторож, — он потёр лицо ладонью. — Я бухгалтеру позвонил, сказала, что пришлёт списки. Завтра, наверное.

— Понятно.

Родин помолчал, глядя в одну точку перед собой. Потом медленно повернулся ко мне. Я сразу понял: что-то ещё.

— Костя, — начал он негромко. — Есть ещё кое-что.

— Что? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжалось.

— Егор звонил. — Родин сделал паузу. — Нашли человеческие останки. Неподалёку от нашей жертвы.

Повисла тишина. Такая, что слышно было, как ветер шуршит по крыше машины. Удивления не было. С того момента, как я увидел Аню на столе, внутри поселилось чувство, что мы столкнулись с чем-то большим и страшным. Что пришло зло.

— У нас маньяк? — спросил я прямо, глядя Родину в глаза.

Он молчал долго. Потом отвернулся, посмотрел на серое небо за окном, и тихо ответил:

— Надеюсь, что нет…

Глава 6

В лесу у жёлтой ленты нас поджидал Егор. Лицо у него было красное, обветренное — на таком ветру долго не простоишь. Изо рта вырывался пар, он тёр замёрзшие руки и переступал с ноги на ногу, пытаясь согреться. Родин посмотрел исподлобья, поджал губы и сочувственно покачал головой.

— Иди погрейся, ты весь красный, — сказал я Егору.

— Нет времени, Костя. Холодно сегодня, да ещё ветер. В лесу теплее, пойдёмте.

И мы пошли за ним вглубь. Ноги утопали в мокрых листьях, под подошвами хлюпало. Ветки то и дело цеплялись за куртки, будто не хотели пускать. Воздух здесь был другой — густой, тяжёлый, им было трудно дышать.

— Егор, рассказывай, — Родин остановился, прищурился.

Егор переступил с ноги на ногу, поёжился.

— Автобус пришёл. Человек тридцать. Все, кого смогли собрать.

— Как давно?

— Часа два назад.

Родин помолчал. Потом спросил, и в голосе уже не было терпения:

— Почему так долго?

Егор развёл руками, виновато глянул на начальника:

— Как всегда. Пока обзвонили, пока подъехали.

Родин глянул на часы — прикидывал, сколько у нас осталось, пока следы не остыли, пока свидетели не забыли, пока убийца не ушёл слишком далеко.

— Решили прочёсывать к северу от места преступления. Встали цепочкой, метрах в трёх-пяти друг от друга. Метров через пятьдесят наткнулись на останки, присыпанные листьями. Я сразу Наумову набрал, потом вам.

— Возле дерева?

— Нет. Просто под сломанными ветками лежали. Верёвок, одежды рядом не было. Вы, когда подъезжали, патрульных видели?

— Да, — ответил я.

— Это я поставил, чтобы никого не пускали. И три машины по периметру леса ещё стоят. А то несколько журналистов через лес пытались пробраться.

— Молодец, — кивнул Родин. — А мы только что от родителей жертвы.

— Вы уже знаете, кто она? — спросил Егор.

— Да, — ответил я.

И вдруг поймал себя на мысли, что сказал это слишком буднично. Словно речь шла о погоде или о планах на вечер. А ведь за этим коротким «да» стояла девушка, которая ещё вчера улыбалась, спорила, мечтала. Которая была чьей-то дочерью, сестрой и чьей-то любовью.

— Почти пришли.

Обойдя раскидистую сосну, мы увидели Наумова. Он стоял на коленях прямо на земле, низко склонившись над чем-то. Рядом двое в спецкостюмах маркировали останки, упаковывали в пластиковые пакеты и складывали в большой металлический ящик. На фоне жухлых листьев белели кости.

— Женя, что скажешь? — спросил Родин.

Наумов поднялся, стянул перчатки. Лицо уставшее, под глазами тени. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Несколько костей не хватает — видно, животные постарались. Но череп есть, в нём два пулевых. Расколот почти пополам. Калибр точно не наш, но сходство есть. У жертвы несколько сколов на костях — возможно, от ножа.

Тишина. Мы с Егором переглянулись. В этом взгляде было понимание, страх, злость.

— Это точно девушка? — спросил я.

— Да, по тазу и по черепу видно. Ещё нашли несколько фрагментов женской одежды.

— Женя, сегодня мы тут до победного, — обратился Родин к Наумову.

— Да, понимаю, — устало ответил тот.

— Через час-два стемнеет. Пора свет ставить.

Я посмотрел на часы: уже половина шестого. Осенью темнеет рано — не успеешь оглянуться, уже ночь. В лесу ночь наступает раньше, длится дольше и кажется чернее.

— Помощь нужна? — спросил я.

— Нет, нас шестеро, достаточно. Ещё трое там работают, — махнул он в сторону первого места преступления.

— Возле дерева ещё работают? — удивился Родин.

— Да, там Валерия и двое из лаборатории. Решили ещё раз проверить. Говорит, чутьё подсказывает, что могли что-то пропустить.

Родин кивнул. Чутью Валерии он доверял. В нашей работе чутьё — или есть, или нет. У неё было.

— Егор, поиски продолжаются?

— Да.

— Как стемнеет, отпускай всех. Пусть отдыхают. Завтра продолжим. На всю ночь перекроем подъезды к лесу. Так что патрульные пусть останутся.

— Понял.

Я тронул Родина за локоть. Он обернулся.

— Александр Львович, можно вас на минутку?

— Да, Костя.

— Утром, когда вы ушли, я задержался, чтобы ещё раз осмотреть жертву и окружение. Всё не могу понять, где она могла так разорвать правую кисть. На нож не похоже. Других таких ран я не увидел. Может, зацепилась где-то ещё… Там много следов и капель крови — я их даже на ветках заметил. Хотелось бы понять, как жертва передвигалась. Думаю, когда стемнеет, просветить всё ультрафиолетом. Возможно, поймём направление, откуда они пришли.

Родин посмотрел на меня. Потом на Наумова.

— Женя, ты слышал?

Наумов замер. Провёл ладонью по лицу — устало, тяжело, будто стирал невидимую пыль. Молчал несколько секунд, глядя куда-то в сторону, в темноту между деревьями. Я уже подумал, что он откажет — слишком много работы, слишком мало времени.

— Идея хорошая, — сказал наконец. — Понадобятся распылители. Лампы есть в машине. Мне тут ещё часа полтора — и займёмся.

— Отлично! Ну, Ветров, ты придумал, — усмехнулся Родин. Усмешка была не весёлой, а скорее одобрительной.

Я сам не ожидал, что Наумов согласится. В детективах видел, конечно, как кровь светится под лампами. Но чтобы в реальности, да ещё по моей просьбе… Стало немного не по себе. А вдруг ничего не выйдет? Вдруг дождь смыл всё, что можно было смыть?

В лесу стремительно темнело. Лёгкая дымка, едва заметная утром, постепенно превращалась в плотную пелену. Мимо нас в сторону машин прошёл эксперт, унося контейнер с останками. Ребята, помогавшие с поиском, уехали. Остались только мы, несколько патрульных машин да два буса криминалистов.

Пока Наумов был занят, мы помогли установить освещение по периметру и подошли ближе, наблюдая за людьми в белых костюмах, распыляющими люминол. Рядом со мной стоял Егор, Родин находился левее, рядом с Наумовым.

Стало заметно холоднее, но я не замечал этого. Я ждал. Внутри всё замерло в каком-то странном предчувствии.

— Всё! Мы готовы включать лампы! — наконец крикнул Наумов.

Я задержал дыхание. Сам не знаю почему.

Тёплый свет ламп погас. На несколько секунд стало совсем темно — только ветер шумел где-то в кронах, и где-то далеко, в глубине леса, тревожно вскрикнула птица. И в этой темноте я вдруг отчётливо понял: сейчас увижу то, что не должен был видеть никто. То, что осталось только у неё в памяти. И у него.

А потом включили ультрафиолет.

Фиолетовое, неживое, холодное излучение залило всё вокруг. Понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли. Я ждал киношной картинки — чтобы всё светилось ярко, как в голливудских фильмах, чтобы можно было ткнуть пальцем и сказать: «Вот здесь, вот тут проходил убийца».

А увидел другое.

Меня передёрнуло.

Люминол светился неровно, пятнами — там, где земля впитала кровь. На ветках — брызги, похожие на пунктирную линию. Кривая, рваная. Кое-где свечение было таким слабым, что приходилось вглядываться, щуриться, чтобы понять — есть там что-то или просто игра света.

И это было страшнее любого кино. Не эффектная картинка для вечерних новостей. А просто грязь. Лесная грязь, смешанная с тем, что было человеком. С тем, что несколько часов назад было тёплой, алой, живой кровью.

— Ну, Костя, что скажешь? — голос Родина вырвал из оцепенения.

Я сглотнул. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Это место светится больше всего. — Я показал рукой. Голос чуть дрожал, но я старался держать его ровно. — Жертва умерла прямо тут. Он стоял и смотрел, как она истекает кровью.

Родин не проронил ни слова. Ждал.

— Свечение на ветках — здесь он наносил удары. А к дереву… — я перевёл дыхание, — к дереву её привязали уже мёртвую. Видите? Следов крови, ведущих к стволу, нет.

Наумов подошёл ближе, присел на корточки, всмотрелся.

— Согласен, — сказал он тихо. — По тому, где именно разбрызгана кровь, можно понять, откуда они пришли. Мы правильно выбрали направление. След протектора, который нашли, — скорее всего, машина убийцы.

Егор стоял бледный. Даже в этом фиолетовом свете было видно, как посерело его лицо. Родин смотрел в пустоту стеклянным взглядом — я уже начинал понимать, что это его способ справляться. Отключаться на несколько секунд, чтобы потом включиться снова, холодным и собранным.

— На убийце точно осталась кровь жертвы… В автомобиле тоже. Его надо срочно найти! — сказал он.

— Евгений, где жертва могла так руку поранить? — спросил я у Наумова. — Вы видели: у неё кисть повреждена. Если бы она, пытаясь защититься, схватила рукой нож убийцы, а он, вырывая, порезал её, рана была бы ровная, так?

— Это не нож. Рваная рана. Как будто за крючок. Это больше к Саблину.

Я представил, как это могло быть. Темнота, страх, она хватается за что-то в машине, пытается вырваться, а рука натыкается на острый металл. Или он сам прижимает её к чему-то, специально, чтобы сделать больнее.

Родин выдохнул — шумно, со свистом. Так тяжело выдыхают люди, которые понимают, что впереди долгая ночь, а за ней — ещё более долгий день. Постоял секунду, глядя в темноту. Потом сказал глухо:

— Всё, ребята, сворачиваемся. Всем домой. Завтра тяжёлый день.

Наумов молча кивнул, отвернулся, начал стягивать перчатки. Я заметил, как дрожат его пальцы — то ли от холода, то ли от усталости.

— Женя, сами справитесь? — спросил Родин.

— Да, — коротко ответил Наумов, не оборачиваясь. — Езжай.

Родин повернулся к Егору. Тот стоял, сунув руки в карманы, глядя под ноги.

— Егор, подбросишь Костю? У меня ещё дела.

Егор поднял голову, моргнул, будто очнулся.

— Да, конечно. Нам по пути.

Родин глянул на часы, прикидывая что-то.

— Во сколько утром продолжите?

— К девяти, — ответил Егор. — Как раз рассветёт.

— Люди нужны?

Егор пожал плечами:

— Я звонил днём. Сказали, бюджет не резиновый.

Родин усмехнулся уголком рта — без радости, скорее устало.

— Не переживай, людей дадим. Столько, сколько надо. Воронцов обещал.

— Понял, — кивнул Егор.

Родин перевёл взгляд на меня:

— А мы завтра с Костей с утра к родителям. Ещё надо с близкими поговорить. И срочно с парнишкой, про которого говорил охотник. Как там его? Волков?

Я кивнул:

— Заедем сегодня, если объявился.

— Хорошо. — Родин хлопнул меня по плечу — устало, почти невесомо. — Помогите тут собрать — и по домам.

Он развернулся и пошёл к своей машине, чуть ссутулившись. Свет фар выхватил его силуэт на секунду — и снова спрятал в темноте.

В свете фар мы переносили лампы, стойки, удлинители. Вот и генератор погрузили.

— Евгений, мы всё. Чем-то ещё помочь? — спросил я.

— Нет, ребята, всё. Спасибо. Езжайте.

Мы с Егором сели в машину. Несколько минут ехали по разбитой лесовозами дороге молча. Вскоре в свете фар показался бревенчатый дом охотника. На веранде горел свет. Постучавшись, мы услышали шаги.

— Кто там? — спросил настороженный пожилой женский голос.

— Полиция, откройте, пожалуйста.

Долго щёлкал замок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели — полное лицо в очках, съехавших на самый кончик носа. Женщина близоруко щурилась, вглядываясь в наши удостоверения. Одна рука держалась за дверной косяк, пальцы чуть подрагивали — то ли от возраста, то ли от волнения.

— Скажите, Денис Волков тут проживает?

— Да, это мой внук. Я знаю, что произошло в лесу — мне рассказал Алексей, охотник. Денис дома, недавно уснул. Он сильно напуган. Я к нему сейчас не пущу, пусть ребёнок поспит. Приходите завтра.

— Вы же понимаете ситуацию? Почему нам не сообщили? — спросил я, стараясь говорить мягко, но настойчиво.

Бабушка вздохнула, поправила очки. Рука на косяке сжалась крепче.

— Чтобы его по участку таскали? Не надо мне такого! — голос её сорвался на шёпот, потом снова окреп. — Он ничего не сделал! Хотите поговорить — приезжайте завтра с утра. Ребята, не надо его в милицию! Ему нельзя волноваться, у него сердце слабое.

— Хорошо. Нам надо зайти и убедиться, что Денис дома и с ним всё в порядке.

— Заходите, только тихонько! Вторая дверь справа, — сказала бабушка, открывая дверь.

Я прошёл внутрь. В доме пахло пирогами и ещё чем-то тёплым, домашним, от чего вдруг защемило внутри. Тихонько приоткрыв дверь, увидел мальчишку лет двенадцати, накрытого тёплым одеялом. Рядом на тумбочке лежали очки. Лицо спокойное, детское. Конечно, он угрозы не представляет. Никакой.

Что же ты увидел…

Мы вышли, попрощались и направились к машине.

— Егор, даже не спрашивай, — сказал я, когда мы сели в машину. — Я не знаю, как поступать. Это же ребёнок.

Егор повернул ключ зажигания, но не тронулся с места. Посмотрел на меня устало.

— Всё правильно, — сказал он. — Пусть отдохнёт. Завтра ты сюда сам подъедешь — у меня поисковой отряд.

— Я знаю. — Я откинулся на спинку сиденья. — Мне с детьми не впервой.

Егор кивнул, включил передачу, и мы выехали на дорогу.

Спустя полчаса я уже был дома. Хотелось просто упасть на кровать и провалиться в сон, забыть этот день, стереть его из памяти. Но я знал — не получится.

Прошёл в комнату. В аквариуме тихо шевелили плавниками гуппи. Сомики лежали на дне, уткнувшись носами в стекло. Смотрели на меня своими круглыми глазами и молчали. Хорошо им — они не знают, что такое убийство в лесу. Не знают, что такое жёлтая лента и фиолетовый свет. Они просто живут в своей воде и плавают по кругу.

Я постоял минуту, глядя, как они медленно двигаются в толще воды. Пузырьки воздуха поднимались от фильтра к поверхности, лопались, и на их месте появлялись новые. Бесконечный круговорот. А за окном — другой круговорот. Тоже бесконечный. Только страшный.

А потом — темнота. Без снов. Без картинок. Просто пустота.

Где-то там, в лесу, остались ленты, метки, запах сырости и смерти. И две женщины, которые уже никогда не увидят рассвет.

Глава 7

Будильник вырвал из сна, в котором я снова продирался сквозь лес. В комнате серо — тучи за окном висят низко, хоть рукой достань. Полежал минуту, пытаясь понять: выспался или нет? Судя по тяжести в голове — нет.

В участок заехал на двадцать минут — забрать распечатки по ориентировкам, которые Валерия оставила на вахте. Сказала, что сверху ещё пришлют людей, если что. Я кивнул, хотя не слушал. Мысли уже были у дома охотника. Сегодня я должен поговорить с мальчишкой, который видел то, чего видеть не должен.

Купил по дороге берлинеров, колы, фанты. И, подумав, заехал в заправскую кофейню за горячим шоколадом. Пацану холодное ни к чему. Да и вообще — кто знает, что он любит. Пусть будет выбор.

Город спал, поэтому, держа небольшую скорость, я проехал по всем зелёным. Осеннее солнце слабым теплом ложилось на руки. Этот свет казался праздничным по сравнению с тем, вчерашним — умертвенным, фиолетовым, под которым всё выглядело как снимок в рентген-кабинете. Тот свет не предвещал, он констатировал. А этот — просто грел. И от этого становилось немного легче.

Притормозил у калитки, заметил в окне знакомый силуэт. Бабушка Дениса ждала. Так когда-то и моя бабушка, сидя у окошка, встречала меня…

Припарковался, направился к дому. Выскочившая из-за угла овчарка ринулась ко мне с глухим лаем — низким, раскатистым, от которого внутри всё сжалось. Я испуганно захлопнул перед собой калитку. Бабушка в окне улыбнулась и встала.

— Джек, ну-ка, кыш! — грозно приказала собаке бабушка, выйдя на крыльцо. — А вы, дружочек, заходите, не бойтесь, он не укусит. Это очень умный и хороший пёс.

Тут из-за угла появился охотник:

— Джек, ко мне! Доброе утро всем!

— Здравствуйте! — ответил я, открыв калитку.

— Простите, что не позвонил вчера. Я не знал, что Денис дома. Сам замёрз за день. Проснулся, а был уже час ночи.

— Всё в порядке. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо! Смотрю, у вас там движ, — кивнул он в сторону леса. — С утра автобус с людьми проехал, машины. Видно, лес решили прочесать.

Я промолчал. Он не стал лезть, только в глазах мелькнуло что-то — то ли обида, то ли усталость.

— Я не лезу, — добавил Алексей. — Но если помощь нужна, я этот лес как свои пять пальцев знаю. Каждую тропку. Мало ли, забредете куда или дорогу показать.

— Спасибо. Пока кроме сотрудников никому нельзя.

— Понимаю.

— Но предложение принимаю. Давайте я запишу ваш номер, и, когда освобожусь, мы подъедем вместе ещё раз туда.

— Хорошо, звоните. Я дома весь день, дрова рублю.

— Товарищ милиционер, вы идёте? — позвала бабушка.

— Да, сейчас.

Я попрощался с охотником и направился в дом.

— Тук-тук, можно?

— Проходите, — отозвалась бабушка.

В доме пахло сушёными травами и старым деревом — тёплый, уютный запах, от которого вдруг защемило в груди. Так пахло у моей бабушки, когда я приезжал к ней на каникулы. Целую вечность назад.

На кухне за столом сидел Денис и пил чай с бутербродом. Увидев меня, чуть смутился, но вида не подал.

— Будете чай? Кушать хотите? — спросила бабушка.

— Нет, спасибо, я только из дома.

— Мой чай вы обязаны попробовать! — сказала она с такой интонацией, что отказаться было невозможно.

— Ну раз так, — я сел к столу. — Привет, Денис!

— Здравствуйте! — отложив бутерброд, ответил парень.

— Кушай, кушай. Я тоже составлю тебе компанию. Сейчас чаёк попьём, а потом и поговорим.

Пока чай остывал, мы с бабушкой прошли в зал.

— Слушаю вас, — сказала Елизавета Сергеевна, усаживаясь в старое кресло.

— Я хочу прогуляться с Денисом. Недалеко, возле дома. Там лавочка у колонки. Дома он будет стесняться, а так поговорим спокойно. Каждая мелочь важна.

— Ну раз так, — вздохнула бабушка, поправила очки. — Только недолго. И вы уж поаккуратнее с ним.

— Спасибо вам большое за понимание.

— Вы уж поаккуратнее с ним, — повторила она, и в голосе её дрожь пробилась сквозь напускную строгость. — Он у меня матёрый только с виду. А так — ребёнок ещё. Мать у него рано умерла, отец на вахте, на Севере. Видятся раз в полгода, если повезёт. Я одна с ним. А он, как назло, в тот лес и попёрся.

— Всё будет хорошо, — сказал я, и сам не знал, вру или нет.

Мы вернулись на кухню. Денис смотрел в телефон, постукивая пальцем по экрану.

— Так, я тут пока полы протру. Денис, пройдите на улицу. Погожий денёк.

— Хорошо, бабушка.

— И телефон дома оставь.

— Да, бабуль.

Он положил телефон на стол, поднялся. Мы вышли. В углу двора стоял велосипед — новенький, блестящий.

— Твой велик? Сколько передач?

— Двадцать четыре.

— Круто! А у меня в детстве «Аист» был. Знаешь такой?

— Конечно. У меня тоже был. А этот подарили почти год назад, на четырнадцать лет.

— Здорово!

Мы вышли за калитку. Я открыл машину, показал пакет.

— Что любишь? Есть горячий шоколад и берлинеры. Это булочки с джемом.

— А колу можно?

— Бери. И эмэмдэмс.

— Спасибо! — он взял банку, повертел в руках, но открывать не стал.

— На обратном пути заберёшь остальное.

Мы медленно пошли в конец улицы. Денис смотрел под ноги, обходил лужи, иногда поднимал голову и щурился на солнце. Я краем глаза разглядывал его — обычный парень, очки, чуть сутулится. Но в глазах что-то есть. Не детское.

— Тебе четырнадцать, правильно? В каком классе?

— Да. В седьмом должен быть, но из-за зрения год потерял. Лечился…

Он замолчал, засунул руки в карманы. Я не торопил.

Мы сели на скамейку. Денис откинулся на спинку, посмотрел куда-то вдаль, через лес.

— Красиво здесь, правда? — сказал я тихо. — Лес вокруг…

— Да. А когда колу пить можно?

Он усмехнулся, достал банку из кармана куртки.

— Хочешь сейчас? Она холодная.

— Я всегда пью холодную. А бабушка дома не разрешает газировку, только компоты.

— Тогда открывай.

Он щёлкнул ключом, сделал глоток, зажмурился от удовольствия. И вдруг, не открывая глаз, спросил:

— Вы хотите знать, что я видел?

Я на секунду завис. Не ожидал, что он сам начнёт.

— Не бойтесь меня спрашивать, — он открыл глаза, посмотрел на меня спокойно. — Я уже многое повидал.

Он сказал это так ровно, что мне стало не по себе. В свои четырнадцать так не говорят. Если говорят — значит, правда видел что-то.

— Тогда поговорим как взрослые, — я повернулся к нему, сцепил пальцы на колене. — Расскажи всё с самого начала, а потом я задам вопросы. И я должен записать разговор.

— Хорошо.

Я включил диктофон, положил его на скамейку между нами. Денис вздохнул, помолчал секунду, глядя на экран телефона в моей руке. Потом начал говорить, и голос его стал другим — тише, спокойнее, будто он рассказывал не мне, а самому себе.

— Я вышел из дома примерно в пять вечера, хотел пойти на лесопилку. Там дядя Лёша работает сторожем. Я иногда к нему прихожу. Мне нужно было табуретку на кухню сделать, хотел, чтобы он помог. Дяди Лёши дома не было, я и пошёл к нему на работу. Решил идти через лес. Вот этой дорогой, — он показал рукой. — Там минут тридцать. Пришёл на лесопилку, но смена была не его. Пошёл домой той же дорогой. В лесу не так ветрено. Шёл не по дороге — она пыльная, а по лесу, вдоль неё. Уже темнело. Увидел машину. За метров пятьдесят до меня она повернула к лесу. Вдруг из машины в одной кофточке выбежала девушка, и кто-то погнался за ней. Я испугался, спрятался за деревом. Там небольшой овраг. Я затих. Решил посмотреть, но поскользнулся и потерял очки. А у меня инвалидность по зрению. Я не мог найти очки и ждал, пока машина уедет. Было темно. Просидел там часа два. Потом включил фонарик на телефоне, с трудом нашёл очки и пошёл домой. Шёл сильный дождь. Весь промок. Вернулся примерно в одиннадцать. Бабушка волновалась. Я ей сразу всё рассказал. Позже заглянул дядя Лёша — оказывается, он всё это время искал меня. Это бабушка развела панику. Мы и ему рассказали. Он сказал, что утром проверит и, если что, сообщит в полицию. На следующий день я поехал на соревнования по шахматам. Не мог пропустить. Я из восьми сильнейших. Третье место занял. Приехал домой к семи вечера, поел и лёг спать.

— Третье? Молодец! — я выдержал паузу, давая ему перевести дыхание. — В лесу ты всё правильно сделал. Теперь давай вспомним детали. Какого цвета машина?

Он нахмурился, потёр переносицу, задумался.

— Тёмного, наверное. Но не точно. Темно было, свет фар слепил, а потом она за деревья свернула.

— Большая или маленькая? Наклейки, надписи?

— Похоже, джип. Наклеек не видел.

— Девушка выбежала, когда машина остановилась?

— Да. Машина повернула, она выбежала, и за ней погнались. Я спрятался и больше не видел.

Он замолчал, сжал банку с колой так, что пластик хрустнул.

— Ты говорил, хотел выглянуть?

— Да, но соскользнул в овраг и потерял очки. Боялся, что услышат. Просто сидел и ждал.

— Что слышал? Крики, разговоры?

— Сначала хруст веток. Потом пару слов девушки, не разобрал. Ругались, похоже. Плохо слышно — машина работала, заведена была, но фары выключены.

— Двигатель слышно было?

— Да. У дяди Лёши дизель, он похоже работает.

— Музыка играла?

— Нет.

— А дальше?

— Потом тишина. Только двигатель. Я думал, уедут сейчас. А потом выстрелы.

Он перевёл дыхание, глядя себе под ноги.

— Сколько?

— Четыре, может, пять.

— Из ружья?

— Мы с дядей Лёшей охотимся иногда. Звук громкий был.

— Понял. А потом?

— Через несколько минут после стрельбы я выглянул. Сквозь деревья свет фар увидел. Ещё минут через десять машина уехала.

— Обратно той же дорогой?

— Да. Хотя, как по мне, через лесопилку на трассу быстрее. Потом я очки нашёл и домой пошёл.

— В лес не заходил? Не смотрел, что там?

Он покачал головой, не поднимая глаз.

— Нет. Побежал домой. Боялся снова очки потерять.

— Ещё что-то? Любая мелочь.

— Это всё.

Он замолчал, сделал ещё глоток колы, но уже не жмурился. Просто пил, глядя в пустоту.

Я помолчал, давая ему время. Потом сказал:

— Молодец. Всё правильно сделал. — Я старался не показать, что информации мало. Джип, дизель, ружьё. Мало, но хоть что-то. И ещё я подумал: странно он рассказывал. Спокойно, почти без эмоций. Так рассказывают те, кто уже пережил что-то страшное раньше. Или те, кто ещё не до конца осознал. Не поймёшь. — Денис, ты взрослый парень и понимаешь: про это никому нельзя рассказывать.

— Да, я понимаю, — он наконец поднял глаза.

— Если что-то вспомнишь, вот мой номер, — я протянул визитку. — Спасибо тебе!

— Спасибо вам за колу! — он улыбнулся, и на секунду стал обычным подростком.

— И ещё… Я вчера забыл дяде Лёше сказать про выстрелы.

— Не думай об этом. Ты всё сделал правильно.

— Ну тогда ок… — он опустил голову.

— Идём, бабушка уже у калитки стоит.

Я допил остывший чай, мы вернулись. Я отдал Денису пакет со сладостями, поблагодарил Елизавету Сергеевну и поехал к родителям Ани.

Вспомнился вчерашний визит: мама со скрещёнными на груди руками, будто удерживающими готовое разорваться сердце, сдерживающий слёзы отец, растерянный брат. Как они провели ночь? Как можно спать, зная, что дочь никогда не придёт домой? Как можно умываться, есть, разговаривать, когда внутри — чёрная дыра?

Я гнал эти мысли — они мешали работе. Но они возвращались. Снова и снова.

Подъезжая, увидел Родина. Он стоял недалеко от дома, прислонившись к капоту своей машины. Рядом Наумов курил, пуская дым в сторону и щурясь от ветра. Я притормозил, вышел, подошёл.

— Привет, Костя! — Родин выпрямился, окинул меня взглядом — оценил, в порядке ли.

— Здравствуйте!

Наумов молча кивнул, стряхнул пепел на землю. Вид у него был уставший — под глазами тени, воротник куртки поднят до подбородка. Он явно не спал.

— Егор сказал, ты к мальчику поехал, — Родин достал из кармана телефон, мельком глянул на экран, убрал обратно.

— Да. Я запись скину.

— Хорошо. Он что-то видел?

— Да. Джип, дизель, выстрелы. Подробности на записи.

Родин кивнул, переглянулся с Наумовым. Тот затянулся в последний раз, бросил окурок, придавил ботинком.

— Ладно, работаем. Костя, сначала я задам пару вопросов родителям. Потом ты. И осмотри комнату. Часто жертвы знают убийц, будь внимателен.

Мы вошли. В гостиной за столом сидели брат и отец. Мама спустилась позже. За одну ночь они изменились. Потухший взгляд матери, сгорбленные плечи отца, серьёзность брата — всё это читалось без слов. Наумов прошёл в комнату Ани.

— Я Александр Родин. А это Константин Ветров. Уголовный розыск.

— Вы нашли, кто убил Аню? — спросил брат. В голосе — надежда и отчаяние одновременно.

— Виталик, потом, — остановил его отец. Но сделал это мягко, без злости.

— Виталий, мы делаем всё возможное. Сейчас зададим несколько вопросов. Спасибо, что приняли. Ещё раз соболезную. Мы коротко. Пару вопросов и осмотрим комнату Анны.

Отец кивнул, мать чуть заметно мотнула головой. Она смотрела куда-то в одну точку, и мне показалось, что она вообще не здесь.

— Когда последний раз вы видели Аню?

— В пятницу я была дома, — начала мать. Голос звучал глухо, как из пустоты. — Аня и Виталик были со мной. Муж до девяти на работе. Пообедали часа в четыре, Аня начала собираться на работу. Я занималась делами. Часов в пять, может, в половине шестого Аня сказала, что ей пора. Я предложила шапку взять — холодно. «Хорошо, мамочка!» — ответила, повертелась у зеркала и побежала. Послушная она у меня… была.

Она заплакала. Беззвучно, просто слёзы потекли по щекам. Отец взял её за руку, сжал.

— Как она обычно добиралась на работу?

— На автобусе. Иногда я её завожу, иногда её бывший, — вмешался брат.

— Почему бывший?

— Это её парень. Виталик просто с ним не дружит.

— Если бы я её отвёз, она была бы жива! Я виноват! — брат стукнул кулаком по столу, и все вздрогнули.

— Виталик, возьми себя в руки, — строго сказал отец. Но в его голосе я услышал не только строгость, но и боль.

— Ничего подозрительного не замечали? Может, тревожило что?

— Да нет. Работа, обычные дела, — вытирая слёзы, ответила мама.

— Враги, недоброжелатели?

Родители переглянулись. Мать машинально взяла со стола чашку — пустую, наверное, ещё со вчерашнего дня — и сжала её в ладонях, будто пыталась согреться. Пожала плечами. Отец открыл рот, закрыл, потом покачал головой.

— Вроде нет. Добрая, весёлая девочка. Врагов не было.

Пауза затянулась. Отец держал жену за руку и молчал. Он смотрел в пол, и я понял — ему нечего сказать. Он просто был здесь. Просто держал её руку. И это было важнее любых слов.

— Пойду в комнату, — сказал я Родину.

— Давай.

Я вышел в коридор. Комната Ани была чистой, аккуратной. Кровать, шкаф, тумбочка. На полке — засушенные цветы. На столе — тетради, ручки, раскрытая книга вверх корешком, будто она только что вышла и собиралась вернуться. Уютно. Видно, хорошая девушка. Наумов что-то искал в тумбочке, двигал вещи, щурился. В контейнере лежали ноутбук, заколки, записная книжка — наверное, дневник.

Я не стал мешать, вышел в коридор. Заметил включённый компьютер брата. На весь экран — его страница в соцсетях. В углу появлялись сообщения: «соболезную», «держись», «мы с тобой». Все скорбили о его сестре.

Я вернулся в гостиную.

— Скажите, когда можно будет взглянуть на дочь? — с дрожью спросила мать. Она смотрела на Родина с такой надеждой, что у меня внутри всё перевернулось.

— Завтра точно нет. Давайте во вторник утром.

— Хорошо, — обречённо ответила она. Глаза пустые. Она кивнула, но я понял — она не слышит. Она просто кивает, потому что надо.

— У меня всё, — сказал Наумов, появившись в дверях, и вышел на крыльцо.

Мне тоже захотелось на воздух. В этой комнате было тяжело дышать.

— И нам пора, — сказал Родин, поднимаясь. — Я наберу, скажу, во сколько подъехать во вторник.

— Спасибо, — поблагодарил отец и пошёл нас провожать. Мать осталась за столом. Сидела неподвижно, глядя в одну точку.

— Вы найдёте, кто это сделал? — спросил брат, выйдя на крыльцо. Голос его дрожал.

Я посмотрел на него. На его злые, заплаканные глаза. На его сжатые кулаки.

— Найдём, — ответил я.

И в этот момент я понял, что сказал это не для него. Для себя.

Глава 8

Мы вышли из дома. В воздухе пахло горьковатой свежестью опавшей листвы, стало пасмурно и прохладно. Я глубоко вздохнул и не мог надышаться. Тяжело видеть людское горе. Оно въедается в тебя, остаётся под кожей, и потом долго не выветривается.

Наумов махнул рукой, сел в машину и уехал в участок. У него своя работа — улики, анализы, протоколы. А у меня своя — люди. Живые. Те, кто остался.

— Небо затягивает. Скоро дождь, — сказал я Родину.

— Тогда поспешим. Надо зайти к соседке, здесь рядом. Родители сказали, она видела Аню, когда та проходила.

Уже моросил мелкий дождь. Мы быстро зашагали по песчаной дороге. Когда подходили к дому, первым бросилось в глаза чучело в огороде. Страшное, в старой шляпе и рваном платье, растопырившее рукава в стороны. Ночью можно и инфаркт получить. Я невольно улыбнулся. Абсурд. Но именно сейчас — нужный абсурд.

На веранде стояла светловолосая женщина лет пятидесяти, выливала кипяток из тазика. Увидела нас, замерла.

— Здравствуйте, мы к вам! — Родин показал удостоверение.

— Здравствуйте! Заходите! — ответила она, и в голосе её я услышал испуг. У нас в городе новости разносятся быстро. Она уже знала.

Мы прошли на веранду. В центре стола стоял старинный самовар, слегка в пыли. Такие сейчас только на картинках видишь.

— Это он тут для красоты, — сказала она, заметив мой взгляд. — Как муж умер, так и стоит. Чаю будете? Могу чайник поставить.

— Нет, спасибо, мы на пару минут, — ответил Родин.

— Хорошо. — Она присела на краешек стула, сложила руки на коленях. Ждала, не поднимая глаз.

— Маргарита Сергеевна, мне родители Анны сказали, что вы видели её в день пропажи. Это так?

— Да, я видела Аню. — Голос дрогнул. Она подняла голову, посмотрела на нас, будто ища подтверждения, что это не сон.

— Где и во сколько?

— В огороде. Когда выходила из теплицы, наткнулась на неё взглядом. Мы поздоровались, и она пошла по дороге в сторону остановки. Было примерно пять вечера.

— Она была одна? Кто-то рядом?

— Одна. Больше никого.

— Машины, мотоциклы не проезжали?

— Нет. Тишина была. Только она прошла.

— А во что была одета? Помните?

Она закрыла глаза, будто пыталась вызвать картинку. Рука невольно потянулась к воротнику собственной кофты, коснулась его.

— В тёмное пальтишко и светлую водолазку под горло. И шапочка тёмная. — Она говорила и будто видела это перед собой. Пальцы всё ещё держали воротник, словно она примеряла эту одежду на себя.

— С одеждой что-то не так? Пятна, порвано?

— Да нет, всё чисто. — Она наконец опустила руку на колени, переплела пальцы. — Опрятная всегда. Добрая девочка, отзывчивая. — Она всхлипнула, провела ладонью по щеке, вытирая слезу.

Я кивал, а перед глазами стояла её комната, которую я только что видел. Чистая, аккуратная, с засушенными цветами на полке. Такие цветы обычно хранят память о чём-то хорошем. О первой любви, о школьном бале, о лете в деревне. Теперь они будут хранить память о ней.

— Голос такой же, как всегда, или встревоженный?

— Нет, всё как обычно. Поздоровалась, улыбнулась и пошла. Я даже подумала — какая хорошая девочка, всегда здоровается. А теперь… — она не договорила, закрыла лицо руками.

— Что скажете о семье, об Ане?

— Семья хорошая, не конфликтная. Мы просто соседи, не близкие друзья. Аня добрая, воспитанная.

Она говорила, а сама сжимала пальцы так, что побелели костяшки. На глазах снова выступили слёзы.

— Бедная девочка! — прошептала она.

— Спасибо вам большое. Вот моя визитка. Если что-то вспомните, наберите.

Мы вышли. Дождь усилился. Капли барабанили по курткам, стекали за воротник.

— Куда сейчас, Александр Львович? — спросил я, поёжившись.

— Надо заехать к подруге Ани. И парень Ани тоже там будет. Я попросил его подъехать.

— Хорошо. Я за вами.

Минут через десять были на месте. Дом подруги — на соседней улице, такой же аккуратный, с палисадником. В окнах горел свет, но шторы были задёрнуты — будто они отгораживались от всего мира.

В доме нас ждали две семьи. Парень жертвы приехал с родителями. Они сидели в зале, и в воздухе висело напряжение, которое чувствуешь кожей. Кто-то всхлипывал, кто-то молча смотрел в пол. Родители Ильи держались за руки, будто боялись, что их тоже могут потерять.

Поздоровавшись, Родин попросил их пройти в разные комнаты.

Родин с семьёй подруги остался в зале. А я с парнем Ани и его семьёй отправился в соседнюю комнату, которая была отведена для гостей.

Родители с сыном присели на диван, а я сел напротив них в кресло возле окна. Отец и мать были очень встревожены и потрясены, а Илья сидел, опустив голову. Пальцы его нервно теребили край куртки.

— Спасибо, что подъехали, — начал я, обращаясь к парню и его родителям. — Илья, расскажи, пожалуйста, всё, что происходило с самого утра пятницы и до последнего разговора с Аней.

Я достал диктофон, положил на подоконник.

— С самого утра? — он поднял голову, посмотрел на меня с удивлением.

— Да, хотелось бы всё с самого утра.

Он помолчал, сглотнул. Отвёл взгляд к окну, будто там было что-то важное. Но там только дождь.

— Я проснулся поздно, примерно в десять утра. Ночью в игры играл. — Он сказал это тише, почти виновато, и снова опустил голову. Пальцы замерли на куртке. — В начале одиннадцатого позвонил Ане, и мы просто поговорили о том, что сегодня пятница, что пойдём после её работы в клуб с друзьями. Мы любили по пятницам куда-нибудь выходить. В клуб или в кино на ночной сеанс.

Тут у него задрожал голос. Глаза наполнились слезами. Он отвернулся к стене, сжал губы, пытаясь сдержаться. Руки сами сжались в кулаки на коленях и замерли там. Всё было по-настоящему. Видно, он любил её.

— Успокойся, — сказал я тихо. — Ты должен быть сильным. Нам нужна твоя помощь.

Мама, вытирая слёзы, незаметно вышла на кухню — принести воды. Папа держался, но дышал тяжело, и я видел, как дрожит его рука, лежащая на колене.

— Весь день я помогал отцу, — взяв себя в руки, продолжил Илья. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд был пустой. — После обеда мы ещё раз созвонились с Аней, и я предложил отвезти её на работу. Договорились встретиться на остановке в семнадцать ноль-ноль.

— Почему на остановке, а не возле её дома?

— Подъезд к её дому не очень удобный. И, чтобы не делать лишний круг, я всегда забирал её на остановке в светлое время суток. А ночью, конечно, подвозил к дому.

— Понятно. Что было дальше?

Он замолчал. Провёл ладонью по лицу, задержал её на подбородке. Потом сжал колени руками, будто пытался удержать себя на месте.

— Она позвонила в начале шестого и со злостью в голосе спросила, где я. Я ответил, что пять минут и буду на месте, а сам ещё поехал сигарет купить. — Он опустил голову, пальцы впились в колени. — Она, видно, разозлилась. Аня всегда обижалась, когда я опаздывал. А я спокойно относился к своей непунктуальности. Аня была раздражена и сказала, что поедет на маршрутке.

Он замолчал, провёл ладонью по лицу. Потом убрал руки с колен и просто уронил их вдоль тела — будто сил не осталось.

— Вот и всё… Я приехал, а её нет. Когда снова попытался ей набрать, она уже не брала трубку. Тогда я поехал к ней на работу, но её там не оказалось. Прождал примерно час и отправился к ней домой. Мама Ани сказала, что она на работе. Но я недавно оттуда, а её там нет. Тут мы и заволновались! Стали её искать. Это всё, что я могу сказать. Можно мне отойти в ванную?

— На сегодня хватит, — я протянул визитку. — Вот мой номер. Если что-то вспомнишь, набери, пожалуйста. Нам важны любые детали.

— Хорошо, спасибо! — ответил Илья и быстро вышел, не оглядываясь.

— Простите, что всё так скомкано, — обратился ко мне отец Ильи. — Илья очень её любит. Ему сейчас тяжело.

— Понимаю, — я посмотрел ему в глаза. — Илья чувствует себя виноватым в том, что произошло. Сейчас ему, как никогда, нужны ваша забота и внимание. Поддержите его.

Отец кивнул, и я вышел из комнаты.

В коридоре меня уже ждал Родин. Стоял у окна, смотрел на дождь. Стекло запотело, он чертил на нём пальцем какие-то линии — неосознанно, просто чтобы занять руки.

Мы попрощались со всеми и вышли на улицу. Дождь всё не стихал, лужи на дороге уже сверкали в свете фар.

— Костя, сядь ко мне в машину на минуту. — Родин открыл дверь. — Как всё прошло?

— Нормально. Записал. Парень сильно расстроен. Любил. Не мог навредить. А когда я про кладбище спросил, покраснел от стыда. Убийца бы стыд не почувствовал. А у вас что?

— Подруга ничего странного не заметила. Других мужчин у Ани не было. Подруги не разлей вода. Маловероятно, что они знали убийцу. — Родин говорил механически, обдумывая что-то своё. Потом повернулся ко мне: — Я в лес подъеду. Там поиски закончились. Нужно ребят отпустить. Ты, наверное, домой, отдохни.

— Я тоже подъеду. Утром с охотником говорил. Он хочет советы дать по лесу. Говорит, знает тут каждую тропинку.

— Молодец. Тогда там и увидимся.

— Одну минуту. Вы сказали, поиски закончились?

— Да. За два дня весь лес прошли. Нашли ещё только старую женскую куртку.

— Я думал, месяц будут искать.

— Мы не в Америке, Костя. Два дня — максимум. — Он вздохнул, потёр переносицу. — Но я распорядился — на лесопилку листовки отвезли, мужикам раздали. И в соседние деревни. Если найдут что — позвонят.

Я вышел из машины. В лицо ударил ветер с дождём. Сесть в свою машину, завести, включить печку — вот чего хотелось сейчас больше всего.

Я сел в свою машину. Начинало темнеть. Капли дождя скатывались по лобовому стеклу, дворники работали ритмично, туда-сюда, туда-сюда. Несколько пропущенных от Стёпы. Потом перезвоню.

Поехал к охотнику. Подъехал — он до сих пор рубил дрова под навесом. Тук-тук-тук — ритмичные удары топора. Единственный звук в этой тишине. Я вышел, подошёл ближе. Он меня не сразу заметил — увлёкся. Взмах, удар, полено раскалывается надвое.

— Алексей, здравствуйте ещё раз! Ну что, подъедем?

Он опустил топор, вытер лоб рукавом.

— Да, сейчас только умоюсь.

— Я жду вас в машине.

Он ушёл в дом, вышел через минуту, ведя Джека на поводке. Пёс радостно вилял хвостом, тянул вперёд.

— Константин, вы поезжайте, а я сейчас подойду. Хочу Джека выгулять.

— Так дождь! — я посмотрел на небо. Тучи сгущались. — Садитесь сзади, берите собаку.

— Это не дождь. — Алексей покачал головой. — Вон тёмные тучи идут, через час будет настоящий.

— Садитесь, пожалуйста. В багажнике есть плед, застелите им сиденья.

— Хорошо, — согласился он, достал плед, аккуратно постелил на заднее сиденье, взял Джека на руки. Пёс сразу сунул нос в приоткрытое окно.

— Приоткройте ещё немного заднее окно — Джек любит смотреть на дорогу.

— Сейчас. У меня эрдельтерьер, Граф. Он тоже так любит. Высунув язык, ловит ветер.

— Да, они такие. Им главное — язык высунуть, — улыбнулся Алексей. Улыбка у него была добрая, открытая. На секунду я забыл, куда мы едем.

— Почему дрова рубите? Воскресенье же. Грех.

— Кто сказал? — усмехнулся он. — После смерти жены я по-своему верю. Он мне разрешает, когда хочется.

Я не стал продолжать. Тема тяжёлая, не моя.

— Я этот лес с детства знаю, — заговорил Алексей, поглаживая Джека. Пёс довольно жмурился. — Тут дорожки лесовозами накатаны. Есть одна старая, ей лет двадцать. К озеру ведёт. Сейчас почти заросла, только на внедорожнике проехать, если точно знать, куда сворачивать.

— И куда она ведёт?

— К озеру. А от озера, если пешком, можно на старую лесопилку выйти. Заброшенную. Там лет десять сторож жил, а теперь никого. Место глухое. Тихое. И никто не ходит.

— Вот и приехали.

Перед глазами снова это место. Жёлтая лента, мокрые листья, запах сырости. Из машины выходить не хочется. Алексей открыл дверь, Джек выбежал, виляя хвостом, и сразу начал обнюхивать всё подряд.

— Хорошо ему, — сказал я, глядя на пса. — Не знает, что здесь было.

Родин стоял с патрульными, о чём-то говорил, показывал рукой в сторону леса. Егор стоял в стороне, курил, глядя в землю. Мы подошли.

— Привет! Нашли что?

— Только куртку, — ответил Егор, выдыхая дым от непривычной сигареты.

— Знаю, Львович сказал.

— Я Джека на поводок возьму, — сказал охотник и отошёл, давая нам возможность поговорить.

— Чего с охотником приехал?

— Советы дать хочет по лесу. Говорит, место знает. Лучше нас.

— Понятно. Ты как? Как день? — спросил Егор.

— Поговорили с подругой, с парнем, с соседкой. Утром у Дениса был.

— И что?

— Почти ничего. Но Денис там был. Скину запись, послушаешь.

Алексей с Джеком подошли. Пёс тянул поводок, хотел бежать, лапы скользили по мокрой траве. Ветер качал верхушки сосен, и с них срывались тяжёлые капли — падали на плечи, на голову, но никто не обращал внимания.

— Впереди темнота, скоро ливень, — сказал Родин, подходя к нам. Он выглядел уставшим. — Алексей, что за совет?

Охотник присел на корточки, потрепал Джека за ухом. Пёс лизнул ему руку и снова потянул поводок в сторону леса. Алексей поднялся.

— Я вот что думаю. Ваш убийца не просто так это место выбрал. Лес тяжело проходимый. Эту дорогу для лесовозов не все знают. Если не бывал — не выедешь, особенно ночью. И ещё: лет пятнадцать назад на том месте, где я нашёл жертву, была вода. Когда Северный район строили, там песок брали. Потом озеро образовалось. Красивое место, пляж для местных был. Так что ищите человека взрослого, который это место знает. Он может быть очень близко.

Он помолчал, посмотрел в сторону леса. Джек заскулил и сел у его ноги, поджав хвост — будто тоже что-то чувствовал.

— А сюда, через бурелом, если метров двести, — он показал рукой, и капли дождя сорвались с рукава, — овраг. Глубокий. Если он местный, он про него знает. Там машину спрятать можно — никто не увидит.

— Спасибо, Алексей. Есть над чем подумать, — сказал Родин. Голос его был серьёзен, без обычной сухости.

Я слушал охотника, кивал, а сам поймал себя на странном ощущении. Он слишком хорошо знал этот лес. Слишком точно подсказывал, где искать, куда свернуть, где мог спрятаться убийца. Вроде бы обычная помощь местного жителя — спасибо, конечно. Но почему-то становилось не по себе от того, как быстро он включался в нашу работу. Будто не просто помогал, а… участвовал.

Погладил Джека, и они с охотником пошли домой. Пёс всё оглядывался, будто не хотел уходить, но поводок натянулся — и он побежал вперёд.

— Александр Львович, что скажете?

— Есть правда в его словах. Завтра обсудим. Давайте закругляться. Егор, поезжай домой, грейся. Я пойду ребят отпущу. Костя, ты тоже домой. До завтра.

— Пойдём, — позвал Егор.

— Ты иди, я пять минут постою.

— Ладно, давай.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к своей машине. Я остался один.