Czytaj książkę: «По своим следам 9»

Глава 1

Ночной покой никак не хотел приходить ко мне, сон был прерывистым и тревожным. Память то и дело подбрасывала картины былого: вот моя уютная квартира, а вот лица старых друзей, таких же пенсионеров, чьи ряды редели с каждым уходящим годом. Эти образы прошлого бередили душу, но изменить что-либо я был уже не в силах. К тому же, не давала покоя совесть. Незадолго до своего ухода я одолжил семьсот рублей у Семёныча, товарища по возрасту и судьбе. Теперь этот долг остался неоплаченным, а ведь его пенсия и без того крошечная. Остаётся лишь надеяться, что он не держит на меня зла. При всём желании я был бессилен что-либо исправить в том, что уже произошло.

Сегодняшний рассвет выдался на редкость безмятежным. Сознание того, что до календарного прихода весны остались лишь мгновения, вселяло в душу тепло и отгоняло тягостные раздумья.. Солнечные блики уже вовсю играли на обледеневшем окне, предвещая погожий день. Я занялся привычными делами: растопил печь, водрузил чайник на плиту. Чашка крепкого кофе — и день точно задастся. Чтобы окончательно поднять себе настроение, решил оживить старый репродуктор, который обычно держал отключенным, чтобы не вздрагивать по утрам от звуков государственного гимна.

Вставил штепсель в розетку, подкрутил громкость и замер в изумлении. Из динамика лились до боли знакомые мотивы «Миллиона алых роз», но… на чужом языке! Я-то всегда считал, что это песня Пугачевой, а тут — такой сюрприз. Вскоре ведущий прояснил ситуацию: прозвучала латышская композиция "Подарила Мариня девочке жизнь" (авторы — Паулс и Бриедис) в исполнении Ларисы Мондрус. До этого момента я был совершенно не знаком с этой композицией. Не зря говорят: жизнь полна сюрпризов, а я от себя добавлю — вторая и подавно. Жаль, что в это время нет возможности залезть в сеть и прочитать всё об этой песне. Но что поделать — до эры компьютеров нам ещё жить и жить.

Без подсказок поисковиков, без навязчивых биографических справок и бесконечных списков «интересных фактов», песня становится чем-то личным, почти интимным. Ты остаешься с ней один на один, как с нежданным гостем, который пришел без приглашения, но оказался единственным, кто понимает тебя без слов. В этом мире, где всё ещё измеряется километрами плёнки и запахом типографской краски, время течет иначе. Оно не дробится на короткие импульсы, а тянется густым медом. И если эта мелодия сейчас звучит в комнате, значит, она здесь по праву, как часть моей собственной истории, которую я пишу прямо сейчас, не оглядываясь на грядущие цифровые эпохи. Вот и опять я вспомнил будущее в прошедшем времени. Парадокс да и только.

Последние аккорды растаяли, уступив место сухим сводкам новостей. С тяжелым вздохом я потянулся к репродуктору и выдернул шнур из розетки. Латышская мелодия стала для меня ключом к чему-то важному. Я думал о том, сколько еще таких «Маринь» прячется в тенях прошлого, ожидая, когда их извлекут из забвения — не как строчки из чьей-то жизни, а как чистое, звенящее откровение.

Закипевший чайник вернул меня в реальность. Засыпав ложку кофе в кружку, я залил её водой, и комната мгновенно наполнилась приятным ароматом. Моё жильё — это классическая студия двадцать первого века: всё максимально близко, а кухня и комната представляют собой единое целое. Вот только есть одно существенное отличие: здесь нет ни единого гаджета. И немудрено — на дворе середина двадцатого столетия. Технологии будущего пока существуют лишь в воображении, оставаясь для советских людей недосягаемой мечтой.

Потягивая свежесваренный кофе, я принялся планировать свой день. В списке дел: открыть училище, перекусить в столовой и отправиться на встречу с Митрофановым. К тому времени, как у ребят закончатся занятия, я планировал вернуться к репетиции новой песни. Вчера мы лишь бегло наметили основные моменты, но Влада, проявив инициативу нового руководителя, уже успела доходчиво объяснить группе все тонкости. Теперь нам предстоит довести всё до идеала. И, конечно, критически важно найти Кристину — не петь же мне женскую партию самому!

Я закрыл печь и стал собираться. Ситуация казалась сюрреалистичной: студент собирается на работу в то самое учебное заведение, где сам же и грызет гранит науки. Настоящая тавтология, доведенная до абсурда. Однако такова реальность и с ней не поспоришь.

В отличном настроении я вышел из дома. Февральский снег искрился на солнце, слепя глаза, и хрустел под подошвами добротных кожаных ботинок. Я не мог нарадоваться такому неожиданному подарку и искренне благодарил Макарскую. Воздух был морозным, звенящим, пропитанным запахом дыма из печных труб и той особенной свежестью, которая бывает только ранним утром в конце зимы. Взглянул на часы. Стрелки показывали половину седьмого. К семи как раз приду, если не случится какого-нибудь форс-мажора.

Впрочем, какой тут мог быть форс-мажор? Город еще только просыпался. Вдоль улицы, утопающей в сугробах, уже тянулись цепочки людей — рабочие спешили к проходным заводов, кто-то торопился на первую смену в депо. Изредка мимо проплывал ярко-желтый автобус «ЛиАЗ», оставляя за собой облако выхлопных газов, которое тут же рассеивалось в неподвижном воздухе. Я шел, глубоко вдыхая морозный воздух, и чувствовал себя удивительно легко.

На остановке собралась привычная утренняя компания. Люди переминались с ноги на ногу и каждый по-своему коротал время в ожидании транспорта.

Неподалеку двое мужчин с жаром обсуждала перипетии вчерашней хоккейной игры: доносились выкрики о «глупом удалении» и «финальном буллите». В это же время дама бальзаковского возраста, постоянно сверяясь с наручными часами, тихонько негодовала из-за непунктуальности общественного транспорта. Когда в поле зрения возник долгожданный ЛИАЗ, толпа заметно оживилась. Тяжело выдохнув тормозами, автобус припарковался у бордюра, окутав ожидающих густым шлейфом гари. Мгновение назад разобщённые люди, каждый со своими мыслями, вмиг превратились в сплоченную массу, устремившуюся к дверям: локти, сумки, плечи — всё пришло в движение, стремясь занять свободные места. Мужчины-болельщики, не прекращая своего спора, втиснулись на заднюю площадку, продолжая жестикулировать даже в тесноте. Женщина, до этого так нервно следившая за временем, сбросив груз напряжения, заняла место у окна и тут же растворилась в страницах своей книги. С лязгом захлопнулись двери. Автобус дернулся, тяжело вздохнул, как бегун на пределе сил, и покатил прочь, оставив меня стоять в густом, едком облаке сизого дыма. Я проводил его взглядом и поправив ремень сумки, направился дальше — вершить свою судьбу. Через пару недель у меня день рождения. Интересно, как я его отмечу в этом новом мире?

За бесконечными раздумьями я и не заметил, как оказался у дверей нашего учебного заведения. Дорожки перед входом были расчищены на совесть. Вчерашний субботник, на который выгнали ребята из двух смежных групп, явно пошел на пользу. Порядок, конечно, не армейский, но вполне достойный. Приятно видеть, что общими усилиями удалось привести территорию в такой вид.

Я уже потянулся к ручке двери, предвкушая спокойное утро без лишней суеты, как вдруг сзади раздалось: — Эй, подожди!

Внутри всё сжалось. «Ну вот, — пронеслось в голове, — стоило только понадеяться на тишину, как приключения сами меня нашли».

Я нехотя обернулся, не выпуская из рук дверную ручку. Ко мне, почти не сбавляя шага, уверенно приближалась Лариса, жена Коваленко. Я замер в недоумении. Левицкий ведь клялся, что она при смерти и шансов почти нет. Впрочем, Фёдорыча винить не стоит — что услышал, то и передал.

Но, чёрт возьми, как же хорошо, что он ошибся! Если Лариса на ногах, значит, и с Иванычем всё должно наладиться. Глядишь, скоро его выпустят, и он вернётся в строй. Всё-таки вдвоём работать куда сподручней.

— З-здрасьте, — промямлил я, не сводя глаз с Коваленко. Вроде бы цела: ни синяков, ни ссадин, двигается как обычно. Но я-то не врач, чтобы по внешнему виду диагнозы ставить. Мало ли что там внутри могло повредиться. — Александр, это ты?! — Лариса чуть не подпрыгнула от неожиданности. — Господи, как хорошо, что я тебя встретила. Слушай, не подскажешь, Куницын сейчас как работает?

Внутри всё похолодело. Ну и что ей ответить? «Иваныча пришили прямо на рабочем месте»? Нет, такой вариант точно не пойдёт. Нужно что-то максимально нейтральное, чтобы не вызвать лишних вопросов.

— Не работает он здесь больше, — процедил я сквозь зубы, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Не работает? — Лариса округлила глаза. — В смысле? Рассчитался, что ли?

— Типа того, — буркнул я, отводя взгляд в сторону.

Пусть думает что хочет. Если правда и всплывёт, то точно не от меня. Я всего лишь учащийся, Что с меня взять, кроме анализов? Вот именно, ничего.

— Я ведь всегда мужу твердила, что Куницын — человек слабый, не на своем месте. А он всё спорил, защищал его, — Коваленко вдруг осеклась и перевела взгляд на меня. — Слушай, а кто сейчас вообще на вахте сидит?

«Интересно, с чего это вдруг такой интерес? Неужели она надумала занять место супруга? Вполне вероятно. В конце концов, в училище платят куда больше, чем в том газетном киоске, где она трудится. . Да и погодные условия тоже нужно учитывать: летом внутри павильона жара, зимой холод. Конечно везде есть свои плюсы и минусы, впрочем как и на любой другой работе».

— Никто, — отрезал я. — Просто директриса попросила меня открывать училище по утрам и закрывать после занятий. Мне это не в тягость, зато хоть какой-то присмотр.

Коваленко задумчиво кивнула в знак согласия, услышав мой ответ. Но через секунду встрепенулась, подалась ко мне и прищурилась:

— Постой. Ты сказал — директриса? У вас что, сменилось руководство? — Именно так, — подтвердил я. — Жизнь не стоит на месте и перемены неизбежны. Она на мгновение замолчала, осмысливая услышанное, а затем прошептала: — Боже, сколько же всего свалилось за последнее время… В голове не укладывается. И кто же теперь у руля?

— Макарская Ирина Леонидовна.

— Макарская? — Лариса округлила глаза от изумления. — Вот уж сюрприз. Кто бы мог предположить… А что с Левицким? — Пока на больничном, а потом — на заслуженный отдых, здоровье подвело, — я не сдержал зевоту, прикрыв рот озябшей ладонью. Без перчатки рука совсем закоченела. Коваленко промолчала, по-видимому, пытаясь осознать услышанное. Неизвестно, сколько еще мог продлиться наш разговор, но, к моему счастью и удивлению, первой появилась Резистенция. Она лишь мельком, с явной неохотой, скользнула взглядом по Коваленко, а затем переключилась на меня. В её голосе отчетливо слышалось раздражение.

— Долго же ты спишь, Махров. На часах уже начало восьмого, — бросила она через плечо, даже не обернувшись, пока открывала дверь.

— Наберут на работу детей, а потом еще удивляются, почему порядка нет.

Коваленко, поняв, что дальнейший диалог не конструктивен, быстрым шагом направилась к остановке. В этот момент к ней как раз подкатывал новенький, лоснящийся на солнце «Икарус». Глядя на него, я невольно задалась вопросом: почему на других направлениях работают такие комфортабельные машины, тогда как наш 2-й маршрут — единственная ниточка, связывающая район с центром — обслуживается разваливающимся на ходу ЛИАЗом? Этот грохочущий «динозавр» пугал одним своим видом, а его двери захлопывались с пугающим скрежетом, словно перемалывали кости. Внутри, особенно летом, царила удушливая атмосфера, состоящая из табака, алкоголя, парфюма и ещё неизвестно чего. Зимой было попроще, а в летний период поездка превращалась в пытку: липкие от жары поручни, нехватка кислорода и теснота, от которой становилось дурно.

Общественный транспорт второго маршрута стал для меня чем-то вроде табу: я лучше пройду лишние пару километров на своих двоих, чем втиснусь в салон этой развалюхи. Впрочем, мир полон загадок, на которые у нас нет ответов. И даже в двадцать первом веке этих загадок меньше не стало. Вот и опять думаю о будущем как о свершившемся факте, лично для меня так оно и есть. Человек однажды побывавший в будущем будет мыслить уже другими аллегориями. Что уж говорить про меня. Будущее мой родной дом к которому к моему великому сожалению ещё не проторили дорогу. Едва я успел снять куртку как в вестибюле раздались торопливые шаги. Любопытство взяло верх, хотя в мои обязанности это совершенно не входило. Покинув «красный уголок», я нос к носу столкнулся с Макарской, которая решительно двигалась по коридору. «И не лень ей ни свет ни заря на ногах быть», — пронеслось в мыслях. Быть директором — тяжкий крест, и я искренне сочувствовал Ирине Леонидовне: похоже, этот груз ответственности свалился на неё без права выбора.

— Доброе утро, Ирина Леонидовна, — произнес я. Она ответила едва заметной, сдержанной улыбкой.

— Здравствуй, Александр. Хочется надеяться, что день действительно будет добрым, но время покажет. Как успехи? Освоился?

— Да какая тут наука, Ирина Леонидовна: утром отпер, вечером запер, — отмахнулся я.

Она уже собралась идти дальше, но вдруг притормозила:

— Загляни сегодня в бухгалтерию, я распорядилась выдать тебе аванс. А после заходи ко мне — обсудим детали праздника к Восьмому марта.

— Благодарю за заботу, деньги лишними не будут. А к вам я приду с Владой.

Макарская удивленно вскинула брови:

— С Владой? С чего бы это? — и тут же, словно спохватившись, добавила с легкой иронией: — А, ну да, будущая ячейка общества. Что ж, приходите вдвоем, раз уж вы неразлучны.

В её голосе проскользнула едва уловимая горечь. Видимо, где-то в глубине души она всё ещё лелеяла надежду на мой союз со своей дочерью.

— Дело не в «ячейке», Ирина Леонидовна. Просто Влада теперь является руководителем нашего ансамбля — ребята проголосовали единогласно.

— Вот оно что! — Макарская спрятала улыбку. — Ну, раз так, жду вас обоих.

Она развернулась и застучала каблуками по лестнице. Я проводил её взглядом, пока стук каблуков не затих вдали. В её словах о "будущей ячейке общества" и "неразлучных" сквозила не только ирония, но и какая-то затаённая печаль, которую я, кажется, уловил. Возможно, она действительно видела во мне потенциального зятя, и моё упоминание Влады в контексте руководства ансамблем стало для неё неожиданностью, пусть и приятной. Или же, наоборот, оно разрушило её давние мечты, оставив лишь горьковатый привкус разочарования. Я не мог знать наверняка, но её реакция заставила меня задуматься о том, как много невысказанного может скрываться за вежливыми фразами и сдержанными улыбками. Мои собственные мысли тоже не давали покоя. Работа в этом месте, казалось, была полна неожиданностей. Директор, спешащая по коридору, аванс, который я ещё не успел заработать, и приглашение на обсуждение праздника к Восьмому марта – всё это складывалось в картину, где личные отношения переплетались с рабочими обязанностями. И теперь ещё Влада, моя новая подопечная, а теперь ещё и руководитель ансамбля. Это было интересно, но и немного тревожно. Как сложится наше дальнейшее взаимодействие? День обещал быть насыщенным, и я чувствовал, как внутри меня нарастает предвкушение чего-то нового, неизведанного. ***

— Галь, ну что, связалась с Левицким? Передала, о чем я просила?

Басова замялась, подбирая слова, и ответила не сразу: — Эмма Марковна, я звонила в ГУРЭП... Только вот незадача: Левицкий там больше не работает.

Дружинина удивленно вскинула брови: — В смысле — не работает? А кто тогда вместо него?

Галя вздохнула и понизила голос: — Эмма, ты не поверишь, но директором назначили Макарскую.

— Ничего себе... Вот это взлет! — Эмма Марковна даже присвистнула. — Я же всегда говорила, что Макарская далеко пойдет. Ну вот, пожалуйста, прямое подтверждение моих слов. И это нам только на руку — мешать она нам точно не будет, всё-таки свой человек. Ну так, что она ответила, когда ждать звонка?

Дружинина выжидающе посмотрела на Басову. Та кивнула:

— Обещала набрать в течение часа. Думаю, не подведет.

— Не подведет, — отрезала Эмма Марковна. — Она не из тех, кто бросает слова на ветер.

Повисла короткая пауза, после которой Дружинина сменила тему:

— Кстати, как у нас с подготовкой к 8 Марта? Приглашения разослали? И передай Курьяновой, чтобы в этот раз с цветами не оконфузилась, как в прошлый. Проследи за ней лично: не хочу потом краснеть.

— Поняла, Эмма Марковна, всё возьму на контроль. А ребят из ГУРЭПа ставим финальным номером?

— Да, не будем ничего менять, проверенный вариант. И вот еще что, — Дружинина задумчиво забарабанила пальцами по столешнице. — Уточни, сняли ли с них запрет на выезд. Это критически важно. Не хочу, чтобы мы снова оказались в дураках. Если возникнут заминки — сразу докладывай. Придется тогда Зернова подключать, а он в прошлый раз мне знатно нервы потрепал, когда узнал обо всем постфактум. Не хочу повторения.

— Сейчас же всё уточню, а потом доложу, — на ходу бросила Басова, направляясь к двери.

Дружинина молча кивнула головой и принялась листать перекидной календарь, что-то в нём отмечая…

Я замер в вестибюле у окна, наблюдая за потоком людей. Мимо проносились парни и девчонки — шумные, искренние, с той самой безмятежной улыбкой, которая бывает только у тех, кто свято верит в незыблемость завтрашнего дня. Они смотрели на мир широко открытыми глазами, даже не подозревая, что их огромная, могучая страна уже начала свой обратный отсчет. Скоро от этого величия останутся лишь пожелтевшие газетные вырезки и горькие воспоминания. В груди неприятно ныло от осознания того, что ждет всех этих людей впереди. Я знал финал этой истории до мельчайших подробностей, но чувствовал себя парализованным. Это в книгах герои-попаданцы с легкостью перекраивают реальность, щелчком пальцев предотвращая катастрофы. В жизни всё иначе. Попробуй ты здесь «исправить» историю — и тебя либо упекут в закрытую лечебницу с диагнозом, либо просто сотрут в порошок, как досадную помеху, не вписавшуюся в систему. Ни один из этих исходов меня не прельщал. Оставалось лишь стоять в стороне, кусать губы и молча смотреть, как будет рушится мир, который они так отчаянно пытались сберечь. Моя память была проклятием. Я помнил вкус дефицитных продуктов, помнил тревожные сводки новостей, помнил, как рушились судьбы, когда привычный уклад жизни рассыпался в прах, словно карточный домик под порывом ветра. Я был призраком из будущего, запертым в теле человека, который не имел права голоса. Моя стратегия выживания была проста и цинична: наблюдать, запоминать и, главное, не высовываться. В этой игре, где ставки — сама жизнь, побеждает не тот, кто пытается спасти мир, а тот, кто успевает вовремя отойти в сторону, когда рушатся стены. И пока что я был лучшим игроком в этой партии, даже если цена такой победы — вечное одиночество среди тех, кого я так и не смогу предупредить.