Czytaj książkę: «По своим следам 8»

Глава 1

Войдя в фойе, Макарская прислушалась. Нет, ей не показалось: из-за дверей красного уголка доносились звуки полюбившейся ей песни «Крыша дома». О, репетируют!» — мелькнуло у Макарской в голове. «Ничего себе, а как же они без Александра? Замену ему нашли? Ну, красавцы, если так. А впрочем, какая разница, кто там на сцене? Лишь бы концерт был! Эгоистично? Ну да, а что поделать? Сейчас не до любезностей, главное — чтобы всё состоялось».

— Наши репетируют, — Куницын расплылся в улыбке, будто он тут главный. — Умеете вы, Ирина Леонидовна, народ уговаривать.

— Я? — Макарская, была застигнута врасплох, отчего на её щеках проступила краска.

— Ну да вы! А кто же ещё? Махрова вернуть – это ж постараться надо! Вот и говорю: умеете.

И тут же сменил пластинку, не дав ей опомниться.

— Ирина Леонидовна, когда мне сменщика-то найдут? Работаю без выходных, на износ.

Куницын скорчил рожу, будто лимон целиком съел.

— Кирилл Иванович, вы же сами знаете, я тут не решаю. Ждите Фёдора Фёдоровича. Придётся вам потерпеть.

— Опять терпеть! — воскликнул Куницын. — Фёдорыч мне то же самое втирал, а толку? Хоть бы кого на время взяли, чтобы я хоть немного отдохнул. Жена мне уже все мозги вынесла. Утверждает, что я себе любовницу завёл, а работа – это всё отмазки.

— Кирилл Иванович, хотите, справку вам напишем, что вы постоянно на работе? Верочка печать поставит, всё как положено.

— Ха-ха-ха! Справку они мне напишет! Да мне жена эту справку, знаете куда засунет? И вас туда же приплетет, в мои любовницы! Так что уж нет, спасибо, обойдусь.

— Разведитесь, если жена не устраивает, и живите в своё удовольствие. В чём проблема? Зачем вообще женились?

— Легко сказать, Ирина Леонидовна, да трудно осуществить. Я ведь раньше в институте работал. Из-за скандалов жены пришлось уйти. Она страшно ревновала меня к молодым сотрудницам. Дело дошло до парткома. Ей поверили, а мне нет. Чуть партбилета не лишился. А женился по собственной дурости, молодой был, горячий. Впоследствии мне эта горячка боком вышла, но было уже поздно...

Куницын махнул рукой и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Макарская лишь пожала плечами, не зная, как реагировать на его откровения. Разговоры с Куницыным всегда были непредсказуемы, как игра в рулетку. Поэтому она решила сменить тему, чтобы избежать дальнейших неловких моментов.

— Кирилл Иванович, я, пожалуй, пойду, Сами понимаете, дел много. Нужно ещё согласовать с ребятами нюансы их выступления чтобы всё прошло как надо. Вы приходите на концерт — Кирилл Иванович. Двадцать третье это и ваш праздник. Буду рада вас видеть.

— Огромное спасибо за приглашение, Ирина Леонидовна! Вы просто невероятно душевная личность. Эх, мне бы такую жену, как вы!

От такого комплимента Макарская снова зарделась. Куницын удалился, пожелав ей прекрасного дня, и оставив одну. Под звуки музыки, лившиеся из красного уголка, Ирина Леонидовна пыталась привести мысли в порядок. Чувствуя себя немного не в своей стихии, она направилась в зал. Атмосфера здесь была пропитана энергией творчества. Ребята были так поглощены процессом, что даже не заметили ее. Но ее внимание тут же приковал к себе Махров. Он танцевал с гитарой на сцене, и, хотя его лицо было серьезным, глаза выдавали искреннюю радость и увлеченность. «Значит, ребятам удалось каким-то образом убедить Александра», — пришла к выводу Макарская. — «Какие же они молодцы».

— Доброе утро Ирина Леонидовна! Вы пришли послушать? — спросил я, спрыгнув со сцены и подойдя к Макарской.

— Можете не переживать по поводу концерта, всё будет в лучшем виде.

— Здравствуй Александр, рада тебя видеть, Я услышала музыку и не могла пройти мимо.— Макарская, постаралась скрыть свое удовлетворение от происходящего. — Рада, что у вас всё хорошо.

Она улыбнулась — Ну что ж, я не буду вас отвлекать, — Спасибо, что сдержали обещание.

Макарская кивнула и вышла из красного уголка. Она шла по коридору, и в голове у нее звучала та самая песня — «Крыша дома». Теперь она звучала для нее по-новому, как символ надежды, надежды на будущее.

"Нужно позвонить домой, обрадовать Галю. Она так ждала этого дня. И эта её влюблённость в Александра... Пора бы ей уже повзрослеть, честное слово."

— И что это было? — задал вопрос Хазов, едва дверь за Макарской захлопнулась. — Ирина Леонидовна переживает, — тихо произнесла Катя. — На неё столько всего обрушилось, просто невообразимо. Любой другой на её месте уже бы растерялся, запаниковал... Катя невольно взглянула на Марину. — А Ирина Леонидовна держится молодцом, старается не показывать, как ей сейчас нелегко.

— Это точно — добавил Лёха.

— А давайте мы Ирине Леонидовне песню посвятим.— Произнесло Марина и покраснела.

— Маринка, как ты это себе представляешь?— язвительно спросила Катя.

— Что молчишь? Предлагай дальше свой бред.

— Катя подожди, не кипятись, Марина дело говорит. Есть в её словах рациональное звено.Надо подумать.

Марина заручившись моеё поддержкой показала Кате язык.

— Санёк, когда тут думать? Времени же в обрез, — вмешался в разговор Серёга. — Тогда поступим следующим образом, — я нахмурился, собираясь с мыслями. — Дайте мне немного времени. А чтобы вы меня не отвлекали, отправляйтесь в столовую минут на тридцать. Я за это время постараюсь что-нибудь придумать .

— Санёк, ты просто золото, а не человек! Дай обнять! — радостно воскликнул Володька, широко раскидывая руки. — Вовчик, обниматься будешь с Танюхой, когда её из дурки выпустят, а не со мной. — Эх, Санёк... Всю малину испортил. Так вот друзей и теряют. — Да идите уже, — поторопил я их. — Серёга прав, время не ждёт. В любом случае, мы ничем не рискуем. Получится — отлично. Не получится — это тоже опыт.

«Так, все разошлись. Пора браться за дело. Задача непростая, придётся напряч извилины.Будь у меня доступ к технологиям будущего, я бы не парился: нейросеть сгенерировала бы хит за несколько минут. Но приходится работать с тем, что есть. Мой план таков: возьму за образец какую-нибудь песню из будущего. Музыку можно оставить оригинальной — кто предъявит претензии? Вот именно, никто. А слова я набросаю, ничего сложного. Начну с главного — с припева. Ключевая фраза — «Ирина Леонидовна». Так сразу будет понятно, кому посвящается этот трек»...

Из столовой ребята вернулись в благодушном настроении, сытые и довольные жизнью. Я как раз заканчивал — песня была практически готова, оставались сущие пустяки вроде репетиции. — Ну что, наш маэстро, озарение снизошло? — с ухмылкой спросил Володька, лениво поглаживая живот. — Мы тут с Лёхой успели пари заключить, — он мотнул головой в сторону приятеля. — Надеюсь, я не проспорил? Он вперился в меня выжидающим взглядом. — Вовчик, постой-ка. Ты же, кажется, давал зарок больше не спорить? Или у меня с памятью плохо? — Он молча кивнул в знак согласия. — Так какого лешего ты опять за своё? Что на кону было? Хазов, видимо, уже догадываясь о подвохе, нехотя выдавил: — Обед. — Обед — это дело хорошее. Значит, меня угостят. — Это ещё почему? Мы с Лёхой вдвоём спорили, так что не лезь. Хотя, — он вдруг усмехнулся, — какая мне разница, кто платит, лишь бы не я. Забудь. Сегодня Лёха раскошеливается.

— Почему это я должен платить? — с ноткой обиды в голосе спросил Лёха, обнимая гитару. — Ответ очевиден, — парировал Вовчик. — Санёк песню не написал, а значит, спор ты проиграл. — Не торопись с выводами, Володя, — вмешался я, сочувственно глядя на Хазова. — Песня как раз готова и сейчас я вам её исполню. А после этого — я сделал многозначительную паузу, но Лёха тут же её заполнил. — А после этого нас ждёт пир горой за счёт Володьки! — громогласно объявил он. — Ты снова проиграл, приятель! Серёга позволил себе лишь тень улыбки, зато Катя и Марина рассмеялись от души. Лицо Володьки же помрачнело. — Не верю! — упрямо заявил он. — Не мог Санёк так быстро управиться. Вы меня разыгрываете! — Разыгрываем, говоришь? — Лёха передал мне гитару, словно эстафетную палочку. — Что ж, истина откроется через мгновение.

Друзья приготовились слушать. В глазах у всех, кроме Хазова, плясали искорки нетерпения. Я поправил перед собой лист с текстом, сыграл короткое вступление и мой голос наполнил комнату.

Утром кофе остыл на столе

В отраженье зеркальном тоска

Дождь стучит по карнизу во мгле

Новый день открывай воротА.

Ирина Леонидовна, сейчас вам не легко

Ирина Леонидовна, забудьте о былом

Ирина Леонидовна, азарт горит в глазах

Ирина Леонидовна, всё будет на ура.

Папки, цифры, отчеты и стресс

Позади бесконечный цейтнот

Этот день не добавит чудес

Где реальность меняет свой код.

Ирина Леонидовна, сейчас вам не легко

Ирина Леонидовна, забудьте о былом

Ирина Леонидовна, азарт горит в глазах

Ирина Леонидовна, всё будет на ура.

Суета дня стучит прямо в грудь

Жизнь качает, как в море волна

Время вспять не дано повернуть

Но сегодня всё будет не так.

Ирина Леонидовна, сейчас вам не легко

Ирина Леонидовна, забудьте о былом

Ирина Леонидовна, азарт горит в глазах

Ирина Леонидовна, всё будет на ура.

Последний припев мы исполнили все вместе. Хазов, преобразившись, уверенно отбивал ритм на барабанах. Он даже забыл о том, что проспорил. Как только я закончил петь, ребята начали громко аплодировать, а Хазов — громче всех.

— Ну, Санёк, ты дал жару! — не скрывал он своего восторга. — Никогда бы не подумал, что ты на такое способен. Это не песня, а настоящее чудо! Макарская будет в восторге. — Это заслуга Марины, — признался я. — Она подкинула мысль в самый нужный момент. Сам бы я, честно, не догадался.

От моих слов щеки Марины залил румянец, такой яркий, что казалось, она вот-вот вспыхнет, словно сухая ветка от искры.

— Подумаешь, раз в год и палка стреляет, — скептически произнесла Катя, но её никто не услышал. Все были заряжены энтузиазмом.

— Марина, займись текстом, перепиши в трёх экземплярах, больше не надо. Парни, вот аккорды, вникайте, пока Марина слова тиражирует.

Я протянул ребятам листки с аккордами.

— Санёк, ты серьёзно, тональность «до диез»?

— А что тебя, Серый, не устраивает? Тем более «до диез» только во вступлении, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно беззаботнее.

— Да нет, ничего. Как-то непривычно, — пробормотал он, но я видел, как в его глазах уже загорелся азарт. Вызов принят.

— А для нас чем непривычнее, тем естественнее, — поддержал меня Таран.

— Лично мне всё нравится. Марина, ты долго ещё писать будешь? Руки чешутся песню обкатать.

— Уже заканчиваю, — произнесла Марина, не поднимая головы.

Её каллиграфический почерк превращал мои корявые строчки в нечто значительное. Через мгновение она протянула мне нужные листы. Бумага ещё хранила тепло её рук. Я раздал тексты. Серый тут же прикрепил свой листок к микрофонной стойке, а девчонки — на пюпитр.

— Ну что, с богом? — спросил я, беря в руки свою старенькую, но верную бас-гитару.

— Вовчик, дай темп. Вступление быстрое, искромётное.

Володька кивнул и отсчитал палочками четыре тихих удара по ободу.

И Серёга взял первый аккорд. Тот самый «до диез». Он повис в воздухе, напряжённый и хрупкий, как тонкий лёд. Синтезатор запел под его пальцами, рассказывая историю без слов. Через пару тактов вступил Лёха, а за ним и я. В спешке я забыл сказать девчонкам где им вступать. Надеюсь сами разберуться не первый день с нами...

Песня закончилась не успев начаться. Однако первый блин комом не получился. Так, серединка на половинку. Ну, а что ещё можно было ожидать от первого проката? Я обвел взглядом нашу разношерстную компанию. Вовчик, сосредоточенно протирал тарелки тряпочкой, будто это был самый важный ритуал в его жизни. Его лицо выражало сдержанное удовлетворение. Никто из ритма не выбился, уже хорошо. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул. Мол, жить будем.

Рядом с ним, прислонившись к стене, стояли наши «бэк-вокалистки» — Катя и Марина. Они тихонько перешептывались, хихикая, и в их глазах плясали озорные искорки. Они были довольны собой, и это было заразно.

— Ну что, как оно? — спросил я, обращаясь ко всем сразу.

— Нормально, — отозвался Хазов, не отрываясь от своих тарелок.

— Санёк, на удивление замечательно получилось, — поддержал его Лёха.

— Это точно, — поддержал Лёху Серёга.— Давайте ещё пару раз прогоним и на этом хватит.

Едва отзвучали последние аккорды нашего прогона, как дверь актового зала отворилась и вошла Верочка. Выглядела она свежее, чем вчера, что давало надежду на хорошие новости об её отчиме. — Вера Николаевна, добрый день! — поприветствовал я секретаршу. — Что-то случилось? Только не говорите... — я осёкся, поняв, что упоминать Фёдорыча сейчас неэтично. — Я ещё ничего не успела сказать, — вздохнула она. — Просто напоминание от Ирины Леонидовны: начало в двенадцать. Сперва торжественная часть, потом вы. — И сколько у нас будет времени? — Точно не знаю, — с ноткой беспокойства в голосе ответила Верочка. — Могу уточнить. — Не стоит, Вера Николаевна, сориентируемся на месте.

— Санёк, а этого монстра будем с собой брать? — спросил Серёга, после того как Верочка ушла. Он кивнул на «Вильнюс». Вопрос был скорее риторическим. Я видел, как Серый прикипел к этому аппарату, и понимал, что оставить пианолу здесь для него — не вариант.

— Серый, давай сделаем так, позвоним Дружининой и всё уточним. Согласен?

— Ещё спрашиваешь, конечно согласен. Давайте последний раз прогоним песню и пойдём звонить.

— Дельно говоришь. Тогда не будем терять время.

***

— Здравствуйте, Эмма Марковна. Это Махров из Грубова вас беспокоит. Надеюсь, вы меня ещё помните?

Связь, на удивление, была отличная, и мне показалось, что на другом конце провода Дружинина тяжело вздохнула.

— Здравствуй, Александр, — настороженно произнесла она. — Надеюсь, ты не с дурными новостями? — Что вы, Эмма Марковна, какие могут быть дурные новости! Наоборот, у нас всё хорошо. Ждём не дождёмся понедельника. Я звоню вам вот по какому поводу: мы ведь ни разу не обсуждали тему инструментов. Что нам нужно будет с собой взять? — Действительно, не обсуждали, — Дружинина, казалось, была немного удивлена. — Так, навскидку, я сейчас ничего определённого не скажу. Александр, перезвони мне минут через пятнадцать. К тому времени я всё выясню.

— Ну что, выяснил? — спросил меня Серёга, как только я положил трубку.

— Нет, На удивление Дружинина сама не в курсе дел. Оно и понятно, не её это уровень. Сейчас всё выяснит и я снова перезвоню. Не переживай, что-нибудь придумаем.

За окнами актового зала лютовал февраль, покрывая стёкла ледяной вязью, но нам внутри было тепло и по-праздничному торжественно. Воздух был пропитан терпким ароматом гуаши, исходящим от плакатов, которые принесла Верочка. Я почти убежден, то рисовала она их сама, на скорую руку. Желающих помочь с оформлением, кроме нас, не нашлось, так что пришлось в срочном порядке развешивать всю эту агитацию. На самом видном месте красовался главный лозунг: «Слава Вооружённым Силам СССР!»

Зал постепенно наполнялся учащимися. Подавляющее большинство – девушки. Парней, на удивление, было совсем мало.

—Санёк, — обратился ко мне Хазов, – ты уверен, что сегодня конец февраля, а не начало марта?

— С чего ты взял?— с любопытством спросил я.

— Да ты сам посмотри: одни девчонки. Даже наших парней никого нет.

Не успел Володька договорить, как в зал вошли Серёга Гагура, Витя Теологов и Саня Епифанов. Они заняли самые дальние места. Серёга махнул нам рукой в знак приветствия.

— Легки на помине, — усмехнулся Хазов.

— Интересно, где же остальные? Им, что наши песни не нравятся? Или есть более веская причина?

Зал превратился в гудящий улей. Знакомых лиц было немало. Верочка скромно устроилась в конце зала, стараясь не привлекать внимания. Рядом с ней сидела Галя Макарская. Зато в первых рядах расположились мои новые знакомые: девушки-прибористы, Лена и Дана. Рядом с ними – строгие, подтянутые преподаватели. Многие из них сегодня надели парадные пиджаки, на лацканах которых скромно, но гордо поблескивали орденские планки и медали. Это были люди, прошедшие войну, знавшие цену миру и солдатскому долгу не понаслышке. А вот кого я так и не заметил в зале, так это Вольту и её неизменную подругу Галю Касьянову. Прямо удивительно! "Моё единственное предположение сводилось к тому, что Ирина Леонидовна, по всей видимости, провела с Ольгой некую разъяснительную работу, что, вероятно, вызвало у последней чувство неловкости или раскаяния. Впрочем, насколько уместно говорить о 'стыде' применительно к нашей Вольте – вопрос открытый.

В виду отсутствия Левицкого, торжественное мероприятие открыла Ирина Леонидовна Макарская. Зал затих внимая каждое слово.

— Уважаемые преподаватели, мастера и дорогие учащиеся!

В этот понедельник вся наша великая страна отмечает один из самых значимых праздников – День Советской Армии и Военно-Морского Флота! Это день тех, кто мужественно стоял и продолжает стоять на страже мирного неба над нашей Родиной.

Позвольте объяснить, почему торжественное мероприятие проходит именно сегодня. В понедельник наш ансамбль отправляется в Глимск, где им выпала большая честь выступить на областном празднике, посвященном 23 февраля. Ребята будут выступать на одной сцене с профессиональными коллективами!

Притихший до этого зал взорвался гулом голосов. Ещё бы. Мало кто знал о нашей поездке в Глимск и эта новость многих ошеломила. Макрская дождалась когда голоса стихнут и продолжила.

— В начале мы хотели разбить праздничное мероприятие на два этапа. Однако вчера было принято решение об объединении поздравления с концертом.

— Ребята, учащиеся, многие из ваших наставников, — продолжила Макарская, обводя взглядом ряды преподавателей, — с оружием в руках отстояли нашу свободу. Посмотрите на них! Евгений Константинович дошёл до Праги. Вениамин Егорович, служил на Северном флоте, гонял фашистские конвои. Ираида Марковна Фельдман воевала в составе партизанского отряда. Была ранена. Они — наша гордость, живой пример мужества и преданности Родине. Давайте поприветствуем наших ветеранов!

Зал взорвался аплодисментами. Смущённые ветераны, со строгими, но добрыми глазами, неловко поднимались со своих мест, а ребята аплодировали стоя, искренне и громко.

— Дорогие наши преподаватели и мастера! От всей души поздравляем вас с наступающим Днём Советской Армии и Военно-Морского Флота! Мы благодарим вас не только за знания и умения, которые вы даёте ребятам, но и за уроки мужества, чести и патриотизма. Глядя на вас, мы понимаем, что настоящий мужчина — это не только умелый рабочий, но и надёжный защитник своей страны. Подрастающее поколение, должно быть достойными вашего подвига! И готовы к труду и обороне!

Этот день в училище был не просто формальным праздником. Это был день единения поколений, день, когда суровые ветераны чувствовали себя нужными, а юные ребята — частью великой и сильной страны, которую им предстояло строить и защищать. И каждый из них, будь то седой мастер или безусый ученик, в этот февральский день чувствовал свою причастность к славной истории Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Затем начался наш небольшой концерт. Открыли мы его попурри, которое планировали исполнить в Глимске – своего рода генеральная репетиция в действии. С ребятами мы договорились, что песню, посвящённую Ирине Леонидовне, оставим на финал.

Наше выступление пролетело на одном дыхании, без пауз. Зрители были впечатлены и дружно зааплодировали, как только прозвучали последние аккорды. Учащиеся и преподаватели начали подниматься, чтобы покинуть зал, но я остановил их:

— Товарищи, наш концерт подошёл к концу, но он ещё не закончен!

Многие недоумённо уставились на нас, гадая, что это значит.

— Все вы знаете, как нелегко сейчас Ирине Леонидовне. Она вынуждена нести двойную нагрузку, работая за себя и за Фёдора Фёдоровича. Поэтому мы с ребятами решили немного облегчить её труд. Итак, представляем вашему вниманию новую песню. Ирина Леонидовна, надеемся, она вам понравится и придаст вам как физических, так и духовных сил. Володя, счёт! Поехали!

Ирина Леонидовна, сейчас вам не легко

Ирина Леонидовна, забудьте о былом

Ирина Леонидовна, азарт горит в глазах

Ирина Леонидовна, всё будет на ура

В зале повисла тишина. Не та, что бывает перед грозой, а та, что наступает после оглушительного взрыва, когда уши еще гудят, а мозг отказывается воспринимать реальность. Несколько секунд, казалось, растянулись в вечность. А потом потом она взорвалась. Шквалом аплодисментов, таким мощным, что казалось, стены дрогнут. И сквозь этот грохот, словно яркая молния, пронзил воздух звонкий девичий крик:

— Браво! Саша, ты лучший! Я люблю тебя!

Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. "Картина Репина «Приплыли»", — пронеслось в голове. По-другому и не скажешь. Вот она, кульминация сегодняшнего мероприятия! Кто бы мог предположить?

Как могла Макарская-младшая дойти до такого? Пошла ва-банк? Или это был тщательно спланированный ход, который я, по своей наивности, не смог просчитать? И зачем только Леонидовна втянула меня в эту историю? твёрдо обещая, что все будет тихо, спокойно, без лишнего шума. А теперь теперь этот шум заглушает все.

Представляю, как на следующей неделе будут перемывать мне косточки в училище. Каждый мой шаг, каждое слово, каждый взгляд будет разобран на молекулы.Сплетни, пересуды, осуждение. Все это уже витает в воздухе, как предвкушение неизбежного. То-то Вольта не нарадуется такому информативному полю, которое можно с успехом переиначивать как угодно. Но мне уже плевать. Серьезно. Вот как-то так, в один момент, все эти переживания, обиды – они просто испарились. Осталось только это странное, опустошающее спокойствие. Я здесь больше не учусь. И вряд-ли кто-то или что-то сможет меня убедить в обратном. На репетиции приходить буду, но не более того.

Я улыбнулся. Слабо, но искренне. "Приплыли", — повторил я про себя. Да, приплыли. Но, возможно, это только начало нового плавания. И я готов к нему. Без страха. Без сожалений. Просто готов.

Хазов толкнул меня локтем в бок, кивая на Макарскую. Этот жест, такой обыденный и, казалось бы, незначительный, стал катализатором целой цепи событий, обнаживших нечто гораздо большее, чем просто неловкость. Ирина Леонидовна, залившись краской после слов дочери, не произнеся ни звука, покинула зал. Вот вам и последствия. Её стремительный уход, словно попытка раствориться в воздухе, только подчеркнул неловкость ситуации, превратив её в осязаемое, почти физическое присутствие.

Я видел, как некоторые преподаватели переглядываются, пытаясь скрыть усмешки, другие же, напротив, выглядели озадаченными. В их взглядах читалось любопытство, осуждение, а порой и нескрываемое злорадство. Я же чувствовал себя объектом пристального внимания всего зала, словно под микроскопом, и каждый взгляд, каждый шепот казался мне ударом. Сделав глубокий вдох, я мысленно махнул на всё рукой. "Да гори оно синим пламенем, два раза не умирают." Эта фраза, призванная стать якорем спокойствия в бушующем море моих эмоций, внезапно обернулась для меня ключом к совершенно иному измерению бытия. Глубокий вдох, призванный смыть тревогу, лишь усилил её, но уже в новом, пугающем и завораживающем обличье. Серьёзно? Два раза не умирают? А как же мой феномен? Эта мысль, словно молния, пронзила сознание, осветив его неожиданным, тревожным светом.

Моя "смерть" – это не конец. Это переход. Это перенос. И если это так, то привычное понятие "два раза не умирают" теряет всякий смысл. Я не могу быть уверен, смогу ли я умереть снова, или же меня ждет очередной цикл переноса, вечная юность, запертая в постоянно меняющихся оболочках. Эта перспектива, лишенная привычных ориентиров, лишенная старости, увядания и, главное, покоя, оказалась куда более пугающей, чем любая физическая смерть.

Эти мысли, словно незваные гости, ворвались в мой разум, нарушив привычный, упорядоченный ход рассуждений. Они несли в себе оттенок чего-то грандиозного, непостижимого, чего-то, что выходило за рамки моего обыденного понимания мира. Игры Богов. Эта мысль, одновременно пугающая и завораживающая, заставила меня переосмыслить произошедшее. Неловкость ситуации с Ириной Леонидовной, усмешки преподавателей, моё собственное смущение – всё это вдруг показалось таким мелким, таким незначительным на фоне этих космических, непостижимых замыслов

Что, если я – лишь пешка в чьей-то грандиозной партии? Что, если моя "смерть" и "перенос" – это не случайность, а часть некоего эксперимента, некой игры, правила которой мне неведомы? Эта мысль, хоть и пугает, но и придает происходящему некий величественный, почти мистический смысл. Я не просто человек, переживший нечто необъяснимое; я – участник чего-то гораздо большего, чем моя собственная жизнь.

И вот, в этом новом свете, фраза «Да гори оно синим пламенем» приобретает совершенно иное звучание. Синее пламя – это не просто символ отчаяния или безразличия. Это пламя вечности, пламя трансформации, пламя, в котором я, возможно, обречен гореть бесконечно. Оно не уничтожает, а лишь меняет форму, оставляя суть неизменной. И в этом синем пламени, в этой вечной игре, я должен найти свой путь, свои новые ориентиры, свою новую цель. Ведь если два раза не умирают, а я уже "умер" и вернулся, то, возможно, моя истинная задача – не избежать смерти, а понять её, принять её как часть бесконечного цикла, и найти в этом цикле свой собственный, уникальный смысл.

Глава 2

Без стука открыв дверь в кабинет Макарской, я вошёл внутрь. Может, я руководствуюсь не теми критериями, но считаю так: раз вызвали – значит ждут, а раз ждут – нечего стучать. Такое вот оно моё мнение, сформированное годами работы в условиях, где время – не просто деньги, а порой и нервы, и репутация. Лишние формальности, на мой взгляд, лишь отвлекают от сути, а суть всегда важнее.

Одного взгляда на Ирину Леонидовну хватило, чтобы понять: выходка дочери выбила её из колеи. От былой строгости и собранности не осталось и следа. Слегка растрёпанные волосы, усталый взгляд, в котором застыла болезненная растерянность, — всё выдавало её душевное смятение. Она сидела за столом, погружённая в свои мысли, и даже не заметила, как я вошёл. Это было так не похоже на неё, ведь Ирина Леонидовна привыкла всё и всегда держать под контролем. И виной тому — наша неуместная инициатива. Как говорится, хотели как лучше, а вышло как всегда.

Я подошёл к свободному стулу и сел, не произнося ни слова. Пусть она сама решит, когда будет готова говорить.

Ирина Леонидовна медленно подняла голову, её взгляд, сначала отсутствующий, сфокусировался на мне. В нём не было ни удивления, ни раздражения от моего бесцеремонного появления. Только глубокая, всепоглощающая печаль. Она вздохнула, и этот вздох был таким тяжёлым, словно она несла на себе груз всего мира.

— Александр, прости меня за дочь, — прошептала она, её голос был хриплым, как будто она долго плакала или кричала. — Я я просто не знаю, что делать.

Я слушал молча, предоставляя Макарской пространство для эмоциональной разрядки. В её монологе смешались боль, глубокое отчаяние и чувство полной беспомощности. Было очевидно, что эта сильная, волевая личность столкнулась с ситуацией, в которой её характер оказался бессилен, — с поведением собственной дочери. Дрожь в голосе и воспаленные глаза, в которых читалась беззвучная мольба, выдавали всю глубину её внутреннего кризиса.

— Я пыталась, — продолжала она — пыталась объяснить Гале, что так нельзя себя вести, особенно на людях. Что это навредит ей самой, её будущему. Но она она не слушает. Она говорит, что я её не понимаю, что я слишком консервативна.

— Я не знаю, что делать, — повторила она, опустив руки, словно сдаваясь. — Я не могу её контролировать.

В этих словах было столько надрыва, столько невысказанных страданий, что я почувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Она, привыкшая быть опорой для других, сейчас сама нуждалась в опоре.

— Ирина Леонидовна, — сказал я мягко, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, несмотря на внутреннее волнение.

— Вы не виноваты. Вы делаете всё, что можете. Иногда дети просто должны пройти свой путь, даже если он кажется вам неправильным.

Я понимал, что мои слова, возможно, не изменят ситуацию, но надеялся, что они хотя бы принесут ей хоть какое-то утешение.

Она посмотрела на меня удивлённым взглядом, словно впервые видела. В её глазах мелькнуло недоверие, смешанное с любопытством.

— Александр, откуда ты можешь знать о том, что говоришь? По сути, ты такой же подросток, как и моя Галя, лишь немного старше её.

В голосе Макарской не было упрёка, скорее искреннее недоумение. Она видела во мне юношу, а я говорил как человек, умудрённый опытом.

Я слегка улыбнулся. — Я просто долго живу.

Это было сказано с долей иронии, но и с серьёзным подтекстом. Хотя внешне я не производил впечатления глубокого старика, мой суммарный возраст, если учитывать прошлую жизнь, превышал сто лет. За это время я накопил немалый опыт, научившись проникать за внешнюю оболочку вещей, разбираться в истинных причинах и предвидеть результаты.

Ирина Леонидовна внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел что-то новое..

— Это заметно. Иногда мне кажется, что ты старше своих лет — рассуждаешь, как человек, многое повидавший. Я прежде не встречала таких. В твоих словах столько зрелости и здравого смысла. Макарская глубоко вздохнула, словно освободившись от тяжести, которую носила внутри себя так долго. В её глазах появилась искра, которую я не мог не заметить — слабая, но живущая надежда. Мы оба понимали, что путь будет нелёгким.

— Знаешь, — сказала она тихо, — иногда мне кажется, что я сама потерялась в этом лабиринте. Я пыталась быть строгой, пыталась объяснить, наставить, но всё только усугублялось. Может, я слишком требовательна? Или, наоборот, слишком мягка? Я уже не знаю, где граница.

Я кивнул, понимая, что в её словах скрывается не только сомнение, но и страх — страх потерять дочь, страх не справиться с ролью матери.

— Иногда мы слишком жёстко судим себя, — ответил я.

— Но важно помнить, что идеальных родителей не бывает. Главное — любить и не переставать пытаться понять.

Она улыбнулась, впервые за долгое время без горечи. — Спасибо, Александр. Ты дал мне больше, чем просто слова. Ты дал мне возможность взглянуть на ситуацию иначе.

Мы сидели в тишине, и эта тишина уже не казалась пустой или тяжёлой. Она стала наполненной смыслом, возможностями и новым началом. Иногда молчание действительно говорит громче слов, и в этот момент оно стало мостом между двумя людьми, которые нашли друг в друге поддержку и понимание.

Эта беседа с Макарской стала для меня не просто разговором, а подтверждением того, что мой необычный дар – или проклятие, как иногда казалось – может быть полезен. Я видел, как Макарская, словно в лабиринте, блуждала в своих попытках найти подход к дочери, как её материнское сердце разрывалось между строгостью и нежностью, между желанием защитить и стремлением дать свободу. ***

— Ну и когда свадьба? — с иронией спросила Катя, когда я вернулся. Она окинула меня таким взглядом, что я невольно поёжился, а по спине пробежал холодок.

«Вот ведь зараза, — подумал я. — Решила действовать нахрапом? Ничего у тебя не получится, как ни старайся. Я не зелёный юнец и не мальчик для битья».

— Катя, скажу честно: мне скрывать нечего, — ответил я, глядя ей в глаза. — Как только, так сразу. В свидетельницы пойдёшь? Буду рад тебя видеть.

— Санёк, ты серьёзно? — озадаченно спросил Хазов, почёсывая затылок. — А нас пригласишь?

— Вовчик, что за вопрос? Конечно, приглашу! Всё училище, вместе с преподавателями.

— Да ну тебя, — отмахнулся Хазов, но тут же добавил с обидой в голосе: — Я вообще-то серьёзно спрашиваю. Эх ты, а ещё друг называется...

Он отвернулся и принялся в который раз за день протирать и без того блестящий хай-хет.

— Спокойствие, братцы, только спокойствие, — ответил я, пытаясь унять бурю, которая грозила разразиться в нашей маленькой компании.

— Какая может быть свадьба в столь юном возрасте? И на ком, по-вашему, я должен жениться? — Я обвел друзей растерянным взглядом.

— Мне всего семнадцать, если вы не забыли. И слово «ЗАГС» для меня так же чуждо и пугающе, как «квантовая физика».

— Во выдал!— воскликнул восхищённо Таран — видимо впечатлившись таким ответом.

— Как на ком?! — удивлённо вскинул брови Володька Хазов,

— На Макарской, конечно. Она публично при всех призналась тебе в любви. Так что, Санёк, не тормози. Руки в брюки и бегом в ЗАГС подавать заявление. — Володя, ты чего несёшь? — вмешалась Марина, осуждающе посмотрев на Хазова.

— На ком Саша должен, по-твоему, жениться? На этой малолетке?

Марина едва заметно кивнула в сторону двери, словно Галя Макарская могла материализоваться из воздуха прямо здесь.

— Почему бы и нет?! — воскликнул он с энтузиазмом человека, который только что нашёл смысл жизни в прокладывании линии метро до соседнего подъезда.

— Нормальная пара будет, — Володька сделал драматическую паузу и, хитро прищурившись, добавил: — может быть.

Я откинулся на спинку стула и рассмеялся. Абсурдность ситуации достигла своего пика. Свадьба, ЗАГС и Галя Макарская в роли невесты Все это походило на сюжет плохой комедии.

— Володь, ты серьезно? — спросил я, вытирая слезы от смеха.

— Во-первых, нам нет восемнадцати. Во-вторых, для свадьбы, как минимум, нужно взаимное чувство. А у меня к этой аферистке ничего нет и не будет

— Эх, Санёк, ничего ты не понимаешь в романтике! — картинно вздохнул Хазов. — Такой жест! Публичное признание! Не каждая девчонка способна на такое! — Ситуация примерно такая же как у тебя с Танюхой.

— Далась вам всем эта Танька —гневно воскликнул Хазов, ударив изо всех сил по тарелке, от чего Марина стоявшая ближе всех к ударной установке взвизгнула от неожиданности, зажав руками уши.

— Дурак — гневно воскликнула она — без слуха оставишь. Кому я такая калека буду нужна? Замуж никто не возьмёт, разве, что ты будешь обязан это сделать.

Володька насупился, поняв, что перегнул палку. Он пробормотал что-то вроде «да я же просто пошутил», но в воздухе повисла неловкость.

— Лёш, — я бросил быстрый взгляд сначала на Хазова, а затем на дверь. Лёха тут же всё понял и широко улыбнулся. — Володя, дружище, предлагаю закончить на этом. После выступления проснулся зверский аппетит, нужно срочно перекусить. Надеюсь ты не против?

При этих словах Хазов тут же сник. Весёлое расположение духа испарилось, он ссутулился, и вся его фигура выражала внезапное уныние.

Глава 3

Ах, воскресенье! Священный день, когда работающий человек судорожно пытается втиснуть в 24 часа всю ту жизнь, на которую не хватило недели. А потом с тоской смотрит на часы, отсчитывающие последние мгновения свободы. Для пенсионера же это просто день, когда по телевизору показывают чуть более душевные программы, а внуки, возможно, заглянут на обед. В общем, великий день контрастов и несбывшихся планов. .

Что значит воскресенье для меня, здесь и сейчас?

Этот вопрос крутился в голове, пока я сидел за старым кухонным столом, грея ладони о кружку с горячим, ароматным кофе. За немытым окном начиналось хмурое утро, и его уныние, казалось, просочилось внутрь, став моим единственным собеседником. Я с тоской заглянул в жестяную банку с надписью «Indian Instant Coffee» — на дне осталась лишь горстка тёмного порошка. Хватит ещё на пару раз, и всё. Где я потом достану такой же? Этот растворимый кофе был не просто напитком, а последней ниточкой, связывающей меня с прошлой жизнью, с тем миром, где он стоял на полке любого магазина. А здесь, в этом времени, это был дефицит, почти роскошь.

И вот, на самом дне этой кофейной тоски, меня пронзила мысль. Простая, очевидная и оттого особенно страшная. Я даже вспотел, а сердце забилось, как пойманная птица.

А если я брошу учёбу на что я буду жить?

Кружка в руках дрогнула. До этого момента я просто плыл по течению, не заглядывая в будущее, потому, что знал его. а теперь реальность обрушилось на меня всей своей тяжестью. Стипендия в ПТУ — это серьёзное подспорье, и я вдруг понял, насколько от неё завишу.

Реальность ударила под дых. Рассчитывать на деньги родителей Сани Махрова — не вариант. Они жили в другом городке, простые, работящие люди. Конечно, они присылали по мере сил то десять, то пятнадцать рублей, отрывая от себя, откладывая на что-то важное. Каждая копейка в их письмах была пропитана родительской любовью и заботой. Но эта забота предназначалась не мне. Она была для их сына, Сани Махрова.

Передо мной встал неутешительный выбор. Перспективы, честно говоря, были так себе. Можно было, конечно, стиснуть зубы и продолжить учёбу, но от одной мысли об этом становилось тошно. Альтернатива?

Шарага... Звучит унизительно, но, с другой стороны, это какая-никакая независимость. Свои деньги, пусть и небольшие. Своё время, которое не нужно тратить на бессмысленную учёбу, по скольку и так уже всё знал.

Был, правда, ещё один вариант — попытать счастья у Воропаевой. Но это было бы настоящим испытанием. Видеть её каждый день, чувствовать, как сердце замирает при одном только взгляде... Нет, это слишком жестоко по отношению к самому себе.

Существовала и совсем уж экзотическая идея: рвануть в Глимск, под крыло Дружининой. Она, конечно, звала нас, но если быть честным, кому мы там на самом деле нужны? Отсутствие профильного музыкального образования и других ключевых компетенций делало наши перспективы туманными. Её предложение следовало расценивать скорее как жест доброй воли, своего рода аванс на будущее, нежели как твёрдую гарантию. Предсказать реальное развитие событий было невозможно, и хоть какая-то ясность наступила бы не раньше, чем через год. Кроме того, такой переезд стал бы предательством по отношению к ребятам, что было для меня абсолютно неприемлемо. Идея совместного путешествия не нашла бы поддержки в их умах. Завершение образования и получение заветного аттестата представлялось ребятам куда более значимой целью, нежели мимолетные авантюры с непредсказуемым исходом. И я, обращаясь к собственному опыту, не находил в себе права их осуждать.

Так, отбросив все эти сомнительные затеи, я снова вернулся к тому, с чего начал. Оставалось только одно — учёба. И зачем я вообще взбрыкнул? Что пытался доказать Левицкому? Сейчас я и сам уже не мог ответить на этот вопрос. Похоже, придётся просто смириться и вернуться.

«Сдаться? Вернуться назад? Ха, легко сказать! А что потом? Снова та же серая, тягучая рутина, где один день — клон другого. Я уже видел это кино в прошлой жизни, до последнего кадра. Пусть сейчас и есть мелкие отличия, пусть эта временнАя ветка и вильнула в сторону на миллиметр — какая, к черту, разница, если финал тот же?»

Я шёл к училищу, погружЁнный в свои мысли. Что бы я там себе ни надумал, генеральный прогон перед поездкой оставался в силе. Завтрашний день на областной сцене мог стать для нас решающим. От нашего выступления, от того, как мы подадим себя, зависело, без преувеличения, наше ближайшее будущее. Ладно я, со мной всё определено, но ребята? Впрочем, какая уж тут определённость? Полный туман, если не считать Внезапно ход моих мыслей был грубо оборван. На крыльце, словно видение, стояла Галя Макарская. Я невольно протёр глаза, не веря в реальность происходящего. Неужели она после вчерашней выходки не оставит теперь меня в покое и продолжит свои странные игры? Может, её тактика — взять меня на износ? Я сбавил темп, пытаясь на ходу выстроить план действий.

Первый вариант, самый простой и трусливый, — развернуться и уйти. Обойти училище с другой стороны, пробраться через задний двор. Но это означало бы признать её власть надо мной, показать, что её вчерашнее признание достигло цели. Второй вариант — пройти мимо с каменным лицом, будто её не существует. И этот вариант казался мне более предпочтительным.

— Здравствуй Александр, — сказала она тихо, когда я подошёл почти вплотную. Голос был ровный, без каких-либо игривых ноток.

— И тебе не хворать — буркнул я, намереваясь пройти мимо.

— Александр подожди. Мне нужно с тобой поговорить.

Я остановился, но не обернулся, глядя на обшарпанную дверь училища.

— Мне на репетицию. У нас прогон.

— Я знаю. Это займёт две минуты. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» из её уст прозвучало так неожиданно, что я всё-таки повернулся. Галина смотрела себе под ноги, словно собираясь с мыслями.

— Я хотела извиниться за вчерашнее, — наконец выдавила она, подняв на меня глаза. — Я повела себя глупо. И несправедливо.

Я молчал, ошарашенный. Галя Макарская извиняется? Видимо Ирина Леонидовна смогла каким-то образом достучаться до своей дочурки.

— Я знаю, я вчера всё испортила. Настроение, атмосферу, короче всё, и мне стыдно за свои слова. Но я — Галя замолчала видимо что-то для себя решая, а потом выдала:

— Я не прошу, чтобы ты меня простил. Просто просто знай, что я тебя люблю! — воскликнула она и слёзы ручьём потекли из её глаз.

— Опаньки, а вот и первая семейная разборка, даже до свадьбы не дотерпели! — прозвучал за моей спиной ехидный голосок Володьки Хазова.

Мир, который на мгновение замер, оглушённый Галиным признанием, с грохотом обрушился. Я резко развернулся. Широченная улыбка Володьки была красноречивее всяких слов. Возле него топтался Лёха, тоже ухмыляясь.

— Не отвлекаем? — с улыбкой и по-деловому уточнил Володька.

— А кто вчера говорил, что жениться не собирается? Нехорошо, Санёк, друзей обманывать, — подхватил Лёха, пихнув приятеля локтем в бок.

Какого лешего их принесло именно в этот момент? Не могли на пять минут задержаться? Застряли бы снова в каком-нибудь лифте, опыт в этом деле у них уже есть.

Я бросил быстрый взгляд на Галю. Она стояла, опустив плечи и потупив взгляд. Хрупкая магия момента, сотканная из её смелых слов и моего ошеломлённого молчания, рассыпалась в пыль под натиском неуместного веселья моих друзей, очевидно принявших всё за чистую монету.

— Нисколько, девочка извинилась и уже уходит, — открывая дверь, бросил я Хазову, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более равнодушно. Обменявшись взглядами, парни двинулись следом за мной. Галя Макарская, покинутая и растерянная, осталась вдыхать стылый февральский воздух, а предательское шмыганье носом выдавало её чувства.

Я вошёл в гулкое фойе училища, чувствуя, как спину прожигают два любопытных взгляда. Володька и Лёха не отставали, их шаги гулко отдавались от стен, словно барабанная дробь, сопровождающая мой позорный марш.

— Ну, Саня, ты даёшь! — не выдержал Хазов, когда мы отошли на безопасное расстояние от двери. — Макарская! Да ещё и со слезами. Это ж какой козырь у тебя в рукаве, а ты молчал!

— Да заткнись ты, — огрызнулся я, ускоряя шаг. Злость на них, на Галю, на самого себя кипела внутри, грозя выплеснуться наружу.

— Не, ну серьёзно, — не унимался Вовчик, поравнявшись со мной.

— Я же сказал, она просто извинялась, — процедил я сквозь зубы, сворачивая к актовому залу.

— Ага, извинялась, — хмыкнул Володька. — Так извинялась, что аж снова в любви призналась. Санёк, мы, конечно, всё понимаем, но ты бы хоть предупредил, что у вас такие серьёзные намерения. Мы бы тебе на свадебку скинулись. На утюг например. Всё ж не чужие люди.

Их подколки били наотмашь. Они не понимали. Для них это было шоу, забавный спектакль, где я — главный герой-любовник, укротивший школьницу. А для меня — катастрофа. Я чувствовал себя так, будто меня застали врасплох, вытащили на сцену под свет софитов и заставили играть роль, которую я не выбирал.

— Всё, тема закрыта, — отрезал я, отпирая замок и дёргая на себя тяжёлую дверь зала. — У нас прогон, забыли?

— С вами обо всём забудешь, — тихо произнёс Володька, следуя за мной. — Утром Лёха утомил меня своими разговорами, а теперь ты начинаешь. Вовчика изнутри сжигало негодование. Чувство вопиющей несправедливости лишило его покоя. Проигранное накануне пари, обернувшееся незапланированным угощением для всей компании, не только облегчило его карманы, но и оставило горький осадок в душе, нарушив хрупкое равновесие.

Глава 4

— Привет, мальчики! Мы сегодня не опоздали? — игриво бросила Марина, появляясь в дверях. — Мы у вас молодцы, — с гордостью добавила она, не дожидаясь ответа. Лёха, разматывая провода, поднял голову и улыбнулся: — Привет, девчонки. На этот раз вы не опоздали.

— Видишь, Катя, какие мы хорошие стали! — повернулась Марина к подруге. — А всё потому, что я с вечера будильник завела. Вот и не проспали. — Тоже мне забота, — хмыкнула Катя, пристально глядя на Марину. — Часом не переломилась? Ручонки не устали завод крутить да стрелки переводить? Бедняжка, тебе бы сейчас прилечь, отдохнуть. Марина тут же насупилась, но промолчала, поджав губы. — Девчонки, вы случайно Макарскую по дороге не встретили? — вмешался Хазов, загадочно улыбаясь. — Где мы могли её встретить, если у Леонидовны сегодня выходной? — искренне удивилась Катя. — Да я не про неё, а про Галку, Сашкину невесту! — оживился Хазов, бросив взгляд на меня.

— Видели бы вы их семейную драму, просто жуть, что творилось. Кстати, мелкая снова Сашке в любви признавалась. Так мило... Ещё не поженились, а уже такие страсти кипят, прямо Ромео и Джульетта. «Вот ведь трепло», — подумал я беззлобно. Что толку на него обижаться? Такая уж у Володьки натура.

— Саш, это правда? — спросила Катя, её голос осип от волнения. — Конечно, нет. Поменьше слушайте этого балабола, он вам ещё и не то наговорит, — бросил я в сторону Хазова. — А что я такого сказал? — тут же вскинулся Володька. — Скажешь, она тебе в любви не признавалась? — Признавалась, и что с того? — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно нейтральнее. — Слышали? — Хазов торжествующе ткнул в меня пальцем. — Да он даже не скрывает! Девчонки, мы тут с Лёхой прикинули... в общем, надо бы на свадебку скинуться. Утюг хотя бы молодым подарить. — А чего не стиральную машину? Или музыкальный центр, чего уж мелочиться? — подколол я друга, пытаясь перевести всё в откровенный фарс.

Тут же мысленно себя одернул: «Ох, очередная промашечка вышла. Сейчас же замучают расспросами, что за зверь такой — этот музыкальный центр».

Так и вышло. Слово «утюг» было всем знакомо и понятно, а вот «музыкальный центр» прозвучало как нечто из фантастического романа.

— Центр? Какой ещё центр? — тут же вцепился в меня Лёха.— Это как радиола, что ли?

— Круче, — не удержался я. — Там и пластинки, и кассеты, и радио. И колонки две, звук объёмный.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Обсуждение моей гипотетической свадьбы с Макарской отошло на второй план. Теперь объектом всеобщего внимания стал этот мифический «музыкальный центр». Вопросы посыпались со всех сторон: «А он большой?», «Где ты про такой слышал?», «А от батареек может работать», «А сколько он стоит?».

Пришлось соврать, что я видел такой аппарат в журнале «Техника — молодёжи»,

— Санёк, а у тебя губа не дура — задумчиво произнёс Володька, почёсывая подбородок.

— Может и мне жениться, а вы мне на свадьбу такой музыкальный центр подарите? — Мечтательно протянул он, глядя в пустоту.

— Размечтался, — оборвала его размышления Марина. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Володьку с едкой усмешкой.

— Саше, значит, утюга хватит, а тебе центр подавай. Раскатал ты, Володенька, губки.

Марина произнесла это таким тоном, словно невестой являлась она, а не гипотетическая Галя Макарская, которую Володька уже успел сосватать мне в жены. В её голосе слышалась смесь ревности и собственничества, будто она одна имела право решать, кому и какие подарки дарить.

Володька, поняв, что его звёздный час окончен, надулся и отошёл в сторону, сделав вид, что внимательно рассматривает дверь в столярку. В комнате повисла неловкая тишина, нарушаемая сопением обиженного Володьки.

Катя подошла ко мне и тихонько дёрнула за рукав. Её большие, серьёзные глаза смотрели с тревогой. — Саш, а ты с Макарской... это серьёзно? — шёпотом спросила она.

Я посмотрел на неё усталым взглядом. Это воскресное утро успело вымотать меня до предела.

— Нет, Кать, — ответил я так же тихо, но твёрдо. — Это всё Володька выдумал. А Галина приходила извиняться за вчерашнее.

Видимо, произнёс я эти слова довольно громко, потому что Хазов, до этого молчаливо наблюдавший за сценой, сразу же их уловил и мгновенно вмешался в диалог. — Ага, — бросил он с ухмылкой, выходя из тени. — Мелкая так извинялась, что снова Сашке в любви призналась, прямо при нас. Мне не верите — Лёху спросите, он подтвердит.

Лёха, до этого сосредоточенно ковырявшийся в проводах, поднял голову и виновато кивнул. Все взгляды тут же устремились на меня. Я почувствовал, как краска заливает щёки. Володькина фантазия, подкреплённая Лёхиным подтверждением, превращалась в неоспоримый факт. Марина фыркнула и демонстративно отвернулась. Катя смотрела на меня с нечитаемым выражением — то ли с сочувствием, то ли с разочарованием. А я стоял и понимал, что никакая, даже самая громкая музыка, не сможет заглушить тот шум, который подняли мои друзья из-за одной нелепой случайности. Атмосфера была настолько тяжелой, что, казалось, ее можно было резать ножом.

Именно в этот момент дверь распахнулась, и в комнатку вихрем ворвался Серёга.

— Всем привет! — бросил он на ходу, стряхивая с куртки редкие снежинки.

. — Что вы такие кислые? Утро не задалось? Бывает. Не переживайте, сейчас я вас развеселю. Знаете кого я встретил по дороге? — спросил он, протирая запотевшие очки и оглядывая наши унылые лица. — Ни за что не догадаетесь.

Его бодрость была настолько неуместна, что вызывала скорее раздражение, чем интерес. Чтобы как-то сбить его энтузиазм и разрядить напряжение в коллективе, я решил вспомнить старый сериал.

— Саддама Хусейна, — выпалил я с каменным лицом. — И он предлагал тебе раздавить совместно банку.

Я был почти уверен, что цитата из «Улиц разбитых фонарей» если я не ошибся, произнесенная когда-то героем Александра Лыкова, пролетит мимо. Но Серёга лишь самодовольно хмыкнул.

— Вот и не угадал, — воскликнул он, продолжая загадочно улыбаться. — Круче!

В этот момент тихий голос Марины нарушил наш диалог. Она с искренним недоумением посмотрела сначала на меня, потом на Серёгу.

— Саш, а кто этот Саддам Хусейн? — робко спросила она. — И почему он банки давит?

На секунду в комнате повисла пауза. А потом Лёха, до этого сохранявший олимпийское спокойствие, фыркнул. Его фырканье переросло в сдавленный смешок, а затем и в полноценный хохот. Я не выдержал и тоже рассмеялся, представив себе иракского диктатора, методично сминающего алюминиевые банки из-под пива где-нибудь в питерской подворотне. Ребята дружно заржали, сразу сообразив, про что я говорю. Даже Марина, хоть и не поняла отсылки, заулыбалась, глядя на наше внезапное веселье. Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло, как мыльный пузырь, Обсуждение воображаемой свадьбы сошло на нет, уступив место взрыву хохота. Нелепый оптимизм Серёги и простодушный вопрос Марины сотворили маленькое чудо, которое было нам не под силу: они вернули нам дар смеяться над нелепостью происходящего. — Так кого ты встретил-то? — отсмеявшись, спросил я.

— Славкау Перкуна с женой! Прикиньте! — выпалил Серёга. — Идут, обжимаются, на ходу целуются. Тьфу! — он сплюнул. — Совсем уже. Будто дома им для этого места мало.

Новость о жене поразила Володьку больше всего.

— С женой? — переспросил он с искренним изумлением. — Вот гад!

Марина тут же попыталась его урезонить:

— Володя, как тебе не стыдно? Он же хороший человек!

Но её вмешательство только подлило масла в огонь.

— Это в каком же месте он хороший? — завёлся Вовчик, размахивая руками. — Друзей на свадьбу не позвал! Эх, а как бы мы погуляли! — мечтательно протянул он.

— Ты хотел сказать, «пожрали бы»? — с усмешкой уточнил Лёха.

— А хоть бы и так! — не сдавался Вовчик. — Что в этом такого? Мы бы ему зато на утюг скинулись!

Тут уже я не выдержал и вмешался:

— Вовчик, ты ничего не путаешь? Утюг, кажется, мне собирались дарить.

Он лишь досадливо отмахнулся.

— А-а, с вами каши не сваришь, только голодным останешься. То ли дело Славка

Володька замолчал, видимо, мысленно переносясь за богатый свадебный стол, который прошел мимо него. Картина, которую он себе нарисовал, была настолько яркой, что он внезапно взорвался снова, на этот раз так громко, что Марина инстинктивно зажала уши:

— Нет, ну какой же всё-таки гад.

Лёха, до этого сохранявший олимпийское спокойствие, хмыкнул и толкнул Вовчика в бок.

— Да угомонись ты, Отелло неприглашённый. Может, они расписались тихо, по-семейному. Без всякой торжественности.

— Тихо? — Вовчик аж подпрыгнул на месте. — Перкун? Да он бы из собственной свадьбы такое шоу устроил, что весь город бы на ушах стоял! С салютом, медведями и цыганами! А тут — «тихо»

— Ребята, перестаньте спорить, — вмешалась Марина с такой лукавой усмешкой, что Хазов невольно хмыкнул. — Может, это была и не жена вовсе? Вдруг Серёжа просто неправильно всё истолковал? — Сестра, что ли?! — недоверчиво воскликнул Серёга. — Да какая к чёрту сестра? Ты бы, Марина, стала со своим братом под ручку гулять и целоваться? — Я, по-твоему, совсем глупая? — искренне изумилась она. — К тому же, у меня и брата-то нет. — Вот это всё и объясняет, — тут же поддел её Вовчик, заставив Марину густо покраснеть. — У неё никого нет, ни братьев, ни сестёр, — тихо вставила Катя, до этого молчавшая. — Только поклонник Лёвушка, который только и мечтает, как бы затащить нашу Мариночку в постель. — Катя, как тебе не стыдно! — воскликнула Марина, и её глаза наполнились слезами.

В этот момент меня словно током ударило. Какая-то мысль, до этого неясная и туманная, вдруг обрела чёткость. — Куницын! — вырвалось у меня. — Что Куницын? — уставился на меня Володька. — Где Куницын? Парни растерянно переглянулись. — А мы откуда знаем? Мы же с тобой вместе пришли, — пожал плечами Лёха. — Почему ты вдруг о нём вспомнил? — с недоумением спросил Володька.

— Всё потому, что входная дверь была нараспашку, а нас никто не встретил, — пояснил я. — А ведь Саша прав, — тут же поддержала меня Катя. — Когда мы подошли, дверь оказалась не заперта, и в фойе было пусто. Обычно по выходным она всегда на замке. Вспомните сколько раз нам стучать приходилось. а тут такое... — Она умолкла, видимо, заново прокручивая в голове недавние события. — Я тоже, когда вошёл, никого не увидел, — добавил Серёга. — Мне это сразу показалось странным: дверь открыта, внутри тишина — заходи кто хочет. — Так где же тогда Иваныч? — удивлённо спросил Хазов и тут же сам себе ответил с ухмылкой: — А может, он там... ну, с любовницей в кабинете? — Володька сопроводил свои слова весьма красноречивым жестом. — Фу, Володя, у тебя одни пошлости на уме! — пристыдила его Катя. — Санёк, что делать-то будем? — озадаченно спросил Лёха. — Пойдёмте искать, — решил я. — Раз дверь не заперта, значит, её кто-то открыл для нас. Ребята тут же зашумели, выдвигая самые разные гипотезы, и мы дружно двинулись на поиски.

Глава 5

— И где, позвольте спросить, мы теперь будем его искать? — в голосе Хазова сквозило откровенное раздражение.

— Кабинетов здесь — как грибов после дождя, сами знаете. Иваныч может оказаться в любом.

— Вариантов не так уж и много, если подумать, — возразил я Володьке, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. Куда, чёрт возьми, мог запропаститься Куницын? Не испарился же он, оставив за собой незапертую дверь. Это на него не похоже. А значит, дело дрянь, и каждая минута промедления играет против него. Вдруг ему требуется неотложная помощь? В моём воображении возникла картина: карета скорой, а из неё выходит Арина Радионовна. Я невольно усмехнулся. Моя неуместная улыбка тут же была замечена Володькой. — Вспомнил свою пассию? — поддел он меня с ядовитой ухмылкой. — А может, это её рук дело? — Вовчик картинно стукнул себя кулаком по макушке. — Ну да, — вставил свои пять копеек Лёха. — Зарыла в саду и стишок нацарапала: «Под берёзкой спит герой, наш Иваныч пожилой».

— Замолчите! — резко оборвал их Серёга. — Я слышал звук! — Ой, боюсь-боюсь! — взвизгнула Марина. — Смотри, от страха не описайся, — бросила ей Катя, но тут же замерла, прислушиваясь. — Кажется, я тоже что-то слышала, — прошептала она, махнув рукой в сторону лестницы. — Где-то внизу. Мы все напрягли слух, но вокруг стояла мёртвая тишина. — Словно в фильме ужасов о зомби, — пробормотал я себе под нос. — Так и будем тут корнями прорастать? — возмутился Лёха. — А если человеку плохо? Хватит ерундой страдать, пошли посмотрим. Ноги не отвалятся. Его слова прозвучали как выстрел стартового пистолета. Страх страхом, но мысль о том, что Куницыну действительно может быть плохо, перевесила все сомнения. Серёга, как самый решительный, первым шагнул к лестнице, ведущей в подвал. Я последовал за ним, ощущая, как по спине пробежал холодок. Именно в подвале располагалась столовая, которую так обожал Хазов, туалеты и закуток завхоза. А также коридор, ведущий в заброшенную котельную, в которой мне не так давно пришлось побывать, спасая учащихся от возможности отморозить себе какую-нибудь часть тела, находясь продолжительное время на улице. Старинное здание, в котором располагалось училище, вполне могло хранить немало тайн. И вот одну из них нам сейчас и предстояло выяснить.

— А чего вы все такие взъерошенные? — подколол нас Вовчик. — Словно мы впервые здесь оказались. Лично я вчерашний день надолго запомню. И что бы я ещё хоть раз с тобой поспорил, — он указал на Лёху, — да ни в жизнь. — Ловлю на слове, — тут же отреагировал Лёха. — И сразу предлагаю пари, что ты долго не выдержишь. — Да пошёл ты, — бросил Володка и резко остановился. — Кажется, я слышал стон. Идёмте быстрее. Там точно кто-то есть.

Мы застыли, превратившись в слух, но тишину нарушал лишь сбитый ритм нашего дыхания.

— Да это в туалете стопудово, больше негде, — как отрезал Серёга и пошёл дальше.

— Нет, я туда ни ногой, — решительно отрезала Катя, делая шаг назад. — Что, опасаешься застать Иваныча в компрометирующем виде? — не упустил случая поддеть её Хазов.

— Могу тебя заверить, — он ткнул пальцем в область своей ширинки, — как эксперт в этом вопросе, ничего страшного ты там не увидишь. Скорее, даже наоборот.

— Володя, я, признаться, была о тебе лучшего мнения, — холодно процедила Катя. — Искренне сочувствую твоей будущей супруге. — А что я такого ляпнул? — тут же взвился Володька. — Что естественно, то не безобразно! Развить свою мысль он не успел. Дверь уборной распахнулась, и Серёга, метнувшись внутрь, почти сразу вылетел оттуда пулей, брезгливо зажав нос. — Серый, что стряслось? — окликнул я его. — На призрака наткнулся? — Сам глянь, юморист, — просипел он, жадно хватая ртом воздух. — Только советую нос зажать, когда войдешь. Дыши через рот. — Что там у вас происходит? — с тревогой в голосе спросила Катя, не сходя с места. — Подойди и убедись лично, — огрызнулся Серёга, постепенно приходя в себя. — Серый, ты можешь внятно объяснить, что там за чертовщина? — не выдержал Лёха. — Сходите все вместе, сами всё поймете.

— Я пас — нервно ответил Хазов.

— Я поближе к столовой, там куда интереснее. В этот момент из-за двери снова донесся протяжный стон, и я, отбросив сомнения, шагнул в помещение.

Едва я переступил порог, как в ноздри ударил едкий смрад — смесь мочи и экскрементов. Я невольно скривился, но, в отличие от Сереги, не стал зажимать нос. Для меня это был уже пройденный этап. В прошлой жизни, во времена моей прежней работы, я регулярно сталкивался с подобными "ароматами". Обслуживая счетчики тепловой энергии в подвалах многоэтажек, я насмотрелся и надышался всякого. Так что запахами подобной обстановки я был сыт по горло. Состояние канализации в подвальных помещениях редко бывало идеальным, скорее даже наоборот. Нередко ее содержимое прорывалось наружу, заливая целые отсеки. Амбре там витало непередаваемое.

Мой взгляд тут же выхватил из общей картины фигуру Куницына. Он лежал, свернувшись на боку, у самой кабинки, в растекшейся луже нечистот. Тихие, прерывистые стоны подтверждали, что он в сознании. «Живой, — пронеслось в голове как спасительная мысль. — Если есть силы стонать, значит, живой». Но что его свалило? «Может, банально потерял равновесие в этой жиже и упал? Похоже на то».

Я подошёл поближе, стараясь не испачкать ботинки. «И как нам его теперь наверх вытаскивать? Для начала нужно вызвать скорую, а они пусть сами решают как быть. Помочь мы поможем, а остальное не в нашей компетенции.

Серега, брезгливо прикрывая рот и нос рукавом куртки, замер у входа, не решаясь сделать и шага по грязному кафелю. Его лицо, обычно румяное и самоуверенное, сейчас было бледным, с зеленоватым оттенком. — Что с ним? — просипел он, его голос был приглушен тканью. — Перебрал, что ли?

Я покачал головой, не отрывая взгляда от лежащего. Куницын не был похож на пьяного. Его поза была неестественной, напряженной, словно тело свела судорога. Стоны были полны не пьяного бреда, а настоящей, острой боли.

— Помоги мне, — бросил я Сереге, делая осторожный шаг вперед. Под подошвой ботинка противно хлюпнуло. — Нужно его перевернуть, посмотреть, что случилось.

Серега сглотнул, но с места не сдвинулся. Страх и отвращение парализовали его. Я не стал его винить. Не каждый день видишь человека, барахтающегося в собственных нечистотах. Придется справляться самому.

Опустившись на одно колено, я постарался не думать о том, во что погружаюсь. «Просто работа, — твердил я себе, — как в тех подвалах. Просто еще одна авария». Я осторожно взялся за плечо Куницына, пытаясь повернуть его на спину. Он застонал громче, его тело напряглось, сопротивляясь моему прикосновению.

— Тихо, Иваныч, это я Махров. Помочь хочу, — проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

Наконец, с усилием, мне удалось его перевернуть. И тут же причина его состояния стала ясна. Из живота, чуть ниже ребер, торчал предмет похожий на шило. Темная ткань рубашки пропиталась кровью, которая смешивалась с окружающей грязью, образуя жуткую, бурую массу. Глаза Куницына были полуприкрыты, на лбу выступила испарина, а губы беззвучно шевелились.

«Потерял равновесие какой же я идиот», — пронеслось в голове. Картина мгновенно сложилась. Это не было несчастным случаем. Его поджидали здесь, в этом зловонном, забытом богом месте. Ударили и оставили умирать в унизительной обстановке, где его, возможно, не нашли бы до понедельника если бы не мы.

«Не сходится. Куницын дежурил один и никого постороннего в училище ни за чтобы не впустил. Ну не прятался же кто-то в туалете с субботы поджидая свою жертву. Бред какой-то»

— Серега, скорую! Живо! — рявкнул я, мой голос сорвался от смеси ярости и страха. — И милицию, скажите ножевое.

Мой крик вывел Серёгу из ступора.Спотыкаясь, он выскочил за дверь.

В дверном проёме возникла фигура Хазова. — Санёк, ну чё там? — начал он, но слова замерли у него на губах. Его взгляд упал на отвратительную сцену: Куницын, скорчившийся в луже нечистот, и я, опустившийся на колено посреди этого смрада. Хазов судорожно икнул, лицо его исказилось от омерзения. Не в силах вынести зрелища, он резко развернулся и выскочил вон. Спустя мгновение из коридора донеслись характерные звуки рвоты — судя по их силе, Володьку выворачивало наизнанку.

Куницын попытался что-то сказать, но изо рта вырвался лишь булькающий кашель. Его тело выгнулось в новом приступе боли. Я придержал его за плечи, чувствуя, как под пальцами мелко дрожит его кожа, становясь все холоднее и липче. В тусклом свете единственной лампочки под потолком его лицо приобретало восковой, мертвенный оттенок.

В дверях снова появился Серега. Он уже не зажимал нос, шок вытеснил брезгливость. — Едут. Сказали, ничего не трогать.

— Поздно, — буркнул я, не отрывая взгляда от Куницына. — Ищи что-нибудь, чем его можно укрыть. Он замерзает.

Серега метнулся прочь и через минуту вернулся со своей курткой. Мы вдвоем, стараясь не причинить лишней боли, накрыли Куницына. Его дыхание становилось все более поверхностным, прерывистым. Казалось, с каждым выдохом из него уходит не только воздух, но и сама жизнь.

Время тянулось мучительно долго. Тишину нарушали лишь хрипы умирающего да наше с Серегой сбивчивое дыхание. Я смотрел на растекающуюся под ним лужу, в которой теперь смешались грязь, кровь и моя бессильная ярость. Это было сделано расчетливо и жестоко. Не просто убить, а унизить, втоптать в грязь в последние минуты жизни. За что можно было так ненавидеть этого тихого, неприметного мужичка, которого я знал лишь по встречам в коридорах училища?

Наконец, издалека донесся нарастающий шум голосов. Они смешивались создавая какофонию. Куницын вздрогнул, его глаза на мгновение обрели осмысленность. Он вцепился в рукав моей куртки с неожиданной силой.

— Жежена, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал. Его пальцы разжались, и голова безвольно откинулась набок. Дыхание прекратилось.

В ту же секунду в помещение ворвались люди в форме — двое милиционеров и бригада скорой помощи. Они оттеснили меня, и врач, опустившись на колени, начал быстрые, отработанные манипуляции. Но я уже знал. Я видел, как уходит жизнь. Я чувствовал, как ее последний импульс затух в его слабой хватке.

Врач выпрямился, снял перчатку и устало произнес: — Время смерти

Я не слушал. Я смотрел на неподвижное тело, на свою руку, испачканную его кровью, и в голове стучала одна-единственная фраза, его последняя фраза: «же жена». Она его убила»? Кого он пытался оправдать или на кого указать? Этот вопрос, заданный в зловонной атмосфере общественного туалета, повис в воздухе, став тяжелее и удушливее самого смрада.

Мое внимание привлек совсем юный милиционер, чье лицо еще не успела огрубить служба. — Вы нашли его? — спросил он. Я молча подтвердил, не в силах отвернуться от страшного зрелища. — Подождите пожалуйста снаружи. Следователь скоро будет.

Я вышел в коридор где находились парни. Руки дрожали. Не от холода, а от запоздалого шока. Адреналин, только что бушевавший в крови, схлынул, оставив за собой лишь звенящую пустоту и подступающую к горлу дурноту. У стены, бледный как мел, застыл Серега, его взгляд был прикован к невидимой точке в пространстве. В стороне Лёха с Володькой вполголоса обменивались какими-то фразами. Девушек нигде не было.

«Боже, за что нам всё это?»