Czytaj książkę: «Двенадцать Миллионов»

ПРОЛОГ. ФУНДАМЕНТ

* * *

Прожектор ударил по котловану, и грязь на дне загорелась жёлтым. Две бетономешалки стояли мёртвые, без раствора, без движения, и бригадир Толян курил у вагончика, не глядя мне в лицо.

— Толян. Где арматура?

Он затянулся, выпустил дым в сторону и ковырнул берцем мёрзлую землю.

— Нету, Роман Ильич. Поставщик с утра позвонил. Весь объём ушёл. Кто-то перекупил.

Я знал, кто перекупил. И Толян знал. И бригада из четырнадцати человек, которая сидела в вагончике и жрала лапшу из пластиковых стаканов, тоже знала.

Мурзин.

Стройка стояла третьи сутки. Четвёртая секция жилого комплекса «Волга», фундамент, сроки по госконтракту горят. Каждый день простоя — штрафные, пятьсот тысяч в сутки. Три дня — полтора ляма. За неделю — три с половиной. Если не зальём фундамент до конца месяца, заказчик имеет право разорвать договор. А заказчик — государство. С государством не базарят.

Я достал телефон, набрал Мурзина. Три гудка. Четыре. На пятом он взял.

— Мурзин. Арматура. Моя.

— Роман Ильич!

Голос масляный, довольный. Я слышал, как он жуёт. Этот урод вечно жуёт, когда разговаривает.

— Роман Ильич, рынок есть рынок. Кто первый заявку подал, тот и получил. Я-то откуда знал, что вам именно эта партия нужна?

— Мурзин. Ты знал. Ты позвонил Егорычу в пятницу вечером, предложил на двадцать процентов выше моей цены, и забрал весь объём. Егорыч мне сам рассказал, его от стыда трясло. Так что давай без этой хуйни про рынок.

Пауза. Жевание прекратилось.

— Ну... допустим. И что?

— У тебя сутки. Возвращаешь арматуру Егорычу, Егорыч отгружает мне. По моей цене. Разницу, которую ты переплатил, засунь себе в смету.

— А если нет?

Я провёл пальцем по шраму. От угла рта, через челюсть, до середины шеи. Неровный, рваный, бело-розовый. Арматурой. Девять лет назад, зона, цех металлообработки. Кусок арматуры в руке у отмороженного из соседнего барака. Зашивали в медчасти, пьяный фельдшер, кривой шов. Шрам виден при любом свете, при любой погоде. Я его не прячу. Зачем прятать то, что напоминает: ты живой.

— Если нет, Мурзин, я за ней приеду. Лично. И не на машине.

— Ты мне угрожаешь, Дёмин?

— Я тебе объясняю, Мурзин. Разница есть.

Он бросил трубку. Я убрал телефон и потёр шрам ещё раз, потому что чесался. Всегда чешется, когда я злюсь. Девять лет, а привычка живёт.

Толян стоял рядом, мял окурок.

— Роман Ильич, может, другого поставщика? Есть Семёнов в Туле, у него партия...

— Семёнов в Туле — это доставка два дня, арматура класса А-три вместо А-пятьсот, и цена на сорок процентов выше. Нет.

— Тогда что?

— Тогда стой и жди, Толян. Я разберусь.

Он кивнул и пошёл к вагончику. Я остался у котлована. Ветер гнал по площадке обрывки целлофана и запах солярки от генераторов. Два крана торчали в темноте, и красные огни на стрелах мигали, как зарубки на чьей-то совести.

Я строю дома. Вот, что я делаю. Девять лет назад вышел из колонии, сменил фамилию с Демьянова на Дёмина, приехал в Москву с четырьмя людьми и одним перфоратором. Сейчас — двести человек, четыре объекта, годовой оборот под два миллиарда. «ДёмСтрой» — мой. Каждый болт, каждая плита, каждая свая. Моя фамилия на вывеске, моя подпись на контрактах, мои мозоли на чертежах.

А Мурзин хочет это отжать. Тихо, по-крысиному, через поставщиков, через чиновников, через тех, кто берёт деньги и меняет сторону.

Телефон зазвонил. Лёня. Бакинец. Мой зам, мой субподрядчик, мой человек с девяностых. Единственный, кому я верю, не считая мать.

— Роман Ильич!

Голос нервный, быстрый. Лёня всегда нервный, когда звонит после десяти.

— Лёня. Нашёл?

— Нашёл. Есть контора в Рязани, партия А-пятьсот, двести тонн, могут отгрузить послезавтра. Но, ёпта, цена кусается. Плюс тридцать к нашей.

— Бери.

— Роман Ильич, это же шесть лямов сверху...

— Лёня. Каждый день простоя — пятьсот тысяч штрафных. За двенадцать дней ожидания от Мурзина я потеряю больше. Бери. Оформляй. К утру.

— Понял. Ещё, Роман Ильич... тут такое дело.

Я ждал. Лёня замолчал, и по этому молчанию я понял, что «такое дело» мне не понравится.

— Завтра аудитор приходит. Перед сделкой с Гришиным. Плановая проверка, сводный сметный расчёт по «Волге».

— И чё?

— Баба. Инженер-сметчик. Из внешних, не наша. Кайгородова. Я пробил, Роман Ильич. Она в трёх конторах до нас работала, и из всех трёх ушла сама. Знаете почему?

— Почему, Лёня?

— Потому что находила всё. Приписки, завышения, левые акты. Находила и докладывала. Начальство не хотело слышать, она не хотела молчать. Её на рынке знают: «Кайгородова — пиздец дотошная, но если возьмёт — не ошибётся».

Я поковырял ногтем ржавчину на перилах ограждения. Рыжая крошка посыпалась в котлован.

— У нас чисто, Лёня.

— Ну... Роман Ильич...

— У нас чисто. Чертежи, акты, проект. Всё по ГОСТу, всё подписано, всё прошито. Пусть ищет.

Лёня молчал. Я тоже молчал. Мы оба знали, что «чисто» — это не совсем чисто. Двенадцать миллионов четыреста тысяч не совсем чисто. Субподрядный договор с «БакинСтрой», завышение сметы на восемь-двенадцать процентов, разница наличкой, наличка наверх, чиновнику Гришину. Без Гришина — ни одного контракта. Без контрактов — ни одного дома. Без домов — двести человек на улице.

Откаты. Слово, от которого у бухгалтеров дёргается веко, а у прокуроров встаёт.

Я не считал это воровством. Я строю. Дома стоят. Люди живут. Что Гришин берёт — его грех, не мой. Но двенадцать миллионов в сводном сметном расчёте — это дыра, которую толковый сметчик найдёт за неделю.

А нетолковых, судя по Лёниной информации, Кайгородова не бывает.

— Лёня. Подготовь все акты по «БакинСтрой». Все КС-два, все КС-три. Проверь, чтобы цифры сходились хотя бы в первом приближении. И вот ещё что.

— Да?

— Если она найдёт — я хочу узнать первым. Не от неё. От тебя.

— Понял, Роман Ильич.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман спецовки. Ветер усилился, и прожектор качнулся на мачте, бросив по котловану рваную тень от крана. Я стоял на краю и смотрел вниз, на мёртвый фундамент без арматуры. Скелет без костей. Бетон без стержня. Ничто.

Мать позвонит в девять. Спросит, ел ли я. Я совру, что ел. Она скажет, что я вру. Я скажу, что вру. Она скажет: «Ладно. Целую.» И повесит трубку. Две минуты. Каждый вечер. Девять лет. Единственное, что в моей жизни не менялось, не ломалось и не продавалось.

Часы на запястье тикнули. «Командирские», отцовские, механические, кожаный ремешок вытерт до белизны. Отец был строителем. Умер, когда мне было шестнадцать. Инфаркт на объекте. Упал в котлован. Ирония, которую я не нахожу смешной.

Телефон зазвонил. Девять ноль-ноль.

— Мам, привет.

— Ромка. Ты ел?

— Ел, мам.

— Врёшь.

— Вру.

— Поешь. И ложись. Голос у тебя... Не нравится мне твой голос.

— Мам, всё нормально.

— Врёшь.

— Вру. Всё, целую.

Я убрал телефон. Потёр шрам. Посмотрел на часы.

Завтра придёт аудитор. Баба. Инженер-сметчик. Дотошная. Найдёт всё, что я спрятал. Двенадцать миллионов, которые кормят Гришина и держат на плаву четыре стройки.

Пусть приходит. Разберёмся.

Телефон пиликнул. Сообщение от Лёни: «Роман Ильич, я тут фотку нашёл. Кайгородова. С сайта прошлой конторы. Вам скинуть?»

Я набрал: «Скинь.»

Фотография загрузилась. Лицо. Женское. Острое, скуластое, с тонкими губами и серыми глазами в очках. Хвост. Блузка белая. Взгляд прямой, без улыбки.

Я раздвинул пальцами экран, приблизил. Прищур. Очки. Хвост.

Что-то царапнуло. Где-то внутри, в той части памяти, которую я заложил бетоном и арматурой девять лет назад. Что-то знакомое в этом прищуре. Или показалось.

Лёня написал: «Ну как? Страшная?»

Я убрал телефон, не ответив.

Лёня написал ещё: «Роман Ильич, она уже подтвердила. Завтра в девять. Кабинет ей готовить?»

Я набрал: «Готовь. И убери со стола всё, что связано с Гришиным.»

ГЛАВА 1. ТРЕЩИНА

* * *

Лёня привёл её в девять ноль три. Я знаю, потому что смотрел на отцовские «Командирские» и думал: опоздает, уволю до того, как сядет. Не опоздала.

— Роман Ильич, вот. Кайгородова. Аудитор.

Лёня стоял в дверях моего кабинета, переминался, как перед дракой, и улыбался так, будто продаёт мне краденый телевизор. Я знал эту улыбку. Лёня улыбается, когда боится.

Она вошла за ним. Серый взгляд через тонкие очки, хвост, белая блузка, серые брюки, туфли без каблука. Папка в руке, ручка в другой. Ни косметики, ни серёжек, ни кольца. Чистая, как чертёж.

Я встал из-за стола, но руки не протянул. Она тоже не протянула.

— Садитесь, Кайгородова.

Она села. Положила папку на колени, ручку на папку. Спина прямая. Не сутулится, не ёрзает. Смотрит прямо, через очки, серыми глазами, в которых я не нашёл ни страха, ни желания понравиться.

Тихая. Тощая. Серая. Десять минут, и уйдёт.

— Леонид Семёнович показал кабинет?

— Да. Третий этаж, крайний правый. Доступ к серверу?

— Лёня даст.

— Бумажный архив? КС-два, КС-три, акты скрытых работ?

— Лёня покажет.

Она кивнула, встала и пошла к двери. Ни «спасибо», ни «приятно познакомиться», ни «рада работать». Развернулась и пошла. Я посмотрел ей в спину. Тонкая. Хвост качается. Туфли без каблука стучат по бетонному полу.

— Кайгородова.

Она обернулась.

— Сколько вам нужно времени?

— На весь сводный?

— На весь.

— Неделю. Если архив в порядке. Если бардак — две.

— У нас не бардак.

Она чуть наклонила голову и прищурилась. Очки съехали на кончик носа.

— Посмотрим.

И вышла. Лёня остался в дверях, мял пальцы.

— Лёня. Заходи. Закрой дверь.

Он зашёл, закрыл, сел на стул напротив. Стул скрипнул.

— Роман Ильич, я же говорил. Дотошная.

— Ты мне не про дотошную рассказывай. Ты мне скажи, какие документы она увидит первыми.

— Ну... сводный расчёт, потом пообъектные...

— Лёня. Субподряд с «БакинСтрой». Договор, акты, КС-два. Цифры сходятся?

Лёня заёрзал. Стул заскрипел снова.

— В первом приближении сходятся. Но если она начнёт перебивать объёмы по факту...

— Начнёт.

— ...тогда, ёпта, вылезет расхождение. По четвёртой секции точно. Там мы накинули двенадцать процентов вместо восьми, потому что Гришин в октябре попросил больше.

Я провёл ладонью по столу. Доски грубые, занозистые, я сколотил этот стол сам, из остатков опалубки, когда переехал в этот офис. Все предлагали купить нормальный. Я отказался. Стол должен быть таким, чтобы по нему можно было бить кулаком без жалости.

— Значит, прячем?

— А что ещё делать, Роман Ильич? Перебьём акты, поменяем объёмы в КС-два...

— Лёня. Она три конторы вывернула наизнанку. Ты думаешь, перебитые акты она не заметит?

— Ну...

— Не «ну». Не трогай ничего. Пусть работает. Если найдёт — разберёмся. Если не найдёт — тем лучше.

— А если найдёт?

Я промолчал. Лёня тоже замолк, покрутил в пальцах зажигалку и вышел, тихо притворив дверь.

Я остался один. Через окно виднелась стройка: кран, леса, четвёртая секция. Арматура из Рязани придёт завтра, Мурзин молчит, Гришин ждёт встречу на следующей неделе. А между мной и всем этим теперь сидит тощая баба в очках, которая умеет считать лучше моего бухгалтера.

Первый день прошёл тихо. Она закрылась в своём кабинете и не выходила до семи вечера. Лёня заглядывал дважды, оба раза возвращался бледный.

— Роман Ильич, она документы жрёт. Натурально жрёт. Берёт папку, открывает, листает, и через десять минут — следующую. У неё стопка уже вот такая.

Он показал руками полметра. Я кивнул и поехал на стройку.

Второй день я провёл на площадке. Арматура из Рязани пришла, разгружали, проверяли сертификаты. Партия нормальная, А-пятьсот, как и обещали. Шесть лямов сверху, зато стройка ожила. Бетономешалки завертелись, бригада Толяна вышла на вязку каркаса, я лично проверил узлы на нижнем ряду. Руки привычно легли на прутья, и арматура отозвалась холодом через перчатки. Мне сорок один год, у меня строительная компания на двести человек, а я стою на коленях в котловане и щупаю вязку, потому что если узел слабый — дом упадёт. И мне плевать, как это выглядит.

Вечером позвонил Лёня.

— Роман Ильич, она просила журнал бетонных работ по четвёртой секции. И журнал входного контроля арматуры. И протоколы испытания образцов.

— Дай.

— Всё дать?!

— Всё. Если начнём прятать, она поймёт. Тогда будет не аудит, а допрос. Дай всё.

— Ёпта, Роман Ильич...

— Лёня. Дай. Всё.

Третий день. Девять пятнадцать. Я сидел за столом, подписывал накладные. Стук в дверь. Короткий, деловой, без пауз.

— Войдите.

Она вошла. Села напротив. Раскрыла папку. Положила на мой стол три листа. Я увидел цифры, таблицы, красные пометки карандашом. Карандашом, не ручкой. Она подчёркивала карандашом, чтобы можно было стереть, если ошибётся. Не ошиблась.

— Роман Ильич. У вас в сводном сметном расчёте по комплексу «Волга» расхождение. Двенадцать миллионов четыреста тысяч.

Я не двигался. Лицо держал ровно. Пальцы на столе расслабил, потому что если сжать, она заметит.

— Откуда?

— Субподрядный договор с «БакинСтрой». Стоимость работ по КС-два не совпадает с объёмами по КС-три. Разница системная, не арифметическая ошибка.

Она разложила листы веером. Первый лист, сводный. Второй, пообъектный по четвёртой секции. Третий, сравнительная таблица: акт «БакинСтроя» слева, реальные объёмы справа, разница в красном столбце. Двенадцать миллионов четыреста двадцать три тысячи семьсот рублей.

Три дня. Она нашла за три дня то, что три предыдущих аудитора не нашли за три года.

— Считать умеете.

Не вопрос. Констатация. Она кивнула.

— Считать — единственное, что умею.

Я откинулся на стуле. Потёр шрам. Привычка. Когда думаю, тру. Когда злюсь, тру. Когда не знаю, что делать, тоже тру. Фельдшер в зоне зашил криво, и шрам чуть стягивает кожу у рта, так что лицо всегда немного кривое. Люди думают, что я усмехаюсь. Я не усмехаюсь.

— Ещё что-нибудь нашли?

— Пока нет. Но я не закончила.

— Когда закончите?

— Четыре дня. Если дадите доступ к банковским выпискам «БакинСтроя».

Банковские выписки. Если она увидит выписки, она увидит, куда уходят деньги. Не к Гришину напрямую — через три транзита, через ИП жены Гришина, через фиктивную консультационную услугу. Но Кайгородова дотошная. Она размотает.

— Банковские выписки «БакинСтроя» — не мои. Это отдельная компания.

— Леонид Семёнович Бакин — ваш заместитель. «БакинСтрой» — ваш субподрядчик. Вы имеете право запросить.

— Имею. Но не обязан.

Она сняла очки, протёрла стекло краем блузки и надела обратно. Жест спокойный, привычный. Очки вернулись на место, и взгляд за ними стал чуть жёстче.

— Роман Ильич. Двенадцать миллионов — это не ошибка бухгалтера. Это схема. Если я пишу в отчёте «расхождение», заказчик потребует объяснений. Если объяснений нет — потребует проверку. Если проверка найдёт то, что нашла я — будет прокуратура.

Тишина.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Ручка в её пальцах не двигалась, кончик упирался в стол. Не стучит. Значит, не нервничает. Значит, уверена.

— Вы мне угрожаете, Кайгородова?

— Я вам считаю, Роман Ильич. Разница есть.

Фраза ударила. Мои же слова, те самые, которые я вчера влепил Мурзину по телефону. «Я тебе объясняю. Разница есть.» Совпадение. Но ощущение было такое, что кто-то прокрутил запись назад и ткнул мне в лицо.

— Ладно. Оставьте бумаги. Я посмотрю.

— Копию я оставлю себе.

Не вопрос. Не просьба. Уведомление. Она уже отправила копию. Я заметил мельком: перед тем как войти, она стояла у принтера. Распечатала два экземпляра. Один мне. Один себе. Или не себе. На почту. На всякий случай.

Я поставил зарубку: умная. Не просто считает, предвидит.

Она встала, забрала свою копию и вышла. Дверь закрыла тихо, без хлопка. Не от вежливости, от привычки. Люди, которые хлопают дверями, хотят, чтобы их услышали. Она не хотела. Ей хватало цифр.

Я подождал тридцать секунд и набрал Лёню.

— Зайди.

Лёня влетел через минуту. Увидел бумаги на столе. Побледнел. Сел, не дожидаясь приглашения.

— Она нашла?

— Она нашла, Лёня. За три дня. Двенадцать миллионов четыреста. Субподряд, КС-два, КС-три. Всё разложила по полочкам, с красным карандашом.

Лёня провёл ладонью по лицу. Веснушки на его щеках потемнели, как всегда, когда ему хреново.

— И что теперь, Роман Ильич?

— Теперь ты мне объяснишь, почему четвёртая секция завышена на двенадцать процентов вместо восьми.

— Так Гришин же в октябре...

— Я ЗНАЮ, что Гришин. Я тебя спрашиваю, почему ты не выровнял цифры по остальным секциям. Почему четвёртая торчит как хер на свадьбе. Почему любой, кто умеет складывать двузначные числа, за три дня видит дыру размером с квартиру в Подмосковье.

Лёня заёрзал.

— Роман Ильич, я думал, аудитор будет как прошлые. Посмотрит общий итог, подпишет, уйдёт...

— Прошлые были мудаки. Эта — не мудак. Эта считает.

Я встал, подошёл к окну. Кран за стеклом поднимал связку арматуры на четвёртый этаж. Стропальщик внизу махал руками, бригадир орал в рацию. Стройка жила. Двести человек работали, получали зарплату, кормили семьи. Потому что я платил Гришину. Потому что Гришин подписывал контракты. Потому что контракты давали объёмы. Цепочка.

И посередине этой цепочки сидит тощая баба в очках с карандашом.

— Лёня. Варианты.

Он собрался, выпрямился. Когда Лёня собирается, он перестаёт мямлить и начинает думать. Потому и жив до сих пор, потому и рядом.

— Первый. Увольняем. Находим повод, расторгаем договор, платим неустойку.

— Она пойдёт в налоговую. С копией.

— Второй. Договариваемся. Предлагаем премию. Типа, нашла расхождение, мы исправим, а в отчёте пишем «замечание устранено».

— Лёня, ты видел её лицо? Она три конторы бросила, потому что не могла молчать. Ты ей предложишь деньги за молчание?

— Ну... Роман Ильич, все берут.

— Не все. Эта не возьмёт.

Лёня замолчал. Я тоже замолчал. За окном лебёдка скрипела, поднимая бадью с бетоном. Толян орал на стропальщика: «Левее, блядь! ЛЕВЕЕ! Ты куда тянешь, в пятую?!»

— Третий вариант, Роман Ильич.

— Какой?

— Рассказываем. Правду. Откаты, схему, Гришина. Объясняем, зачем. Что без этих денег — ни одного контракта, ни одного дома, двести человек на улицу.

— Лёня. Ты предлагаешь рассказать внешнему аудитору про откаты.

— Ну...

— Ты ебанулся?

— Может быть, Роман Ильич. Может быть. Но она уже знает. Не всё, но главное. Мы можем молчать, и тогда она допишет отчёт, отправит заказчику, и через месяц у нас будет прокуратура. Или мы можем поговорить, и тогда... ну, хотя бы будем знать, с кем имеем дело.

Я потёр шрам. Лёня был прав. Не в том, что нужно рассказывать. В том, что нужно понять, с кем имеем дело. Она нашла дыру. Она сделала копию. Она не нервничала, когда показывала цифры. Значит, у неё есть план. И мне нужно узнать этот план раньше, чем она его выполнит.

— Лёня. Узнай про неё всё. Где живёт, с кем живёт, семья, дети, долги, кредиты. Всё.

— Роман Ильич, это же...

— Это не слежка, Лёня. Это информация. Мне нужно понять, чего она хочет. Уволенные аудиторы, которые хлопают дверями и уходят в налоговую — это один тип. А аудиторы, которые молча собирают материал и ждут — это другой. Мне нужно знать, какой она тип.

Лёня кивнул и вышел.

Я сел обратно за стол. Взял её бумаги. Перечитал. Цифры сходились. Каждая строка, каждый столбец, каждая ссылка на договор и акт. Работа ювелирная, точная, без лишнего. Ни одного слова «возможно» или «предположительно». Только факты, номера, даты, суммы.

Считать — единственное, что умею.

Я положил бумаги в ящик и запер. Ключ убрал в карман спецовки.

Потом достал телефон и открыл фотографию, которую Лёня прислал вчера. Лицо. Острое, скуластое. Очки. Хвост. Прищур.

Прищур. Вот оно. Вот что царапнуло вчера ночью на стройке, когда я смотрел на эту фотографию. Прищур. Она прищуривается, когда считает. Сегодня, когда раскладывала бумаги, сняла очки, надела — и прищурилась. И голова чуть набок.

Я видел этот прищур. Не на фотографии. Живьём. Давно. Очень давно.

Стройка. Чертежи на коленке. Хвост. Очки. Тощая.

Волгоград?

Нет. Бред. Мало ли тощих баб в очках. Мало ли прищуров.

Телефон зазвонил. Пашка.

— Роман Ильич, тут Толян спрашивает, кран на пятую переводить или четвёртую дозаливать?

— Четвёртую. До конца. Потом пятую.

— Понял. А ещё, Роман Ильич, тут это... аудиторша, ну, которая новая... она на площадку вышла. В туфлях. Без каски. Я ей дал каску, а она говорит, ей объёмы сверить надо.

Я зажмурился.

— Паш. Проводи её. Не дай упасть. Если полезет на леса, снимай за шиворот.

— А если будет ругаться?

— Будет. Всё равно снимай.

— Понял, Роман Ильич.

Я убрал телефон. Встал. Надел куртку. Поехал на стройку, потому что баба в туфлях на моей площадке без каски — это не аудит, это ЧП.

На площадке нашёл её у четвёртой секции. Стояла по щиколотку в грязи, туфли пропали под слоем глины, блузка в бетонной пыли. Каска Пашкина на голове болталась, съезжала на нос. Она придерживала каску одной рукой, а второй держала планшет и сверяла что-то с опалубкой.

Пашка стоял рядом, жевал шаурму и следил, чтобы не упала.

— Кайгородова! Вы с ума сошли?!

Она обернулась. Грязь чавкнула под ногами.

— Мне нужны реальные объёмы по четвёртой секции, Роман Ильич. В документах одно, на площадке может быть другое. Я должна сверить.

— Вы в туфлях на стройке!

— Я в туфлях, потому что меня никто не предупредил, что мне понадобится выезжать на площадку. В следующий раз возьму сапоги.

— В следующий раз вы предупредите меня, прежде чем лезть в котлован!

Она сдвинула каску выше и прищурилась. Вот он. Прищур. Голова набок. Точно такой же, как... нет, бред. Совпадение.

— Роман Ильич. Я инженер-сметчик. Мне не нужно ваше разрешение, чтобы сверить объёмы.

Бригада Толяна побросала работу и смотрела на нас. Четырнадцать мужиков в касках и спецовках слушали, как тощая баба в испорченных туфлях наезжает на меня. На меня. На Дёмина.

Толян хрюкнул в кулак. Я повернулся к нему.

— Толян. Работай.

Бригада тут же уткнулась в арматуру.

Я повернулся к ней.

— Пойдёмте. Покажу четвёртую секцию. Нормально. С лестницей, с освещением, с каской, которая вам по размеру.

— У вас есть каска моего размера?

— У меня есть каски от пятьдесят шестого до шестьдесят второго. Ваш, судя по виду, пятьдесят четвёртый. Такой нет. Но есть пятьдесят шестой с поджимом.

Она уставилась на меня с выражением, которое я не смог прочитать. То ли удивление, то ли что-то ещё.

— Вы знаете размеры касок.

— Я строитель, Кайгородова. Я знаю размеры всего, что есть на моей стройке. Касок, болтов, арматуры и людей.

Мы пошли по площадке. Я впереди, она за мной. Грязь чавкала, она оступалась, я слышал, как она тихо шипела себе под нос. Ни одного матерного слова. Только шипение. Что-то вроде «ч-ч-чёрт» через зубы.

Показал четвёртую секцию. Опалубка, арматурный каркас, закладные. Она ходила вдоль фундамента с планшетом и считала. Буквально считала: шаги, секции, узлы. Сверяла с проектом, записывала. Я шёл рядом, потому что площадка, высота, арматура торчит, и если она напорется — отвечать мне.

— Сто двадцать восемь погонных метров, — она. — В проекте сто тридцать два. Расхождение четыре метра.

— Где?

— Угловой участок, северо-восток. Вот здесь.

Она ткнула планшетом в угол опалубки. Я посмотрел. Действительно, четыре метра не достроены. Толян оставил на завтра, потому что арматура из Рязани пришла поздно и бригада не успела довязать.

— Завтра доделают. Это текущий процесс, не расхождение.

— Это расхождение между проектом и фактом на момент проверки. Я фиксирую факт, Роман Ильич. Не обещания.

Я стиснул зубы, потому что она была права. Факт, не обещания. Она считает то, что видит. Не то, что ей рассказывают.

Мы вернулись к вагончику. Я нашёл ей каску пятьдесят шестого с поджимом, дал. Она примерила, подтянула ремешок, кивнула.

— Спасибо.

Первое «спасибо» за три дня. Я запомнил.

— Кайгородова. Вопрос.

— Да?

— Зачем вы лично пошли на площадку? Можно было запросить данные у бригадира. Или у прораба. Или у меня.

Она поправила очки.

— Потому что бригадир даст те цифры, которые ему удобно. Прораб — те, которые удобны ему. Вы — те, которые удобны вам. Мне нужны мои.

Пашка за моей спиной подавился шаурмой.

Я посмотрел на неё. Грязная блузка, убитые туфли, каска набок, планшет в руках, прищур через очки. Маленькая, тощая, злая, честная. И ведь она права. Все дают удобные цифры. Я тоже даю удобные цифры. Двенадцать миллионов удобных цифр.

— Пашка.

— Да, Роман Ильич?

— Отвезёшь Кайгородову домой. После работы.

— Понял.

— Кайгородова. Пашка вас отвезёт.

— Не нужно.

— Нужно. Вы в туфлях, которые стали сапогами. В метро вас не пустят.

Она опустила взгляд. Туфли были погребены под коркой серой глины. Она шевельнула пальцами — глина треснула, но не отвалилась.

— Ладно.

Второе «ладно» за три дня.

Вечер. Я остался на стройке. Бригада ушла, Толян сдал ключи, охрана заступила. Я стоял у кромки котлована и курил. Дым уходил в темноту, и прожектор бил по арматуре, торчащей из бетона. Скелет без кожи. Дом, которого ещё нет.

Телефон пиликнул. Лёня.

«Роман Ильич. Пробил. Кайгородова Дина Андреевна. 33 года. Не замужем. Сын, Матвей, 7 лет. Живёт Бирюлёво, однушка, съёмная. Кредитов нет, долгов нет, недвижимости нет. Машины нет. Зарплата в прошлой конторе была 80 тыс. Уволилась сама. В «ДёмСтрой» пришла по вакансии, зарплата ниже рынка. Выбора нет — аренда горит, сын в новой школе. Ещё что-нибудь надо?»

Я прочитал дважды. Сын, семь лет. Не замужем. Одна. Однушка, съёмная. Зарплата ниже рынка. Выбора нет.

Она нашла двенадцать миллионов, которые могут похоронить мою компанию. И ей некуда уйти, если я её уволю. Сын в школе, аренда горит, денег нет.

Идеальная ситуация, если ты хочешь на неё надавить. Я мог бы. Любой бы мог. Пригрозить увольнением, задержкой зарплаты, плохой характеристикой. Любой бы мог.

Я затушил сигарету об ограждение.

Любой бы мог. Но я не любой. Я Демьянов. Я сидел семь лет за то, что давил на людей за чужие деньги. Хватит.

Набрал Лёне ответ: «Хватит. Больше ничего не копай.»

И тут же набрал второе сообщение: «Лёня. Волгоград. Строительный университет. Год выпуска. Проверь. Она не оттуда?»

Ответ пришёл через четыре минуты: «Оттуда. Волгоградский архитектурно-строительный. Диплом с отличием. Выпуск восемь лет назад. Роман Ильич, а зачем вам?»

Восемь лет назад. Волгоград. Строительный.

Я потёр шрам и полез в карман за сигаретами, но пачка оказалась пустая. Смял, бросил в урну. Промахнулся. Не стал поднимать.

Стройка. Волгоград. Ночь. Бытовка. Водка. Тощая студентка на практике, которая рисовала чертежи на коленке и не боялась мата. Кайгородова. Или нет? Восемь лет, а я не помню фамилию. Помню прищур. Помню очки. Помню хвост. Помню, как она прижималась к моей руке и дышала мне в шею, и я ни о чём не думал, вообще ни о чём, впервые в жизни.

Потом Труба позвонил. Утром. «Демьянов, быстро ко мне.» Я уехал. Через неделю сел. Четыре года строгого. Вышел — другой человек, другая фамилия, другой город.

Кайгородова Дина Андреевна. Волгоград. Строительный. Восемь лет назад.

Совпадение?

Сын, семь лет.

Я провёл пальцем по татуировке на левом плече. Шесть цифр. Дата. Та ночь. Набил в зоне, пьяный, по тупости. По тупости ли?

Девять ноль-ноль. Телефон зазвонил. Мать.

— Ромка. Ты ел?

— Ел, мам.

— Врёшь.

— Вру.

— Ромка. Что с голосом?

— Ничего, мам. Устал.

— Врёшь.

— Вру. Мам. Спокойной ночи. Целую.

Я убрал телефон и набрал Лёне последнее сообщение за сегодня.

«Лёня. Кайгородова. Сын. Семь лет. Отец — кто?»

Ответ пришёл через минуту: «В свидетельстве о рождении — прочерк. Отец не указан. Роман Ильич, ВАМ ЗАЧЕМ?!»

Телефон лёг на стол экраном вниз.