Czytaj książkę: «Контуженный»

© Феодулий Колесо, 2026

ISBN 978-5-0051-7878-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

Высоко над долиной осенью 1942 года, где искусно и красиво рисовались великие реки Дон и Волга, где стоял город Сталинград со всеми пригородами, где ширились бесконечные южные русские просторы, парил свободный и великолепный степной ястреб. Его большие круглые глаза цвета солода и серебристого кварца отдавали блеском. В хищном, но степенном оке отражались белые воздушные масса. В нём же виднелся опыт, лихость, хладнокровность и коварство. В пернатого просматривалось и беспокойство. Его мощный, острый, чуть загнутый клюв точно из платины отдавал блеском, а бронзово-бело-тёмное оперение смотрелось красиво. Казалось, он вылит из настоящей стали на местном литейном цехе. Он жил, летал здесь всегда и видел много. Курганник широко во всю длину расправил и держал свои сильные крылья. А по краям их, словно ладони раскрытые. Он, казалось, сейчас возьмётся за что-то очень крепко. Ястреб величаво всё кружил и кружил, зорко глядя на пустынные дикие дали. И, казалось, он был несколько напряжён. Он издал гулкий звук, напрягая свои развитые голосовые связки. Его высокий тембр гулял на большом расстоянии. Дикая и свободная птица живо замахала могучими крыльями, а высоты, казалось, ещё прибавилось.

Небо пребывало в неясных, холодных, сумрачных тонах. Повеял резкий октябрьский ветер. Месяц уже перемахнул за свой экватор. Со стороны реки появилась лёгкая, словно нервозная морось. Город Сталинград пребывал в жутких руинах, развалах и пустырях. Вражеские немецкие бомбовые удары сделали своё мрачное дело. Град южный фактически превратился в некий лунный или марсианский пейзаж. Здесь сильно косились уцелевшие телеграфные столбы, которые теперь напоминали уродливых существ. Они страшно пугали. Казалось, эти великаны бродят по городу, как неземные мутанты. Где находились большие каменные завалы, невольно появлялись жуткие омерзительные рожицы. Они кривились и страшно пугали, и словно оживали на глазах. На полуразрушенных стенах зданий также рисовались душераздирающие тени и чуждые невообразимые образы. Местами здесь бушевал огонь, а заодно чернели острова выжженной и пламенеющей земли. Маленькие одноэтажные деревянные дома, старые многоэтажные кварталы и большие бетонные многоэтажки, большие престижные здания органов власти и партийного руководства, вузов, знаменитые зерновые бункеры, а также огромные промышленные районы с жилыми кварталами рабочих, — всё подверглось сильному разрушению. Страшный удар был нанесен 23 августа. В 16 часов 18 минут по городу вражеская для Советского Союза немецкая авиация провела массированную бомбардировку. В течение всего дня свершилось около 2 тысяч самолетовылетов люфтваффе. Бомбили город «юнкерсы Ю-87» — «Штука» и «юнкерсы Ю-88» — основные рабочие «лошади» немецкой авиации. Они сбросили на Сталинград порядка 8 килотонн тротиловых боеприпасов, то есть бомб. Всё вновь повторилось 14 октября. Немецкая авиация вновь атаковала город. Они совершили 3 тысячи самолетовылетов, что приблизительно адекватно 12 килотоннам. Земля просто горела синим пламенем, взлетали на воздух дома и здания. Всё тлело, пламенело и взрывалось в тот жуткий час. Количество жертв в городе оказалось чудовищным. Казалось, где-то далеко, но гулко сотрясался воздух от бьющихся снарядов. Дымили высоко чёрные котлы. Веяло гарью и пеплом на большие расстояния.

В городе кругом чередовались узкие переулки и широкие улицы. Между ними, как правило, находилось несколько мест с широкими пространствами. Всё это дополняла подземная канализация, которая превратилась в еще одно измерение для сражения. Поле битвы постоянно менялось, а постоянные артобстрелы, бомбардировки и, как следствие, пожары меняли кругозор. Здесь вновь где-то неподалёку загремели тяжёлые орудия. Воздух гулко сотрясся, а в сторону широко посыпались камни, песок, обломки кирпичей. Видная высокая стена бетонного здания резко канула, словно в воду ушла. На целый километр поднялась адская, жуткая пыль. Здесь, казалось, уже дрожала вся избитая и раскуроченная снарядами земля. Её недра заметно пламенели и дымились. Где-то вдали вновь пронёсся грозный свист реактивных снарядов.

Веял пронзительный, холодный резкий ветер. Над рекой Волгой и ближайшими окрестностями озарились немецкие осветительные ракеты. Ночной сумрак сразу несколько развеялся, и показались томные силуэты. По воде через водную гладь тихонько тянулась старая баржа под названием «Сталевары Сталинграда». С ней рядом чуть колыхались рыбацкие небольшие лодки. В них томились бойцы. На отдалении также мелькало стальное судно, где восседало немногочисленное подкрепление для армии. На палубе передовой баржи также ютились красноармейцы. Здесь вперемежку находились и стар и млад. На борту в армейских шинелях пребывали даже пожилые люди лет 50 и 55, и 18-летние или 19-летние юнцы. Они, ожидая своего часа перевозки, стояли и на левом берегу реки, дрожа от холода, неизвестности и некоторого страха. На лицах всех виднелось напряжение. Многие из них обучались лишь 12 часов военному делу. У них все жилы не случайно охватывал лёгкий шок, который, казалось, был неуправляемым. Они все смотрели на правый берег Волги, чтобы живее оказаться там. Холодный ветер пронизывал даже плотные тёплые вещи. Его дикие порывистые волны уже обуяли всех и каждого. Молодой старший лейтенант двадцати трёх лет отроду Демид Мурза зорко смотрел на правый берег реки. Его округлая каска слегка отдавала блеском на массивной голове. На нём плотно сидела бронзовая телогрейка. Он обладает мощным телом. В военной части парень не случайно занимался боксом. Он одержал несколько красивых побед на ринге. В небольшом зале одним вечером зрители просто ревели не на шутку. Демид вновь вышел не ринг. В другой стороне угла ринга прыгал коренастый Самсон по фамилии Гири. У него руки действительно весили, как настоящие пудовые гири. Он бил ими точно и уверенно. Демид тогда часто висел на канатах. Его лицо как будто к горячей сковородке приложили. У него уже текла кровь из поломанного носа, а сечка широкая под правым глазом никак не давала успокоиться. Его багряная влага тонкой струйкой стекала на светлый настил. Рефери поединка лысый и суровый Юрий Сагайдак, высоко подняв руку, пристально смотрел на лицо Демида. Он громко считал до десяти и зажимал пальцы. А у парня всё кружилось перед глазами. Демид Мурза всё же пришёл в себя, под жуткий ор секунданта Кеши Филимонова. Он живо оттолкнул в сторону рефери и резко замахал боксёрскими перчатками. Соперники вновь крепко сцепились. Но тут же растолклись, а первым всё же ударил Самсон. У него удар получился хлёстким и плотным. Демид вывернул шею, как мог. Он осмотрел чуть ли не весь зал, где что-то кричали фанаты. Его глаза прыгнули на лоб, а изо рта красиво полетела кровавая слюна. Влага брызнуло далеко, и долетела прямо до канатов. Демид был ошарашен. Его помутневшие глаза округлились, а нижняя челюсть заметно вильнула. Но Демид, отступив, тоже широко махнул своей левой рукой. Его знаменитый хук слева получился что надо. Боксёрская перчатка точно облюбовала висок соперника. Самсон Гири встал на носочки. Его тут же повело в сторону. Он завалился на канаты, но не упал, а финальный гонг уже прозвучал. Зрители взревела и зааплодировали стоя. А трофей и пояс чемпиона флота всё же завоевал Самсон Гири. У него в послужном списке уже значилась десятая победа при нуле поражений. Но и Демид в тот вечер, как считал сам, не проиграл. Он тогда крепко стоял на ногах и мог боксировать ещё пару раундов. А может быть и больше пятнадцати раундов, если бы это потребовалось. Демид и Самсон мило тогда обменялись любезностями. Но каждый из них знал, что дело ещё не завершено. Они сразу договорились о новом поединке. Но уже не сложилось, потому что началась вторая мировая война.

Демид Мурза глубоко вздохнул. Его волнительные глаза чуть прищурились. Он в развитых руках держал автомат «ППШ-41». Его приятное лицо выражало лёгкое напряжение, — глаза большие цвета бурлящего водопада смотрели прямо, нос прямой греческий, но с маленькой горбинкой и сломом белел, щёки округлые пылали краской, рот широкий заметно кривился, как и битые полные с оттенком алого рассвета губы. У него во всём виднелось лёгкое напряжение. Он уже побывал в бою, где получил тяжёлое ранение. Пуля немецкого снайпера пробила ему насквозь правое плечо. В санчасти он пролежал около месяца. У него всё ещё ощущались неприятные последствия той суровой раны. Демид невольно вспомнил тот свой короткий рукопашный бой с немецкими захватчиками. Он орудовал большим, самодельным ножом, а руки его тогда по локоть окропились кровью. Он налетал на неприятелей как кобра. Он, себя не помня, лихо раскидал пятерых эсэсовцев. Пока сам грузно не завалился на окровавленный глинистый песок. Демид теперь вновь был в строю. Ему предназначалось организовать боевую единицу среди тех, кто находился на барже.

Повеял сильный, холодный ветер. Кузьма Кузин чуть оправил на голове шапку-ушанку. Ему уже исполнилось пятьдесят три года. Он слывёт местным жителем и всю жизнь прожил на окраине Сталинграда. Кузьма работал тридцать лет бригадиром в колхозе «Красное Знамя». Его медное лицо сейчас напряглось, а глубокие томные глаза смотрели прямо. На теле плотно сидела бурая телогрейка, а поверх неё тёмная шинель. Он держал в жилистых руках автомат «ППШ-41». Он бегло глянул на молодых ребят, которые ютились за спиной. Они, явно волнуясь, всё мельком переглядывались и взирали по сторонам, где таилась темнота и неизвестность. Пустынные дали выглядели действительно мрачновато и безжизненно. У каждого бойца в руках находилось табельное оружие. У кого автоматический карабин «СВТ-40», у кого автомат, а у кого-то пулемёт «Дегтярёва». Из них кто-то владел и обычной, но надёжной винтовкой «мосинкой». На реке наблюдалась тишина, а вдали то и дело вспыхивали снаряды. Издали приносилось на берег громкие тревожные звуки. Советская баржа всё двигалась вперёд. За штурвалом стоял отважный старый моряк Волжской флотилии Ермолай Будкин. Ему уже исполнилось пятьдесят восемь лет. Но он выглядел моложе своих лет. У него на округлой голове плотно сидела потёртая фуражка, где блестел большой значок в виде красной звёздочки, а тёмные ленточки чуть колыхались. Его лицо со сплавом меди и стали покрывали тонкие морщины, — глаза узкие светло-синие, глубокие выражали боевитый настрой, нос немного кривился, короткие несимметричные усы выглядели несуразно, а тонкие синие губы немного дрожали. Он чем-то походил на удалого судака, которого сам же часто вылавливал из реки. Его развитые мозолистые руки работали умело. По молодости он слыл настоящим хулиганом. Парень часто дрался на танцах. Ему сильно попадало. Как-то лунной ночью он гулял со своей пучеглазой короткостриженой невысокой, но пышногрудой девушкой Златой. Её он отбил у своих приятелей. Они сладко и долго целовались возле местного кинотеатра, и у памятника А. С. Пушкина, и у монумента свободы и независимости. Их поцелуи просто не заканчивались. Всю ночь напролёт они гуляли по большому городу, где только огни фонарей являлись свидетелями их долгих незабываемых поцелуев. Они тогда странно заворожились в поцелуе, который продлился около одного часа тридцати трёх минут. Это был их маленький рекорд. У них чудно и нежно работали круговые мышцы рта. Другими словами « m. orbicularis oris». Девушка умело завораживала своей простой красотой парня. А в поцелуях она точно знала толк. Злата много читала книг и часто смотрела французские фильмы. Она знала, сколько мышц задействовано, когда целуются. Она рассказывала парню, что один поцелуй задействует 146 мышц для координации движения, включая 34 лицевых и 112 — позных мышц. Она знала и говорила ему, что поцелуй вызывает напряжение 38 мышц лица. Из них 12 отвечают за движения губ и 15 — языка, благодаря чему кожа лучше снабжается кровью и чудно выглядит. При поцелуе расширяются кровеносные сосуды, немного повышается давление, быстрее бьется сердце. Она нисколько не смущалась такое рассказывать парню. Ермолай вновь увидел образ невысокой, молодой и статной Златы Мишкиной. Он словно вновь ощутил запах её коротких густых тёмно-русых волос и заглянул на белое лицо и на глаза как льдинки. Ему вдруг показалось, что статная пышногрудая малышка вынырнула из воды, где жила, как русалка. Моряк Ермолай Будкин тяжело вздохнул, вспомнив свои чудные дни. С девушкой он расстался, когда началась война и ничего больше о ней не знал.

Веял холодный ветер. Вода бурлила, разбиваясь о стальные борта. Баржа же тянулась вперёд через широкую реку, ревя крепким гулким мотором. Красноармеец Кузьма Кузин сильно вцепился руками за автомат. Он чуть оправил рукой две ручные гранаты, которые находились за ременчатым поясом. Он прищурил глаза, а тонкими губами крепко сжал не подкуренную цигарку. В нём виднелось лёгкое волнение, а мысли всё время путались. «Эти ещё зелёные совсем… Молоко на губах не обсохло. А уже в бой. Ничего бойцы. В бою закалитесь. Я-то уже стреляный воробей. Ранило меня несильно. Но я снова в строю. Помню. Мы в атаку пошли. Рядом со мной кто-то покосился. А ещё кто-то упал. Я пригнулся. Бежал со всех ног. Потом нырнул в траншею. Вижу пулемётчик щуплый такой. Я его прикладом по квадратной каске. Та отлетела в сторону. Я ударил пять или шесть раз. Тот уже лежал на дне траншеи неживой. Враг дрогнул. В дыму замелькали отступающие фигуры. Я, навалившись на бруствер, дал длинную очередь из автомата и поразил нескольких эсэсовцев. Они покосились. Я выполз из траншеи и побежал сломя голову в атаку. Кого-то из недругов просто снёс прикладом автомата. Удар получился у меня сильный, плотный и хлёсткий. У того малоприятного жидкого эсэсовца, казалось, челюсть отлетела в сторону. И сам я тут же упал. Меня мощно оглушило. В глазах всё поплыло, а из ушей кровь пошла. За спиной вражеская граната взорвалась. Моя телогрейка окропилась кровью. Я заглотал ртом тёмный, удушливый дым. Даже песок грязный опробовал на вкус. Всё закрутилось передо мной. В глазах зарябило и тут же темнота сплошная наступила. А потом уже в госпитале я очнулся. Уже за рекой. Я им этим гитлеровцам снова вмажу сейчас по первое число. У меня не забалуют. Голыми руками рвать буду. Как Тузик грелку. Не остановлюсь, сука. Сколько тут нас… Может, двадцать или тридцать бойцов. Только бы переправиться на тот берег. Уже не далеко. Ещё немного. Мы тут как на ладони. Всё время палят сволочи. Головы не поднимешь. Сколько уже в воду кануло. Никто не считал. Ничего… Я им сейчас всем задам, сука. Этим эсэсовцам. Хреновы уроды…», — подумал он. Кузьма Кузин глубоко вздохнул. Он крепко сжал руками свой табельный автомат «ППШ-41».

Наседал небесный сумрак. Ветер холодный и резкий вновь дал о себе знать. Большая и глубокая река Волга, находясь в своём привычном русле, тянулась вдоль берега далеко и терялась из виду. Волны, колыхаясь, невысоко поднимались. Советские баржи, лодки и катера, мелькая в томном озарении, двигались к мели, а над рекой и окрестностями вновь зависли немецкие осветительные ракеты. Крутые вспышки ярко засияли, озаряя всё вокруг. Уже показались руины окраин города. Берег был близок.

Воздух резко оборвался жутким свистом. В мутной невесомости полетели вражеские артиллерийские снаряды. Вода неожиданно всколыхнулась и полетела высоко. Где-то грохнула бомба ближе к левому берегу. Здесь же ещё один снаряд упал рядом. В разные стороны полетели мутные брызги и тёмные струи речной влаги. Баржи и катера всё же тихонько двигались, разрезая водную гладь. Бойцы прижались к бортам и палубе. Но вновь пронёсся шквальный свист вражеских снарядов, что загудело в ушах. Бомбы ударили прямо в воду, а несколько ударов пришлось между идущих катеров. Здесь сразу поднялась большая, тёмная волна, а в разные стороны полетели брызги. На переднем крае что-то гулко заскрипело, а осколки снаряда прошлись по стальной высокой стене баржи. Неподалёку вновь грохнуло гулко. Вверх полетели мощные струи воды, словно фонтаны открылись. Суровый шальной снаряд угодил точно по центру небольшого катера. Мигом прогремел оглушительный взрыв, и сразу вспыхнули яркие язык пламени. Из капитанского мостика повалил тёмный дым. Судно просто пробило и разделило на две части. Дым ещё больше закрутился и потянулся вверх, как лютый змей. Несколько фигур просто резко вылетели из горящего катера. Они как будто стояли на пороховых бочках. Бренные тела живо нырнули в воду. В стороне кто-то широко замахал руками, а вся одежда полыхала синим огнём. Но затем озарение погасло, а тёмная фигура нырнула в холодную воду и словно испарилась. Красноармейцы и новобранцы, терпя кораблекрушение, живо запрыгали в воду. Их быстро поглотила тёмная пучина. Они, вынырнув, двинулись вперёд. Но далеко не все поплыли. Кто-то, получив жуткое ранение, потянулся ко дну. Молодой боец Веня Кукушкин, отменно плавая, прихватил за шиворот своего оглушённого приятеля. Он потащил того, как мог. Его боевой друг едва двигал руками. Емеля не соображал. Ему сильно обожгло простоватое лицо. У него вдобавок уже струилась кровь из правого плеча.

— Держись Емеля. Я тебя вытащу.

— АААААА… ААА, — со стороны раздался громкий крик.

— АААА… Держись братан.

Ветер сильно задувал и навевал заметный холод. Вновь засвистели вражеские снаряды. Где-то грохнуло в стороне, а затем ещё ближе ударило ко всем судам. Бомбовый натиск поднял большую волну на реке. Бойцы, оказавшись в воде, живо поплыли в сторону берега. Их сурово закачало. Все живо задёргали руками, а кто-то ещё держался за табельное оружие и отчаянно двигался вперёд, чтобы выжить и сражаться.

— АААААА… ААА, — пронёсся громкий гул утопающих.

— Живее на берег.

— Быстрее гребите…

По воздуху вновь пронёсся оглушительный свист и снова на реку обрушился шквал артиллерийского огня. Несколько раз грохнуло на побережье, где затем круто всколыхнулась вода. Вдобавок ещё удары сыпались где-то далеко в стороне. Там кувырнулась лодка. Её невероятно сильно качнуло на волнах и бросило вверх. Все бойцы разлетелись в разные стороны. Кого-то сильно ударило веслом, а кто-то упал совсем неудачно и теперь глотал холодную воду открытым ртом. Рядовой Яков Васильев нырнул глубоко в тёмную пучину. Он живо пошёл ко дну. В руках держал карабин. Он просто боялся его выпускать. У него вся одежда быстро насытилась влагой, а холод пронизывал жилистое тело невероятно и ощущался всеми фибрами души. Его шальные глаза округлились. Он их просто не закрывал, а из носа потянулись к верху пузырьки. Парень держал рот закрытым, но всё же уже глотнул речной холодной воды. Он всё дальше погружался в толщу воды. Яков всё же чуть задвигал ногами, но всё оказывалось тщетно. Он уносился всё дальше ко дну. Его глаза метались в орбитах, а губы немного двигались. Он, казалось, просто матерился.

— ААААА… ААА, — кто-то громко закричал вдали.

— Спасите. Я тону. АААА…

— Быстрее все на берег.

— Гребите быстрее…

Веял холодный ветер. Катера и лодки всё же двигались вперёд. С их бортов полетели спасательные круги и канатные верёвки. Кто-то сразу принял помощь и крепко зацепился за спасательный трос. Где-то неподалёку вновь загремело. Вода вздыбилась вверх на несколько десятков метров. В разные стороны полетели холодные струи. Прямо ледяной душ, как по заказу. Рядовой Давыд Суворов, умело плавая, стремительно погрузился в воду. У него медное простое лицо, — глаза круглые дикие, как у кота, нос полумесяцем, а губы полные и навыкате. Он чем-то на самом деле походил на кота Барсика, который славился своей резкостью. Он резко опустился на глубину, схватил своего приятеля за шиворот шинели и потянул сразу же на поверхность. А Яков, крепко держась за карабин, недоумевал. Он уже наглотался воды, а вверх всё тянулись пузырьки. На лобном месте рядом с красноармейцами прогремели взрывы. Поверхность воды как и глубину разрезали жуткие снаряды. Но все осколки мигом улетали ко дну, словно игрались и неслись наперегонки. Рядовой Давыд Суворов, вынырнув, крепко приобнял своего закадычного друга. Они росли в одной деревне. Яков тяжело задышал. Его теперь лихорадило, а шальные глаза быстро бегали. Он был в шоке. А Давыд потянул бедолагу к берегу.

— Двигай руками живее Яков. Плывём к берегу. Тут нельзя оставаться. АААА, — громко произнёс Давыд.

— ААААА… ААА, — закричал Яков, осознав свой ужас.

— Быстрее…

Ветер сильно задувал. В стороне вновь прогремели взрывы, где горящий катер «Молот» уже совсем погряз в воде. У него теперь мелькали лишь только передний край кормы да задняя стенка. Катер продолжал плавно тонуть, а ещё сильно дымился. Вверх тянулся чёрный вихрь, как жуткий змей, который коварно смотрел на всё свысока. Кое-где появились неживые тела. Из воды торчали лишь только спины. Их чуть сносило по течению. Здесь же ещё плавало всякое имущество, — одежда, сундуки, бочки, брёвна. Всё добро относило в сторону по течению.

В воздухе же вновь пронёсся жуткий свист. Бомбы ударили прямо кучно по воде. Здесь мигом появился один фонтан, а затем второй и третий явился крутой всплеск, как по заказу. Где-то неподалёку от крутой волны перевернулась ещё одна лодка. Бойцы, терпя бедствие, живо поплыли к берегу, который к счастью был уже близко. А впереди кое-где мелькали огоньки разрушенного города.

Сумрачные дали вновь озарили немецкие сигнальные и осветительные ракеты. Но река живо опустела. Катера прижались к правому берегу Волги. Баржа «Сталевары Сталинграда» успешно причалила к мели. Бойцы сразу оживились. Все ринулись на землю. Старший лейтенант Демид Мурза драматично замахал руками. Он живо прихватил стройного смазливого раненого бойца Микулу Лодырева. Ему исполнилось недавно девятнадцать лет. Парень прошёл лишь 12 часовую военную подготовку перед самой отправкой на фронтовую линию. Он жилистый и весит немного. На нём сидела плотно сырая шинель. Его простоватое лицо белело, — глаза узкие содового цвета, как у анаконды, нос тонкий, а губы полные и улыбчивые. У него за спиной висел карабин. Демид Мурза крепко прихватил раненого в ногу парня за руки и завалил того на себя. Он сразу двинулся в сторону берега. Его чуть заштормило, а кирзовые подкованные сапоги вязли в илистом дне много влаги. Уже чавкало внутри. Но он не ощущал. Старший лейтенант Мурза весь взмок. Он задышал тяжело. Его сердце билось, как шальное. Но он просто шёл вперёд, держа на себе раненого бойца. Микула уже бредил, не понимая где находиться. У него в плече был большой осколок, а тёмная кровь капала незаметно.

— ААААА… ААА, — застонал Микула.

— Держись боец. Я тебя вытащу. Помогите остальным. Живее. Там ещё есть раненые, — скомандовал Демид.

— Все на берег.

— Вперёд.

— ААА… Держаться всем вместе…

Сумрачные речные дали и песчаные берега вновь ярко озарили немецкие осветительные ракеты. Но их огни быстро померкли. Где-то над водой вновь разорвались снаряды. Влага закипела, выбрасывая высоко ледяные струи и брызги. Кругом взбилась белая шипучая пена.

Веял холодный ветер. В тёмном озарении мелькала брутальная мощная фигура советского комиссара Платона Никифоровича Устюгова. Ему уже исполнилось тридцать восемь лет. Он родился в небольшой деревне под Москвой. Парень смело вступил в ряды Красной Армии, а затем продолжил обучаться военному делу. В минуты затишья он всё время любовался на чёрно-белую фотографию, на которой он крепко обнимал свою большую семью, и где сладко целовал свою румяную пушку — жену Вику. Платон отбил её на танцах у своих ровесников и сослуживцев. На площадке тогда завязалась нешуточная драка с бесшабашным Витей Коршуновым. Этот драчун многих задевал просто так ради забавы. У него большой вес и рост, а лицо как у крокодила, — глаза светлые, лютые, нос долгий, а губы полные с холодной ухмылкой. Он, вожделенно взирая на красотку Вику, неровно дышал. Он как дикий вепрь по имени Витя Коршунов бросился на своего оппонента. Платон Устюгов сразу принял на себя несколько тяжёлых ударов. У него круто вильнула челюсть, а изо рта красиво вылетела кровавая слюна. Но Платон устоял на ногах. Он мигом ударил своего соперника в челюсть, что даже пронёсся гулкий звон. Витю Коршунова заштормило. Его полупьяные глаза покосились. Но он всё же махнул своей тяжёлой рукой. Витя даже мимо не попал. Платон же ловко перекинул его через себя. Соперник грузно упал на асфальт, а желание биться за самку сразу пропало. Витя поплыл. У него круто в глазах потемнело, а из носа потекла тонкая струйка крови. Но драка на этом не закончилась. На Платона драматично бросился тяжеловес Алексей Щеголов — приятель Вити. Он широко замахал своими развитыми руками и бил прицельно. Его кулаки даже немного ощутили боль. Он занимался боксом с пятого класса. Платон, принимая увесистые «дули», чуть попятился. Его голова, казалось, закрутилась во все стороны. В глазах зарябило, а изо рта вновь вылетали багряные брызги. А он всё пятился, вертелся, колыхался, но не падал. Он затем после десятого пропущенного удара безумно рассвирепел и резко махнул своей правой рукой. Платон попал очень точно под челюсть Алексея Щеголов. Этот тип, сразу потеряв равновесие, прямо чуть подлетел. Его голова стала, как будто на сто килограммов тяжелее, лицо завибрировало, а в глазах сильно зарябило. Для него всё пошло шальным кругом. Алексей, потянув свои носки на кожаных ботинках, упал на тротуар и больше не поднялся. Он стал бредить и чуть двигать руками. А Платон, сморкнувшись алой влагой, лишь слегка ухмыльнулся. Он сразу сплюнул изо рта кровь. Его чуть повело в сторону. Но на ногах он стоял крепко. Платон зашагал в сторону, но здесь подоспел приятель Вити — Олежек Степин. Этот невысокий малоприятный тип по своей природе пошёл на подлость. Он, взяв в руки деревянный ящик, крепко ударил с плеча своего явного недруга. В разные стороны полетели щепки и ломаные дощечки. Платон Устюгов сильно пошатнулся, но на ногах устоял. Он с разворота врезал по наглому лицу соперника. Олежек Степин, чуть подлетев, упал на бетонную площадку, и встать уже больше не смог. У него был перелом челюсти. Вот такой крепкий и плотный получился удар. В врассыпную сразу побежали приятели Витьки Коршунова — рослый Феликс Мусаев и невысокий Тимур Дзюин. У них лишь только пятки засверкали. Платон же бегло осмотрелся. На площадке лежали его поверженные недруги. Он тихонько подошёл к своей избраннице Вике Колосовой. Она стояла возле афиши. Её приятное лицо белело, — брови густые темнели домиком, глаза большие выразительные, как медальки сверкали и в них бурлило синее море, нос, словно лучик белел, а губы бантиком естественного цвета слегка дрожали. Она, глядя на драку, крепко держалась руками за свои длинные густые тёмно-русые волосы. На ней тогда красовалось короткое сиреневое платье. Она чуть покривилась, стоя на высоких каблуках и сразу потянулась к любимому бойфренду Платону. Любовная парочка нежно поцеловалась в губы в засос. Они затем живо пошли по пустынной площадке. А вдали расплывался красочный багряный закат. На набережной отдавало свежестью, а над фонарями красиво кружили ночные мотыльки. Воздыхатели, укрывшись в своём гнёздышке, занялись жаркой любовью. Их страстные и нежные поцелуи никак не заканчивались. Он неистово ласкал её большие пылкие горячие, как крутые горки «наливные яблочки». Она, невероятно прогибаясь, охотно отдавалась своему «рыцарю». Вика раз за разом любовалась и гладила руками его мощный торс, а пылкие охи и вздохи продолжались до самого раненого утра.

Платон Устюгов, когда случалось особо тяжело, любовался на родное фото. Его вдохновляло изображение, где он младшего годовалого сынишку Никиту держал на широких плечах. А старших детей Самсона, Клавдия, Николая и дочек Дину, Аделину, Марию холил и лелеял тёплым взглядом. Он здесь был уже с первых дней сражения. Платон побывал летом в битве под городом Калач, где его слегка ранило в правую руку. В начале сентября он вновь принял жуткий бой, сражаясь за Сталинград. Он вновь получил ранение в руку, но быстро восстановился в санчасти. На нём сейчас плотно сидела тёмная кожаная куртка, где виднелись и знаки отличия за ближние бои. На теле даже под одеждой прямо выделялись развитые мускулы. На тонком ремне висела на боку коричневая планшетка. В руках он держал табельный пистолет «ТТ». У него большая голова, а стрижка короткая под полубокс. Его сейчас украшала гладкая фуражка, где блестела заметная красная звёздочка. На бычьей шее выделялись широкие вены. Лицо медное и даже больше багряное выражало небольшое волнение и агонию. У него на правой щеке виднелся малозаметный шрам от шального осколка, глаза большие, чуть дикие, цвета бурной реки и тёмного блестящего рубина смотрели прямо, нос плотный с широкими ноздрями твердел, а губы заметно выпячивались. Он активно замахал руками, а ноги держал широко. Его голос звучал твёрдо и звонко. Платон обладает жутким басом.

— Вперёд бойцы. Все сюда. Всем уйти с линии огня. Занять оборону. Вперёд. Мать вашу…, — громко заорал он, — Все сюда. Мать ети. Быстрее. Уйти с линии огня. Вперёд. Вашу мать…, — громко скомандовал он.

Небо сковало, словно тёмными ручьями, которые живо неслись странными путями. Со стороны реки поддувал ледяной ветерок. Вновь воздух сотрясли взрывы вражеских снарядов. Берег реки окутал тёмный дым. Вдали вверх подлетела тёмная влага, ил и песок. Всё смешалось воедино. На берегу прогремело несколько раз и сразу потянула взрывчатой гарью. Бойцы живо побежали вперёд. Все рассредоточились. Многие метнулись к пристани, чтобы вступить в город, а затем принять суровый бой.

Глава вторая

Небо сумрачное пестрило неясными, рваными облаками. Вдали всё темнело. Веял холодный, осенний ветер. Уже близилось раннее утро. Над промышленными районами Сталинграда ввысь поднимались облака тёмного дыма. Везде веяло жуткой гарью и пеплом. Кругом возвышались исковерканные стены каменных построек. Все стальные ангары также пребывали в сильных разрушениях. Груды камней и металла образовывали заторы на улицах и переулках. Здесь невольно чудились жуткие создания, которые появлялись сами по себе. Они пугали и завораживали. Они возникали повсюду, словно вылезали из другого параллельного мира, где царствовал полный ужас и хаос. Бойцы 13 гвардейской стрелковой дивизии притаились за сбитой, расстрелянной, каменной стеной. Из них кто-то укрывался в разбитой траншее, а кто-то таился за большой кучей ломаного камня и кирпича. В штурмовой группе значилось всего двадцать три бойца. Все замерли и ждали приказа командира. Здесь среди прочих находились и новобранцы — молодые юнцы и те, кто был уже в возрасте. Самому старшему Ивану Коротышкину уже миновало пятьдесят семь лет. У него медное суховатое жилистое лицо, — глаза большие светлые немного шальные, нос как битая большая картофелина, а губы тонкие ярко-багряного цвета. Он завсегда носил густые усы. На нём сейчас плотно сидела закоптелая телогрейка. За поясом виднелось несколько ручных гранат, а в руках находился автомат «ППШ-41». Иван значится метким стрелком. Он умело, сильно и далеко кидает гранаты. Таким образом, он подавил уже несколько вражеских миномётных точек вместе с личным составом.

В отряде самым молодым бойцом значился Савва Тарелкин. Его здесь все называют по прозвищу Молодой. А он немного даже обижается. Ему исполнилось недавно восемнадцать лет. Он буквально отметил своё день рождение месяц назад, а затем получил повестку и отправился на пункт военной подготовки. Двенадцать часов он проходил обучение тактике и военному делу. Ему выдали тёплую одежду и обмундирование. Он получил автомат «ППШ-41», а запасную обойму он уже нашёл непосредственно в городе. Савва теперь значился бойцом штурмовой бригады. Он довольно высокий. У него двужильное, развитое тело, а руки мускулистые как у культуриста. Лицо весьма грубое, как мордочка у дикого быка. Он сейчас часто засматривался в одном направлении, но мух не считал. У него немного дикие, широкие, с оттенком сиреневых облаков глаза, нос долгий и плотный с широкими ноздрями, а губы полные и заметно вытянутые вперёд. Одного крепкого эсэсовца Уно Бахмаре он просто задушил голыми руками. А тот весил немало. Он значился около восьмидесяти килограммов. Савва же тогда крепко сжал шею врага и держал над собой, пока тот не скончался. Ему сил не занимать. Савва завсегда кричит громко, когда идёт в рукопашную битву. Его басистый голос вводил врага в ступор. Ор от него такой поднимается, что штукатурка отпадает от стен. Савва сейчас прищурился, вплотную навалившись на каменную груду. Он в руках крепко сжал табельный автомат «ППШ». Его бурая телогрейка плотно прилегала к мускулистому телу. За пазухой он держал пару ручных гранат. В атласной кобуре сидел мощный трофейный кортик.

В стороне в узком разбитом переулке стояла лёгкая противотанковая пушка «К-50». Её короткий ствол смотрел куда-то ввысь. Советское орудие тащили бойцы Афанасий Большунов, Василий Дамко и Герасим Пятюхин. Они все уже не раз проявили себя в бою и значились, по сути, ветеранами битвы. Афанасий уже в возрасте. Ему недавно исполнилось пятьдесят лет. У него багряное лицо. Он как будто недавно загорал на курорте. Он тридцать лет проработал на бульдозере. Афанасий широкий, как медведь.

Василий Дамко узкоплечий молодой рубаха парень. У него бледное и всегда слегка чумазое лицо. Каска большая скрывала его округлые, синие глаза, а виднелся только прямой нос и небольшой рот. На остром бритом подбородке виднелся небольшой шрам в виде тонкой чёрточки. У бойцы на жилистом, но развитом теле плотно сидела телогрейка. За спиной висел карабин, а в кожаной кобуре на поясе прятался острый большой нож.

Герасим Пятюхин интеллигентный, рослый, упитанный. Он работал учитель музыки в сельской школе, где часто лично сочинял оды и пьесы. У него приятное с лёгким загаром лицо, — глаза прямые тёмные, как у истинного южанина, нос большой прямой греческий, а губы полные с оттенком алого цвета. Он чем-то походит на известную кинозвезду.

Повеял холодный, осенний ветер. Старшина Николай Яковлевич Ярилов, лежа на камнях и бетонных блоках, взялся за бинокль. Ему уже на днях исполнялось неполных пятьдесят годов. Где он только уже не работал. Николай опробовал себя и водителем, и сварщиком на заводе и на стройке каменщиком, и дворником, и плотником, и слесарем. Он даже катера водил на реке Волге. Он двадцать лет назад слыл статным видным красавец, что прямо кинозвезда в миниатюре. Его лик обладал и обладает некой искрой, — глаза живые с оттенком ясного небосвода, нос прямой, а губы полные с лёгкой непринуждённой улыбкой. Его волевой взгляд, как у тигра замечали многие. На катере Николай и познакомился со своей будущей женой Томой Мурковой. Она, обладая видной статной фигурой, не осталась не замеченной. Её пылкая упругая грудь третьего размера прямо пышила и богато открывалась лёгким платьем. На округлой голове прямо блестела тёмная объёмная длинная коса. Её беленькое лицо выражало лёгкость, — кожа нежная блестела, брови домиком, глаза чудесные, как океан играли лазурью, нос тонкий белел, а губы бантиком твердели, словно накаченные силиконом. Она никогда не скрывала свои загорелые стройные и длинные от ушей ноги. На неё всегда пестрили яркие платья в горошек. Николай сразу влюбился с первого взгляда. Он же устроил ей настоящую романтическую встречу. Коля просто угнал катер на целый день. За такой проступок его после свидания с девушкой сразу уволили. Но тот солнечный денёк получился на загляденье. Любовная парочка укатила на катере прямо в розовый закат. Они целовались и танцевали до упаду на площадке катера под открытым небом под мелодии «Московские вечера», «Сиреневый туман», «Очи чёрные…» и «Катюша». Их увлекла такая романтика, где кругом сияли удивительные водные бесконечные глади, а чудесные дали завораживали, куда так и хотелось улететь на воздушном шаре. Николай заворожённо и красиво ухаживал за своей пассией. Он на палубу выносил шампанское и фрукты на подносе, носил девушку на руках, много шутил и балагурил. Тома влюбилась по уши. Она смеялась мило, чудно и заманчиво. Их страстные поцелуи долго не заканчивались. Они, стоя у бортика, нежно и сладко целовались в губы, а винный вкус сильно кружил и дурманил голову. У них получался то пористый и немного сладкий поцелуй, то нежный и чуть солёный, то кремовый и бархатистый с обильной слюнкой. Их накрыла сильно прямо большая страсть и агония. Возлюбленные занялись жаркой любовью прямо на капитанском мостике. Их молодые сердца в порыве совокупления очень долго бились в унисон. А её большие глаза цвета лазурных далей океана завораживали напрочь пылкого любовника.

Николай, тогда лишившись работы в порту, устроился в кинотеатр дворником. Он долгие вечера уже здесь зажигал со своей пылкой пассией на задних рядах, где собирались истинные любители поцелуев. Он, в общем и целом, прожил в городе Сталинграде около двадцати лет, а ещё несколько годов отбыл в местах не столь отдалённых за дерзкое хулиганство. Николай по пьяному делу разбил витрину универмага. В тюрьме он познакомился с крутыми и блатными ребятами. Они и научили его некоторым фокусам. Его бросок ножа теперь приравнивался к броску кобры. Он ныне всегда держат запасное лезвие в рукаве тёплой телогрейки. Сына Никифора уже взрослого потерял по простой глупости. Парень сильно напился и попал под трамвай.

Повеял лёгкий ветерок. Николай быстро заглотил небольшую слюнку. Он сейчас выглядел сурово и чуть старше своих лет. У него уже проступила седина на очень коротких томно-русых волосах. Лицо округлое жилистое медно-томного цвета напряглось, а глаза глубокие, как две щёлки цвета бурной реки и пенного водопада прищурились. У него на щеках виднелась жёсткая щетина, нос прямой вздёрнутый на кончике украшала малозаметная ссадина, ноздри средние темнели, как у кабана, а полные сбитые губы твердели. На мощной шее невзначай выказались широкие вены. Николай обладает развитым, но жилистым телом. У него сильные мускулистые руки, что прямо заметны округлые большие бицепсы, а развитый мощный торс обладает невероятной рельефностью. Здесь же есть небольшая синяя наколка, которая походит на маленькую летучую мышь. Он как-то в своё время увлекался тяжёлой атлетикой и легко поднимал одной правой штангу весом в сто килограммов. Но Коля бросил спорт довольно быстро. Он увлёкся спиртными напитками. Но уже давно и туго завязал с крепкой выпивкой. На нём сейчас плотно сидела бурая телогрейка, а на голове сидела пилотка и округлая каска, где виднелся значок в виде большой красной звёздочки. В карманах лежало несколько ручных гранат «ф-1». У него за спиной висел автомат «ППШ-41». Николай Ярилов, зорко наблюдая за зданием бывшей профсоюзной конторы, напряг свои развитые жилы. Он сейчас походил на спокойного питона, который терпеливо выжидал и уже обвивал своим могучим телом потенциальную жертву. Его томили мысли. «Так… Знака никакого не было. И видел я… Кто-то мелькнул в томно-зелёной форме. Немцы в здании. А ведь ещё вчера наши там были. Вот значит, как получается. Взяли контору сволочи. Ничего. Сейчас мы вам выпишем билет домой и на поезд всех вас посадим. И покатите вы своей нелёгкой дорожкой. Значит, они там… Засели и сидят хорошо. У нас какие шансы? Пробить стену. Она уже пробита. Шумно будет. С другой стороны… Заходить в этот ход опасно. Явно засада там. Гранатами закидать. Другой вариант. И заходить быстро. Опять же пулемёт может быть, где-то в стороне. Сука. Отсюда не увидишь. Да и там не лучше. Когда подойдём. Тогда пробить другой вход. Ближе… Ещё ближе. А потом гранатами закидать и первый этаж наш. Дальше по лестнице с боем. Другой разговор. Да и заминировали старый вход, скорее всего. Так. Так. Сейчас. Как бы нам это всё лучше провернуть. Ход у нас один. Разведчики доложили на улице тихо. Значит, можно с ходу брать штурмом. Интересно, сколько их там засело этих эсэсовцев? Но одного я видел это точно. Значит, они там… Брать надо их прямо сейчас. Выстрел их пушки. Пара секунд. Мы заходим. Пулемёт они не успеют передвинуть. Дальше вверх по этажам. Тихо пока как. Ладно. Надо действовать. Прямо сейчас. Нечего размусоливать. Засели там уроды, сука…», — подумал он.

Старшина Ярилов, глубоко выдохнул, бегло глянул на рядового Кондрата Куклина. У него приятную внешность. Лицо округлое, — глаза большие выразительные цвета золотого песка, нос прямой с горбинкой, а губы широкие тонкие с оттенком горящей стали. Он носит тонкие чёрные усы. Кондрат высокий. Его развитое тело сейчас укрывала телогрейка. На поясе в кобуре висел большой кинжал, а лезвие сделано из уникальной дамасской стали. Он уже не раз его окропил кровью врагов. Кондрат слыл на гражданке поваром. Он работал в ресторане «Поплавок» у самой реки, где готовил самые уникальные блюда из разных кухонь мира. У него прямо золотые руки, хотя закончил лишь только быстрые курсы.

— Ну… Что там Коля? — спросил Кондрат.

— Глухо дело. Немцы там…, — помотал головой старшина, — Уже заняли наши позиции. Теперь отбивать придётся. Сволочи, — ответил Николай.

— Отобьём…

— А что ещё? Загорать тут не будем. Да и солнца не предвидеться. Давай сюда нашего пушкаря Афанасия. Ему надо быстро всё растолковать.

— Ага. Афанасий. Сюда. Давай.

Повеял лёгкий ветерок. Боец Афанасий Большунов живо двинулся вперёд. Он пошёл чуть ли не гуськом. За широкой спиной диагонально висел карабин. Его грубые и сильные руки облюбовали битые камни, а под кирзовыми сапогами перебирался и сыпался песок и камешки. Он, глубоко выдохнув, прижался к каменной груде и сразу навалился на неё своим развитым торсом. Афанасий тут же глянул на лицо командира. Старшина Ярилов был несколько взволнован. Он всё напряжённо и зорко смотрел в бинокль, а его глаза сильно прищурились. Николай сжал суховатые губы и тут же передал бинокль своему боевому приятелю Афанасию. Он же принял занятную вещь и сразу прижал к лицу.

— Смотри Афанасий. Лучше смотри…, — важно начал Николай, — Задача вам такая. Ближняя к тебе стена на первом этаже конторы. Там есть уже пролом. Но там засада. Чую я. Я всегда чую…, — сурово решил старшина, — Вам нужно пробить ещё один проход ближе к углу здания. Бей бронебойным снарядом. И сразу мы заходим. Потом по команде. По верхним этажам бейте осколочными и фугасными снарядами. Только по сигналу. А то в нас попадёте ещё. Задача ясна…, — твёрдо заявил старшина Николай Ярилов.

Повеял лёгкий ветерок. Пушкарь Афанасий Большунов зорко посмотрел в бинокль прямо на здание разбитой заводской конторы. Он прищурил своё меткое зоркое око. На красно-бело-сером трёхэтажном здании уже заметно обрушилась крыша, но не вся полностью. Здесь уже богато виднелся внутренний чердак, где прямо открывались виду обугленные ломаные доски и брусья. Некоторые разбитые окна обрели теперь округлое отверстие. На стенах местами широко оголялась кирпичная кладка. За зданием всё тянулся тёмный дымок из глубокой расщелины в земле. Казалось, эта пробоина вела в глубокий коллектор — канализацию. Большое дерево вблизи здания давно сломилось и обрело вид абсолютно безжизненный, как и вся улица и все переулки города. Здесь давно поселилась пустынность и настоящий ужас. На дорожке и тротуарах виду везде открывались глубокие выбоины и сломы.

Возле обугленного входа в здание лежала расстрелянная из автоматов деревянная дверь и обугленные доски. Здесь же уже образовывался небольшой завал из битых кирпичей и разного мусора. Вокруг вырисовалась жуткая апокалиптическая панорама из разбитых тёмных зданий и дымящихся гаражных цехов и боксов. Немного поодаль стоял, словно на пригорке подбитый советский тяжёлый танк «КВ-1». Бронетехника уже вросла в песок и грунт и, казалось, здесь стояла всегда. Танк стоял под большим углом, а его пушка смотрела в землю. На башне рисовались круглые люки в открытом положении. А рядом с танком виднелась большая, глубокая тёмная воронка. Где-то неподалёку дымился немецкий самолёт «Хенкель — 111». Но из разбитой земли торчал лишь только его хвост.

Внутри заводской конторы на всех этажах уже расположилась часть 51 немецкого корпуса. Здесь везде находились солдаты вермахта. Среди прочих выделялись и немцы, и венгры, и итальянцы и даже румыны. Ими командовал штурмбаннфюрер СС — командир бригады Франс Рихтер. Ему недавно исполнилось тридцать девять лет. У него сухожильное, но развитое тело. На овальной голове плотно сидела квадратная тёмная каска, где красовалась свастика. Лицо загорелое выражало небольшое напряжение, — глаза узкие лютые цвета шипящей соды, нос немного витой, а губы тонкие широкие с оттенком белого пепла. Его фейс сейчас чем-то напоминал мордочку жуткого ягуара, когда он огрызался. Франс улыбался редко. На нём плотно сидел тёмный китель и пятнистый маскхалат, который отлично сливался с местными реалиями. Франц значился кавалером рыцарского железного креста. Он смело держал свою награду на кителе. К широкому ремню пристёгивалась гладкая атласная кобура, где таился личный пистолет — парабеллум. На запястья он жадно надевал трофейные часы. Их уже насчитывалось по пять на каждую руку. Он выбирал лишь самые красивые механические часы и по жизни слывёт эстетом. Франс сейчас восседал на деревянном ящике и проверял на боеготовность свой табельный автомат «Мп-40». У него на поясе висели запасные обоймы в кожаном патронташе. За спиной находился противогаз, уложенный в металлический тубус — комплект, который внешне походил на цилиндр, как термос. С ним рядом стоял ящик, в котором лежали трассирующие патроны. Он взялся набивать обоймы.

Немецкий фельдфебель Отто Боано находился рядом с командиром. Этот слащавый тип слывёт его преданным соратником. У него довольно приятные черты загорелого лица, — глаза прямые тёмные, как у варана, нос чуть витой и с горбинкой, а губы полные тёмно-багряного цвета. Отто внешне на самом деле чуток походит на хищную рептилию. Он часто выпячивал глаза и показывал свою белую улыбку. Отто умело играет на губной серебристой гармошке. Он сейчас взялся за свой музыкальный инструмент и слегка засвистел мотив одной странной песенки.

— А ну брось это, — обозлился Франц, — Хватит. Ты мне действуешь на нервы Отто. Хватить дуть в свою дудку. Лучше делом займись, — резко сказал командир Франс.

— Франс расслабься старина. Все же под контролем. Русских здесь пока нет и не наблюдается…, — вальяжно ответил Отто.

— Я сказал не отчётливо. Отто. Ты не понял. Брось это. Пока я не выбросил твою гармошку в окно. Вместе с тобой…, — нервно выразился Франс.

— Франс. Да что с тобой. Ты какой-то нервный в последнее время. Всё же классно. Мы взяли контору. И всех перебили, кто не убежал. Теперь у нас отличная позиция. Русским здесь ничего не светит, пока мы здесь…, — смело решил Отто, — Скоро подойдёт тяжёлая техника. Тогда им и вовсе придётся прыгнуть в реку. Буль-буль и капут. Хаахааа, — веселился Отто, — Давая я ещё немного поиграю. Смотри нашим солдатам нравиться. Они улыбаются. Ну, кое-то…, — вновь смело заявил Отто.

— Отто. Мы потеряли Карло и Людвига. Ты уже забыл об этом?…, — сурово настоял Франц, — Так я тебе напомню. Это были наши отличные солдаты. Я тебе всё сказал. Убери свою погремушку. Хватить играть и скалиться. А то на ней скоро будут играть русские, — хмуро заявил Франц.

— Ну… Вот ты всё-таки испортил мне настроение, — ответил приятель Отто Боано.

— Отлично. Может, теперь будешь умело сражаться и займёшься настоящим делом, — сказал командир.

— Хаахаааа… Отлично сказано…

Фельдфебель Отто Боано слегка улыбнулся. Он, взирая на боевого приятеля, живо убрал в карман свой серебристый музыкальный инструмент и тут же взялся за автомат «Мп-40». Он быстро проверил боезаряд. Его глаза округлились. Он живо осмотрелся. Внутри помещения витал затхлый, влажный запах. Хотя все окна уже давно не закрывались. Бетонный пол был усыпан гильзами всяких орудий. Здесь же лежали окурки цигарок и самокруток, битые стёкла, грязная жжёная бумага и всякий мусор. Повсюду на бетонных стенах, на полу и даже на потолке виднелись и пятна крови. Везде лежали коробки, кирпичи и мешки, набитые речным песком. Такие перегородки образовывали амбразуры и перекрытия для безопасного ведения огня. На них тоже виднелись следы крови. Два больших длинных помещения на втором этаже перекрывались лишь пробитой тонкой межкомнатной стеной. Здесь находилось около двадцати солдат вермахта. Из них кто-то курил, кто-то перебирал свои фотографии, а кто-то просто дремал, держась за орудия.

В исковерканные границы окон задувал ветерок. Дальше следовал коридор и лестничная площадка. Битые, колотые, бетонные ступеньки вели на первый и на третий этаж. Здесь кое-где сильно оголялась арматура, а стенки перил и вовсе отпали от жутких взрывчатых снарядов. В этом месте также везде лежали гильзы и всякий мусор. Несколько солдат вермахта курили сигареты, сидя в укрытии на лестничной площадке. Среди них выделялся рослый эсэсовец Лотар Свирки. У него овальное, суховатое лицо, — глаза узкие глубокие с оттенком тёмных рубинов, нос долгий и витой, рот широкий, где есть видный шрам на правой щеке. Эта рана, казалась, свежей. Всё же Лотар ехидно ухмылялся. Ему уже миновал сорок пятый год. Он жадно собирал трофейные кинжалы. У него уже насчитывалось семь штук. Он держал их в карманах, в сапогах и в рюкзаке. На нём плотно сидела тёмная шинель, а все кожаные ремни блестели. Он значится старшим пулемётчиком. Лотар Свирки сейчас умело рассказывал всякие байки. Эсэсовцы бегло переглянулись. У них на порочных лицах красовались весёлые глаза и белые улыбки. Они все курили неплохие сигареты, а к потолку плавно тянулся дымок. Солдаты вермахта держали на прицеле мощного орудия вход. У них на мешках стоял тяжёлый пулемёт «ДП-27». Здесь же таилось несколько стальных коробок, набитых пулями до краёв. В стороне в деревянном ящике лежали ручные осколочные, противопехотные гранаты c деревянной рукояткой фирмы «Stielhandgranate m 24». У немцев также лежали в закромах и трофейные гранаты РККА «РГД-33», «Р-42», «ф1», а ещё мины от небольшого миномётного орудия. В коридоре заметно посвежело. В разбитые окна поддувал резкий, холодный ветер со стороны реки.

Первый этаж здания напоминал больше укрепление — форт. На подоконниках лежали мешки и камни. Здесь же стояли тяжёлые пулемёты «Мг-42». Солдаты вермахта сидели возле стен и за самодельными перекрытиями, которые состояли из кирпичей, деревянных коробок и блоков. Здесь заправлял всеми истинный ариец и оберфюрер Курт Эйки. У него вечно недовольный вид. Он подтянутый и весьма физически развитый. Лицо морщинистое белое выражало лёгкое волнение, — глаза узкие томные живо бегали, нос большой, где прямо выделялись широкие ноздри, а слишком растянутые и полные с оттенком сажи губы твердели. Он завсегда носит тонкие тёмные усики. У него на глазах сейчас виднелись круглые линзы. Но он видит отлично. Его широкий лоб был обвязан белым бинтом, где чуть проступала кровь. Он получил лёгкое ранение при штурме конторы. Курт сейчас был весьма сосредоточен и умело управлял своими подчинёнными солдатами. На нём плотно сидел гладкий тёмный китель. У него уже есть и награды в виде железного креста и других орденов. Но он не носит их и не выставляет напоказ. Он обладает некой скромностью и скованностью. Но в бою всегда суров и жесток. Тем более немецкая листовка №305 пехотной дивизии в Сталинграде требовала: «…беспощадной жестокости на месте „Brutale Härte ist am Platz“». Курт никогда не отступает от правил, как истинный ариец и ценитель фюрера третьего рейха Адольфа Гитлера. Он всегда чётко следует всем инструкциям и сразу урезонивает все непорядки. У него значилось суровое воспитание. Курт всегда требует от всех своих солдат строгой дисциплины. С ним рядом восседали солдаты вермахта. Среди прочих выделялся венгр Тони Бонел. Он числится правой рукой оберфюрера Курта Эйки. Они дружат и часто меняются всякими находками, — трофейными часами, кортиками и пистолетами. Тони совершенно нескладен своим негармоничным телом. У него овальная массивная голова. На нём сейчас тупо и некрасиво сидела большая каска. Лицо весьма глупое с грубыми чертами выражало некую дурость, — кожа бледная и морщинистая, глаза тёмные живо бегали, нос как крюк, а губы тонкие и широкие. На нём сидел тёмный комбинезон танкиста и серый маскхалат. Но его пятнистый танк «панцер-4» был жутко подбит в бою. Он выжил один из всего экипажа. Тони Бонел теперь сражался в пехоте и был заряжен бурно и даже безумно. Он потерял разом всех своих лучших боевых приятелей. Он видел своими глазами, как ещё заживо горел невысокий молодой Фердин Брово. Но жизнь того быстро угасла, а с порочного лица мигом слезла вся кожа.

Тони Бонел живо закурил сигарету, а белый дымок плавно потянулся над его большой головой к обгорелому и закопчённому потолку. Курт Эйке, сидя на обугленном бревне, смотрел прямо. Он был несколько задумчив. Рядовой Йозеф Горен, вприсядку, подошёл к командиру. У него небольшой рост и вес, голова овальная, а лицо простоватое и светлое. Казалось, он недавно только окончил среднюю школу. Его навыкате, блеклого серого цвета глаза выражали явную какую-то озабоченность.

— Командир пока всё тихо. Пост сдал. Тони твоя очередь дежурить. Так что давай. Потрудись…, — сказал Йозеф.

— Ты сказал пока всё тихо, — усомнился Курт.

— Да. Всё тихо…

— Но пока. Ты сам это сказал, — произнёс Тони.

— И что?

Важный и бдительный оберфюрер Курт Эйки и рядовой Йозеф прямо посмотрели на порочное лицо приятеля. Тони Бонел крепко затянулся табаком и слегка недоумевал. Он чуть пожал неразвитыми плечами.

— А что вы так смотрите на меня? — спросил Тони Бонел.

— Тони. Ты ещё здесь…, — навеселе сказал Йозеф.

— Что ещё? Заткнись…, — обозлился Тони, — Пока я тебя вот этим не накормил. Так и быть. Подежурю. Но потом мы с тобой поговорим. Приятель…

— Хаахахааа… Во даёт.

Повеял холодный ветер. Тони Бонел, зажав губами сигарету, крепко взялся за табельный автомат. Он двинулся вперёд, где располагалось место для часового. Тони живо прижался к бетонной стене и бегло осмотрел весь периметр. Кругом витала тишина и пустынность. Везде возвышались обломанные стальные и каменные конструкции. Вдали тянулась томно-густая дымка, которая слегка, но красиво извивалась.

Небо пестрило пасмурными, холодами красками. Кругом виднелись рваные неясные облака. Задувал лихой промозглый ветер. Казалось, намечался быстрый дождик. Красноармейцы, лежа на камнях, чутко присмотрелись. Пушкарь Афанасий Большунов прищурил глаза и крепко сжал губы. Он ещё раз зорко глянул в бинокль и всё быстро прикинул. Его томили мысли. «Так тут метров восемьдесят. А может, и чуть меньше. Пробьём. Точно пробьём бронебойным снарядом. Тем более уже стена битая. Пробьём наверняка. Не подкачаем. Пробьём с первого выстрела. Это точно. Мало им не покажется. Сволочи… Во что город превратили. Сейчас погодите немного. Мы вам крепко врежем. И ноги не унесёте. Сейчас. Чуть погодите. Изверги…», — подумал он. Афанасий передал бинокль старшине и слегка ухмыльнулся, взирая на добротное лицо боевого приятеля. А Николай задумался. Его глаза округлись, как у дикого кота, который охотился на кухне за сметаной.

— Ну… Не томи Афанасий. Что скажешь? Пробьёте стену. Или как? — спросил старшина.

— Мы всё пробьём Коля. Так что готовьтесь к атаке. Пробьём…, — твёрдо решил Афанасий, — Сразу пушку поставим и пробьём. С первого выстрела пробьём. Это я тебе говорю. Может, ещё и вам пособим немного. Сразу кого хлопнем. Но это как повезёт. Там смотрите лучше сами…, — ответил Афанасий.

— Верно, всё говоришь Афанасий. Значит, атака по готовности. Вы бьёте в край стены. Мы заходим в здание. Дальше по обстоятельствам. Но смотри…, — насторожился Коля, — Как первый этаж возьмём. Берите цель на второй этаж. И бейте осколочными снарядами. Выкуривайте их оттуда всех на хрен, сука. Но только по команде. Внизу мы их зажмём. Всё ясно. Стрелять по команде. Сигнал будет. Рукой махнём. Всё понятно, — заявил старшина.

— Да. Так точно, — ответил Афанасий.

— Тогда к делу. Бойцы. Наизготовку. Всем приготовиться к штурму конторы, — грозно сказал командир — старшина Николай Ярилов.

— Федя. Айда сюда, — сказал Кондрат Куклин.

Повеял холодный ветер. По каменной насыпи тихонько потянулся вперёд снайпер Федя Долгов. У него невысокий рост и весит он немного. На нём под телогрейкой красовался сеточный маскхалат. Лицо приятное округлое выражало агонию. Он походил на истинного грека. Ему, казалось, на вид пятнадцать лет. Но ему уже исполнилось полных двадцать три года. Он раньше работал художником, а заодно часто ходил в тир. Федя теперь слывёт снайпером на войне. Он уже не раз проявил себя, как меткий стрелок. Правда, и ему тоже досталось. Вражеская пуля угодила парню в левую руку. Он сразу потерял мизинец, но боль стерпел и вновь вернулся в строй. Федя Долгов вплотную прижался к командиру. Николай же зорко глянул на душевное лицо молодого бойца.

— Так. Федя. Ставлю перед тобой боевую задачу. Видишь здание. Окна. Твоя цель окна. Не дай им высунуться, когда мы пойдём в атаку. Бей сразу. А то пулемёт поднимут. Нам мало не покажется. Всё уяснил…, — твёрдо сказал старшина Николай Ярилов.

— Да. Я понял. Сделаю. Я вас прикрою, — ответил Федя.

— Вот и ладно. Выбери себе точку получше. Наверное, уже приметил какую? АААА…

— Да. Я прикрою вас. Вы же быстро к зданию метнётесь. Ну, а если что… Я тут как тут. Справлюсь…, — сказал Федя.

— Молодец. Федя. Дерзай браток, — ответил старшина.

— Да.

— Все по местам. К бою, — добавил командир Николай.

Старшина Ярилов слегка нахмурил свое загорелое лицо. Его боевые ледяные глаза прищурились. Он вновь чутко глянул через бинокль на разбитое здание заводской конторы. Его мысли слегка томили голову и душу. «Ну… Как говориться с богом. Была, не была. Справимся. Вот же упыри. Засели там… Ничего. Сейчас мы вас выкурим оттуда. Погодите чуток…», — подумал он. Николай Ярилов выдохнул. Он крепко взялся за свой родной автомат «ППШ-41».

Небо пестрило томными, рваными, холодными облаками. Ветер заметно поддувал. Со стороны реки слегка закрапал косой дождик. Но уже стал практически неприметен. Советские бойцы живо чуть покатили сорока пятимиллиметровую пушку «К-50». Афанасий командовал драматично. Он лично взялся за станины. Василий Дамко тащил ящик с боекомплектом. Артиллерийское орудие установили под небольшой горочкой из камней. Бойцы тут же навели ствол прямо по цели. Афанасий Большунов лично облюбовал щиток и прицельное приспособление. Его шаловливые руки работали быстро, крутя плавно винт накатника. Старшина Николай Ярилов махнул рукой, дав сигнал к атаке, а все штурмовые бойцы уже заняли свои позиции для рывка.

Ветерок чуть поддувал. Афанасий Большунов со своей бригадой, находясь за защитным щитком пушки, нажал на спусковое устройство. Бронебойный снаряд уже сидел в затворе, а воздух мигом сотрясся от гулкого выстрела. Вся тишина резко оборвалась, а над стволом противотанкового 45 миллиметрового орудия потянулся бело-серый дымок. Шальной снаряд со свистом полетел по воздуху и тут же вонзился в бетонную стену. В лобном месте кирпичи живо дали трещину и посыпались в разные стороны. На углу стены появилось довольно большое отверстие. Здесь всё запорошило едким дымом. По разрушенной улице пронёсся гул и эхо. В здание тут же ворвался едкий дым, а седая пыль встала дымом. В сторону сразу же отлетело несколько солдат вермахта. Из них кого-то сильно накрыло каменной глыбой. Курт Эйке лишь только вздрогнул, прижавшись к стене. Ему прямо в лицо вонзился калёный ломаный острый кирпич, а из плоти брызнула кровь небольшой струёй на стенку и пол. Курт тяжело завалился на спину и слегка судорожно задёргал руками и ногами. Его конец уже близился. Ему просто невероятно раздробило и изуродовало всё лицо. Люис Бахмак коренастый белобрысый солдат вермахта принял смерть от осколков. Он потерял свою квадратную каску от удара и отлетел от стены на несколько метров, где недавно сидел. Вся его неразвитая спина окропилась кровью, насытившись осколками мощного снаряда. Йозеф Горен был резко обезглавлен ударной волной. Мощная глыба рваного бетона до неузнаваемости растерзала его плоть. Его бренное тело молниеносно отлетело в сторону и теперь лежало ничком. На бетон текла кровь, где показалась уже целая лужа.