Czytaj książkę: «Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой»

ГЛАВА 1. АМПУТАЦИЯ ПО РАСПИСАНИЮ

Сознание возвращалось толчками — как электрошок при фибрилляции желудочков.

Сначала звук.

Нет, не утренние городские шумы, не дрель соседа-стоматолога и не шум вентиляции реанимации. Гул. Низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши и начинает ныть каждая пломба.

Павел Андреевич Белов, военфельдшер запаса (в будущем — заведующий отделением неотложной хирургии тридцать второй городской больницы, кандидат медицинских наук, дважды проходивший повышение квалификации в Германии и один раз — в Израиле), попытался открыть глаза.

Веки не слушались. Они были тяжелыми, словно на них положили по свинцовой пластине. Губы — потрескавшиеся, соленые. Во рту — привкус крови, земли и еще чего-то металлического, до отвращения знакомого.

Озонатор. Что-то горело. Химия. И паленая плоть.

— Твою мать, — выдохнул он одними губами.

Звук над головой усилился. Теперь Павел узнал его. Не спутаешь ни с чем, если хоть раз слышал вживую. В День Победы на параде — да, там это красиво. Но не когда ты лежишь под этим.

Юнкерс-87. «Штука». Пикировщик.

Он много раз видел их в документальных хрониках. Черные кресты на крыльях, характерные «крылышки» на стойках шасси, и этот вой — сирена на шасси, которую немцы называли «иерихонской трубой».

Сейчас этот вой рвал небо где-то совсем рядом.

Павел дернулся. Тело отозвалось болью — глухой, разлитой, не острой, какой бывает при переломе, а ноюще-тянущей, словно его прокатали асфальтовым катком. Голова закружилась. Он перевернулся на бок и его вырвало — желчью, кислятиной, остатками того, что он ел… когда?

Он не помнил, когда ел.

Открыл глаза.

Сначала картинка не складывалась. Она была слишком… крупной. Слишком детальной. Слишком резкой для того режима, к которому привык мозг.

Над ним — небо. Серое, низкое, тяжелое. Не больничный потолок с люминесцентными лампами, не уличный фонарь и не купол операционной.

Над ним — осеннее небо сорок второго года.

Где-то далеко, на горизонте, полыхало зарево. Не пожар — так горит лес после артналета, когда зажигалки падают в сухую хвою. Запах дыма был таким плотным, что резал горло.

Павел сел.

Вокруг была воронка. Метра два в диаметре, глубиной ему по грудь. Края — черная, спекшаяся земля, перемешанная с щепой и комьями глины. Где-то рядом дотлевал какой-то обоз — то ли повозка, то ли, то, что от нее осталось. Лошади не было видно, но запах горелого мяса Павел чувствовал отчетливо.

— Твою мать, — повторил он громче.

Руки сами потянулись к телу. Рефлекс врача, въевшийся в подкорку за двадцать лет работы. Грудная клетка — цела. Ребра прощупываются, крепитации нет. Ключицы — на месте. Живот — мягкий, хотя при пальпации правого подреберья отозвалось тупой болью. Печень? Или просто ушиб?

Ноги. Обе двигаются. Голеностопы — туго, но рефлекс работает. На левой голени что-то мокрое и липкое.

Штанина разорвана.

Павел задрал ее — и замер.

Рана. Не глубокая, сантиметра три, но грязная. В края впиталась земля, мелкий песок и какая-то черная органика. Кровь уже запеклась, образовав темную корку, но вокруг начиналось покраснение — начинающийся воспалительный процесс.

Инфицирование. Без антибиотиков.

где здесь антибиотики? В сорок втором? Сульфаниламиды — если повезет. Пенициллин — только для высшего командования, и то в экспериментальном порядке.

Павел вдруг понял, что его трясет. Не от холода — от осознания.

Он посмотрел на свои руки.

Руки были чужими. Нет, по форме — те же, длинные пальцы, которыми он так гордился на курсах сосудистой хирургии. Но кожа — смуглая, обветренная, с сеткой мелких порезов и ссадин. Часов на руке не было. Зато был грязный бинт, намотанный на запястье — поверх старой татуировки, которой у Павла Андреевича Белова никогда не было.

Якорь. Маленький, синий, почти выцветший. Такие набивали матросы в первой мировой.

— Не может быть, — сказал он вслух. Голос был чужим. Моложе. Хрипловатым.

Он похлопал себя по карманам. Гимнастерка — плотная, грубая, незнакомая на ощупь. Брюки галифе — на пуговицах, а не на молнии. В левом кармане — что-то твердое.

Павел вытащил.

Красноармейская книжка. Бумага — шершавая, пахнет типографской краской. Фотография — маленькая, черно-белая, смазанная. На ней — лейтенант медицинской службы. Молодой, лет двадцати пяти, с острыми скулами и внимательными глазами.

Имя — его. Павел Андреевич Белов.

Дата рождения — другая. Семнадцатый год.

Семнадцатый? Это значит — двадцать пять лет. В самый раз для лейтенанта на войне.

Он перевернул страницу. Кровь отхлынула от лица, хотя Павел поклялся бы, что еще минуту назад ему казалось, что хуже уже быть не может.

Военно-учетная специальность: 181— врачебный состав, военно-полевая хирургия.

Дата присвоения звания: 15 марта 1942 года.

Год — 1942.

Год был 1942.

Павел закрыл книжку. Посидел с закрытыми глазами, прижимая ее к груди. Мозг отказывался принимать информацию. Слишком много переменных. Слишком много «как» и «почему».

Вместо объяснений — небо над головой разорвал новый вой.

Юнкерс заходил на второй круг.

Павел вскочил. Теперь рефлекс сработал не врачебный — обычный, человеческий, инстинкт самосохранения. Он пригнулся, вжимаясь в край воронки.

Самолет вынырнул из облаков — темная, хищная тень. Павел успел разглядеть характерный излом крыльев, желтое брюхо и бомбы, отцепляющиеся от фюзеляжа.

Три маленькие, послушные капли, падающие вниз.

Они ушли куда-то за лесополосу. Через секунду земля дрогнула — раз, два, три. Взрывы были глухими, словно через вату.

Павел перевел дыхание. И тут же понял, что слышит еще кое-что.

Крики.

Не боевые — это были не «ура» и не команды. Это были крики раненых. Тот особый, скуляще-стонущий звук, который издают люди, когда боль затмевает страх смерти.

Он вылез из воронки — неуклюже, цепляясь за сползающую землю, обдирая ладони о корни. Выбрался на поверхность и огляделся.

Поле. Бывшее ржаное поле, сейчас — месиво из грязи, воронок и того, что раньше было дорогой. В ста метрах — разбитый обоз. Действительно повозки, опрокинутые, с разорванными боками. Вокруг — люди.

Одни лежали неподвижно.

Другие — шевелились.

Третьи — ползли.

Медсанбат. Полевой медсанбат после налета. Или то, что от него осталось.

Павел сделал шаг, второй. Нога подвернулась на чем-то скользком. Он посмотрел вниз.

Это была рука. Отдельно от тела, вырванная с мясом, с торчащими обрывками сухожилий. Чья-то левая рука до локтя, в обрывке рукава гимнастерки.

Подошвы сапог утопали в чем-то, что он предпочел не рассматривать.

Рядом, метрах в десяти, у опрокинутого ящика из-под снарядов сидела девушка. Санитарка — по косынке с красным крестом. Она смотрела в одну точку, раскачиваясь вперед-назад.

— Эй, — окликнул ее Павел. Голос сел. Он откашлялся, попробовал снова. — Санитарка!

Девушка не ответила. Контузия. Или шок. Павел подошел ближе, присел перед ней на корточки, заглянул в глаза.

Зрачки расширены. Пульс на сонной — частый, нитевидный.

— Ты меня слышишь? — спросил он медленно, четко. — Как тебя зовут?

Она мотнула головой, словно отгоняя муху. И вдруг заговорила — быстро, глотая окончания, почти по слогам:

— Там. Там. Старшина. Кричит. Ногу. Ноги нет, а он кричит. И майор. Майору в живот, он молчит, это плохо? Когда молчат — это плохо, да? Я знаю, что плохо.

— Где? — перебил Павел. — Где они, покажи.

Девушка ткнула рукой в сторону овражка, за которым дымилась какая-то землянка или блиндаж.

Павел выпрямился. Ноги гудели, голова все еще кружилась, но тело двигалось. Он перебрался через край воронки, споткнулся о какой-то ящик с маркировкой «ХИМ. ЗАЩ.» (внутри, мелькнула мысль, должен быть активированный уголь — на случай отравления), и почти упал у входа в блиндаж.

Внутри было темно, пахло кровью, йодом и чем-то сладковато-гнилостным.

Кто-то возился в углу — пожилой военврач в окровавленном халате поверх гимнастерки. Растерянный, с дрожащими руками.

— Ты кто? — спросил он, не оборачиваясь.

— Лейтенант Белов. Военфельдшер. Меня… — Павел запнулся. — Прибыл.

— Вовремя, — хмыкнул врач без тени веселья. — Смотри.

Он отступил в сторону, и Павел увидел.

На двух носилках, поставленных рядом, лежали четверо. Нет, не четверо. Трое и… то, что осталось от четвертого.

Старшина, которому оторвало ногу выше колена. Кровь хлестала — жгут наложен неправильно, слишком слабо. Мужик орал, бился и пытался встать, не понимая, что уже никогда не встанет.

Майор с проникающим ранением брюшной полости. Лежал тихо, глаза закрыты, дыхание поверхностное. Если кишка пробита — перитонит через шесть-восемь часов.

И молодой лейтенант, почти мальчик, с открытым переломом плеча и осколком в грудной клетке. Он не кричал и не стонал — он смотрел в потолок и что-то шептал. «Мама», разобрал Павел. «Мама, не надо».

— Сколько их всего? — спросил Павел, стягивая с себя гимнастерку. Руки уже работали сами. Растянуть жгут, перетянуть — да, так, чтобы прекратить кровотечение, но не пережать артерию полностью.

— Сорок семь, — ответил военврач. — Сорок семь раненых. Двое умерли, пока я считал. Ресурсов — на троих. Если повезет. Выбирай, лейтенант. Кого будешь резать первым?

Павел замер. В операционной будущего был порядок. Триаж. Красный — немедленно. Желтый — отсроченно. Зеленый — легкораненые. Черный — безнадежные.

Здесь не было цветов. Не было белых халатов, мониторов, дефибриллятора, аппарата ИВЛ и пенициллина в ампулах.

Здесь была грязь, кровь и сорок семь человек, которые рассчитывали, что их спасут.

Павел посмотрел на мальчика-лейтенанта. Тот уже не шептал. Взгляд остекленел. Пульс на запястье — нитевидный, сто двадцать. Кровь в плевральную полость. Гемоторакс. Еще час — и легкое утонет в собственной крови.

Легкое — это можно дренировать. Даже здесь. Даже шприцом и резиновой трубкой.

Он перевел взгляд на старшину. Нога — ампутация нужна немедленно. Гангрены пока нет, но пройдет пара часов в этой грязи — и начнется газовая. Если отрезать по бедро, есть шанс.

Майор с животом. Самый тяжелый. Вскрывать брюшную полость в полевых условиях без надлежащей асептики — это почти гарантированный сепсис. Но если не вскрыть — перитонит убьет его к утру.

— Ну? — торопил военврач. — Немцы через час могут вернуться. У тебя есть время на одного. Максимум — на одного.

Павел закрыл глаза.

Он вспомнил себя из будущего. Заведующего отделением. Кандидата наук. Человека, который привык, что смерть — это исключение, а не правило.

Правило здесь стало другим.

Он открыл глаза.

— Давай майора, — сказал он жестко. — И готовьте стол. Ампутацию буду делать следом. За старшину.

— Двоих? — военврач покачал головой. — Не потянешь. Сил не хватит.

— Хватит, — Павел взял скальпель. Старый, многократно переточенный, с потемневшей рукояткой. Но лезвие было острым. — Я из будущего. Там нас учили спасать любого.

— Какого будущего? — не понял врач.

Павел не ответил. Он уже делал первый разрез.

Кровь брызнула на лицо.

Сорок второй год не прощал промедления. И, кажется, не прощал ошибок.

Но он был готов. Или хотя бы очень хотел им быть.

ГЛАВА 2. ТРЕУГОЛЬНИК ПИРОГОВА

После той ночи Павел не спал тридцать шесть часов.

Точнее, он не помнил, чтобы спал. Время распалось на отдельные кадры: разрез брюшной стенки у майора — медленно, чтобы не задеть полую вену; культя старшины — зашивать узловыми швами, кожу натянуть на мышцы, дать хоть какую-то опору; мальчик-лейтенант с грудным осколком — пункция, дренаж, воздух выходит с мокрым хлюпаньем, легкое расправляется на глазах.

А потом — следующий. И следующий. И следующий.

Руки работали сами. Павел ловил себя на мысли, что делает вещи, которых не делал никогда. Не в реанимации, не в травматологии, не на курсах военно-полевой хирургии, которые он проходил раз в пять лет для галочки.

Перевязка сонной артерии пальцем, зажатым в ране, пока санитарка ищет зажим.

Трепанация черепа обычной пилой по металлу — потому что нейрохирургического инструмента здесь нет и не было.

Ампутация предплечья за четыре минуты — от разреза до жгута.

Тело помнило то, чего не знал разум. Мышечная память. Чужая мышечная память, доставшаяся ему вместе с этой гимнастеркой, этими грубыми руками и этой татуировкой-якорем.

К утру следующего дня Павел сидел на пустом ящике из-под снарядов, сжимая в окровавленных пальцах кружку с чем-то горячим и отдающим керосином. Чай, сказала санитарка. Он не стал спорить.

Из блиндажа вышел военврач, которого Павел до сих пор не рассмотрел как следует. Теперь времени было больше — самолеты ушли, постреливало где-то далеко на юго-востоке, и тишина казалась почти обманчивой.

Военврач был невысоким, коренастым, с седой щетиной на тяжелых челюстях и с такими запавшими глазами, что Павел сразу подумал: «Хронический недосып. Года три — минимум». На гимнастерке — знаки различия военврача третьего ранга. Что соответствовало майору. Или, если переводить на современный лад — подполковнику медицинской службы.

— Фамилия, — сказал врач, останавливаясь напротив Павла и закуривая. Папироса — «Беломор», без фильтра, дым едкий и какой-то сладковатый. — Твоя фамилия.

— Белов, — ответил Павел. — Лейтенант медицинской службы.

— По документам — лейтенант, — врач кивнул на красноармейскую книжку, которую Павел сунул за пазуху. — А по факту? Откуда такие руки?

Павел молчал. Что он мог сказать? Что сорок минут назад зашил майору разорванную печень ниткой, выдернутой из сапожного шила? Что знает три способа торакотомии в полевых условиях, два из которых придумают только через десять лет?

— Молчишь, — врач не настаивал. Докурил, затушил папиросу о каблук сапога. — Ладно. У каждого свои скелеты. Я — Горюнов. Семен Петрович Горюнов. Врачом стал еще при царе-батюшке, воевал в гражданскую, финскую прошел. За этим медсанбатом — с сорок первого, от самой границы. — Он помолчал. — Со вчерашнего вечера из сорока семи раненых у меня умерло пятеро. Четверо из них — до твоего появления. Один — уже при тебе. Парень с оторванной стопой. Ты его принял, но слишком поздно.

Павел кивнул. Он помнил. Парень был синий от потери крови, и никакой жгут уже не помог. Геморрагический шок третьей степени. В его время — O-отрицательная кровь, реамберин, донор и надежда. Здесь — только чистый бинт и пустые глаза.

— Я опоздал, — сказал Павел. Просто. Без оправданий.

— Опоздал, — повторил Горюнов. — И еще опоздаешь. И еще десять раз. И сто. Если выживешь. — Он вдруг усмехнулся, и лицо его из сурового стало почти отеческим. — Но то, что ты сделал с майором… Я такого не видел со времен профессора Разумовского в девятнадцатом. Ты откуда технику знаешь? Киев? Ленинград? Воронеж?

— Дальше, — тихо сказал Павел. — Очень дальше.

Горюнов понял по-своему. Кивнул на восток. Дальше — это эвакуированные госпитали, Свердловск, Омск, может, даже Иркутск. Медицина там была своей, особой, не московской.

— Ладно, бог с тобой. — Горюнов повернулся к блиндажу, но на полпути остановился. — Слушай приказ, лейтенант. С сегодняшнего дня ты прикомандирован к медсанбату 312-го стрелкового полка. Будешь работать под моим началом. Старших медсестер знаешь? Нина Алексеева и Зоя Кузьмина. Санитары — Степан и Коля, оба раненые, легкие, ходят. Инструмент — что видишь. Лекарства — йод, спирт, марганцовка. Перевязочный материал — стираем, кипятим, используем повторно. Вопросы?

Вопросов было миллион. Где операционный стол? Где антибиотики? Где анестезиолог, где перфузионный насос, где хоть какой-то мониторинг жизненно важных функций?

Но Павел уже понял одно: в этом мире вопросов никто не задает. Здесь либо делаешь, либо умираешь.

— Никак нет, — ответил он по уставу.

— Вот и славно. — Горюнов опять закурил. — Студент, говоришь? Ну что ж, студент. Будешь таскать корпию. В прямом смысле. Пойдешь на склады, к трофейной команде, попросишь у них немецкие шинели. Серые, с ворсом. Ворс ощиплешь — получится корпия, перевязочный материал. Лучше нашей медицинской ваты, проверено. Справишься?

Павел промолчал. В его прошлой жизни «корпией» назывались перевязочные средства, которые делали из льняных или хлопчатобумажных отходов. В восемнадцатом веке. Даже Первую мировую корпия пережила только как анахронизм. А здесь, в сорок втором, он должен был собственноручно ощипывать немецкие шинели, потому что медицинской ваты нет.

Время. Он действительно попал в сорок второй. Время, когда хирурги оперировали без перчаток, ампутировали кухонными ножами и спасали жизни корпией из грязных шинелей.

— Справлюсь, — сказал Павел.

И пошел.

Первые три дня в медсанбате 312-го полка Павел не оперировал.

Он таскал. Копал. Перевязывал. Мыл. Кипятил. Ощипывал.

Пальцы болели от мелкой, монотонной работы — ворс немецкого сукна был жестким, колючим, пропитанным машинным маслом и пылью. Но корпия получалась хорошая: мягкая, гигроскопичная, лучше любой современной ваты. Павел невольно восхитился изобретательностью полевых врачей — они умудрялись создавать медицинские материалы из того, что валялось под ногами.

Отношение к нему в медсанбате было… сложным.

Санитары — Степан, высокий рязанский мужик с перевязанной рукой, и Коля, щуплый паренек из-под Тулы с контузией — приняли его быстро. Для них любой врач был начальством, а лейтенант — так тем более. Старшие медсестры — другое дело.

Нина Алексеева была блондинкой лет двадцати семи, с острым взглядом и жесткими руками. Работала она так, что любой реаниматолог позавидовал бы: вену находила с закрытыми глазами, жгут накладывала за пятнадцать секунд, пациента переворачивала, не моргнув глазом. К Павлу отнеслась с прохладцей.

— Студент, — бросила она, когда Павел в первый раз попытался помочь ей с перевязкой. — У нас каждый третий — студент. Приехали из институтов, один год отучились, уже профессора. Ничего, через неделю сопли подотрут и начнут работать как люди.

Павел не обиделся. Он знал, что медсестры на войне — это главные люди. Хирург может быть гением, но без сестры, которая вовремя подаст инструмент, перельет кровь и просто скажет «дыши», он — ничто.

Зоя Кузьмина была полной противоположностью Нины — маленькая, круглая, вечно улыбающаяся, с румяными щеками и каштановыми косами, уложенными под косынку. Ей было лет девятнадцать, и она смотрела на Павла так, будто он прилетел с другой планеты.

— Правда, что вы майора заштопали? — спросила она шепотом, когда Павел мыл руки в ведре с хлоркой. — Ему же кишки наружу, а вы — раз! И готово.

— Не кишки, — поправил Павел. — Кишки были в порядке. Проблема была в селезенке.

— Ах, ну да, в селезенке, — Зоя кивнула с таким видом, будто каждый день видела операции на селезенке. — А откуда вы знаете, где она? Мы в институте только на картинках видели.

Павел чуть не ляпнул: «Я оперировал селезенку двадцать лет». Но сдержался.

— Учился хорошо, — ответил он.

На четвертый день Горюнов наконец допустил его до самостоятельной работы.

— Будешь вести прием легкораненых, — сказал он, протягивая Павлу засаленный журнал. — Осколочные, пулевые, первой и второй группы. Синегнойку — ко мне. Газовую гангрену — сразу ампутация, не думай. Антитоксической сыворотки у нас нет с августа.

Легкораненые — это звучало обнадеживающе. На деле оказалось, что «легкораненые» — это те, у кого не оторвало конечность и не пробило череп. Остальное — все их.

Павел работал.

За день он принял сорок три человека. Наложил двадцать два шва, извлек одиннадцать осколков, сделал пять переливаний крови (с донорами из числа легкораненых, группа определялась сывороткой Цоликлон — старой, но работающей), ампутировал два пальца (размозжены, сохранять нечего) и вскрыл три флегмоны.

Руки болели. Спина затекла. Глаза слезились от напряжения — света было мало, керосиновые лампы давали больше копоти, чем люменов.

Но он работал.

И на пятый день случилось то, чего он боялся больше всего.

В медсанбат привезли пятерых.

Точнее, их доставили на подводе, вперемешку с трупами двоих, которые не доехали.

Старший лейтенант — с осколком в бедре, артерия зажата, но пульс уже сто тридцать. Сержант — проникающее ранение грудной клетки, гемоторакс, дышит одним легким. Трое рядовых — один в сознании, один без сознания, один кричит от боли.

И по пути у них началась бомбежка.

— Кто главный? — спросил Горюнов, выбегая из блиндажа. Халат на нем был расстегнут, руки в крови — он только что закончил сложную операцию.

— Я, — Павел уже стоял у подводы, оценивая. — Я их приму.

— Ты? — Горюнов посмотрел на него. Взгляд — тяжелый, изучающий. — Ты же вчера студентом был. Сегодня — военфельдшером. А завтра кем будешь? Профессором Пироговым?

В голосе была насмешка. Но не злая. Испытывающая.

Павел знал, что должен сказать. В его время он бы сказал: «Нет, Семен Петрович, я просто врач. И хочу попробовать спасти их всех». Но это была не его время.

— Треугольник Пирогова, — сказал Павел вместо этого. — Правило сортировки на поле боя. Красные — безнадежные. Желтые — тяжелые, но с шансом. Зеленые — легкие. Здесь — все желтые. Я беру старшего лейтенанта и сержанта. Вы — двух рядовых. Третьего — зеленый, сам дойдет.

Горюнов замер.

— Откуда ты знаешь про треугольник Пирогова? — спросил он медленно. — Это… это же еще не опубликовано. Это…

— Гражданская, — ответил Павел привычную легенду. — В гражданскую так делали. Я слышал от старших товарищей.

Врал он плохо. Горюнов это почувствовал, но не стал копать. Война есть война. У каждого есть тайны, которые лучше не трогать.

— Ладно, — махнул он рукой. — Бери своих. Нина, помоги лейтенанту. Зоя — ко мне. Работаем.

Операция на бедре старшего лейтенанта заняла сорок минут.

Осколок сидел глубоко, почти у кости. Артерия была пережата, но края — рваные, с размозжением. Сшить просто — значит, получить тромб через два часа. Нужно было иссечь, освободить, наложить сосудистый шов.

В его время — микрохирургия, операционный микроскоп, шовный материал 10/0.

Здесь — обычная игла, нитка и его собственные пальцы.

Павел сделал это. Пальцы дрожали от усталости, но шов получился. Кровь пошла — пульсация ниже жгута восстановилась.

— Готово, — сказал он, выпрямляясь. — Зашивайте.

Нина Алексеева, которая ассистировала ему всю операцию, молчала. Но когда Павел вышел из блиндажа на воздух, она вышла следом.

— Ты не студент, — сказала она не вопросом, а утверждением. — И не военфельдшер. Тот, кто может наложить сосудистый шов под керосиновой лампой с иглой от сапожного шила — он…, кто ты?

Павел посмотрел на небо. Серое, низкое, осеннее. Где-то далеко снова гудели моторы — то ли наши, то ли немецкие, уже не разберешь.

— Доктор, — сказал он. — Просто доктор из другого времени.

Нина усмехнулась. Не поверила. Приняла за шутку.

— Ну-ну, — сказала она. — Тогда, доктор из другого времени, пойдем. Там еще четверо ждут. И Горюнов сказал передать — если сможешь пережить эту неделю и не сойти с ума, он разрешит тебе не таскать корпию.

— А что я буду делать? — спросил Павел.

— Оперировать, — ответила Нина. — Только оперировать. Как Пирогов.

И, помолчав, добавила тише:

— Только Пирогову было пятьдесят три. А тебе — двадцать пять. И война эта, лейтенант, только начинается.

Павел кивнул. Он знал. Он знал, что сорок второй — только середина. Что до победы еще три года. Что будет Сталинград, Курск, форсирование Днепра, освобождение Европы и штурм Берлина.

Он знал, сколько еще умрет.

И он знал, что должен работать.

Работать так, будто от него зависит каждый.

Потому что в этом времени, в этой грязи, в этой крови, в этом аду — от него действительно зависело. Каждый. Каждый раненый, каждый солдат, каждая жизнь.

Он выдохнул. Вошел обратно в блиндаж.

Там ждали.