Czytaj książkę: «Эмма»
Аксель Панцер
ЭММА
роман
Глава первая
Последний звонок
В тот день Эмме казалось, что впереди у неё целая жизнь и что жизнь эта уже почти устроена. Она знала, где будет учиться осенью, хотя ещё не держала в руках ни студенческого билета, ни бумаги о зачислении. Знала, какую дорогу будет проходить от общежития до педагогического училища. Знала даже — сама не могла бы объяснить откуда, — что в её будущем классе будут три высоких окна и большая чёрная доска, которую придётся каждый вечер протирать мокрой тряпкой. Она станет учительницей. Эта мысль давно перестала быть мечтой и сделалась чем-то почти вещественным, как платье, приготовленное к воскресенью, как чемодан на верхней полке шкафа, как билет, который ещё не куплен, но поезд непременно придёт.
Последний школьный день выдался жарким. Солнце поднялось рано и к восьми часам уже выбелило пыльную дорогу между домами. От степи тянуло нагретой травой, полынью и землёй. За огородами начинались поля, и ветер проходил над молодой пшеницей длинными волнами, будто гладил её ладонью. Посёлок лежал в стороне от большой дороги. Здесь жили немцы уже несколько поколений. Старики ещё называли его по-старому — Нейдорфом, хотя на картах и в бумагах давно стояло другое название. Это новое название употребляли в сельсовете, школе и на почте, а старое оставалось для дома, разговоров за столом и писем родственникам. В центре посёлка стояла школа — длинное одноэтажное здание с белыми стенами и четырьмя тополями перед окнами.
В то утро возле неё было непривычно шумно. Девочки пришли в светлых платьях, мальчики — в выглаженных рубашках. Кто-то принёс сирень, кто-то садовые пионы. На крыльце поставили стол, покрытый красной тканью, а возле него несколько стульев для учителей. Эмма стояла рядом со своей подругой Кларой и всё время поправляла воротник.
— Перестань, — сказала Клара. — Ты его скоро оторвёшь.
— Криво сидит.
— Нормально сидит.
— Тебе легко говорить.
— Почему это?
— Ты красивая.
Клара засмеялась.
— Значит, тебе воротник мешает быть красивой?
Эмма тоже улыбнулась и наконец убрала руки. Она была высокой для своих семнадцати лет, немного худой, с прямыми светло-русыми волосами, которые мать сегодня утром долго заплетала, несмотря на протесты дочери.
— Последний раз идёшь в школу девочкой, — сказала тогда Анна. — Позволь хоть косы сделать как следует.
— Мам, мне семнадцать.
— А завтра восемнадцать?
— Нет.
— Значит, сегодня ещё можно.
Теперь косы лежали на плечах, перевязанные белыми лентами, и Эмме казалось, что из-за них она выглядит младше всех. Но когда директор школы начал говорить о выпускниках, о новой жизни и ответственности перед страной, Эмма вдруг забыла и о косах, и о воротнике. Он говорил долго. Про труд. Про знания. Про то, что страна нуждается в молодых специалистах. Про учителей, врачей, агрономов, инженеров. Когда он произнёс слово «учителя», Эмма невольно выпрямилась. Клара толкнула её локтем.
— Это про тебя.
— Тихо.
— Товарищ Вайс будет детей мучить чистописанием.
Эмма хотела ответить, но директор уже называл фамилии выпускников.
Когда прозвучало: — Вайс Эмма Яковлевна, — она шагнула к столу. Учительница русского языка, Мария Ивановна, вручила ей свидетельство и задержала руку чуть дольше, чем требовалось.
— Поступать будешь?
— Буду.
— В педагогическое?
— Да.
— Хорошо.
Мария Ивановна улыбнулась.
— Из тебя получится учительница.
Эмма почувствовала, что краснеет.
— Почему?
— Потому что ты умеешь объяснять, когда человек не понимает. А это важнее, чем знать ответ самой.
Эмма запомнила эти слова. Позже ей предстояло помнить их очень долго. После торжественной части все разошлись по школьному двору. Кто-то фотографировался у крыльца. Мальчишки затеяли спор, кто первым поступит в институт. Девочки обнимались и обещали писать друг другу каждую неделю. Эмма отошла к одному из тополей. Отсюда было видно почти весь посёлок. Белые дома. Крыши. Пыльная дорога. Вдали — колхозные поля. Ещё дальше степь соединялась с небом так ровно, что невозможно было понять, где заканчивается земля. Эмма вдруг подумала, что осенью увидит всё это уже из окна поезда. Мысль оказалась неприятной. Она ведь сама хотела уехать. Ждала этого несколько лет. И всё же теперь, когда отъезд становился настоящим, оказалось, что существует множество вещей, которые раньше она даже не замечала и которые вдруг стало жалко оставлять.
Калитку дома. Тень от шелковицы. Старую скамью возле сарая. Запах хлеба по субботам. Шум ведра в колодце. Даже Пауля, который брал её карандаши и никогда не возвращал на место.
— Ты чего?
Рядом стояла Клара.
— Ничего.
— Грустишь?
— Немного.
— Через три месяца забудешь наш Нейдорф.
Эмма посмотрела на неё.
— Не забуду.
— Все так говорят.
Клара сорвала лист тополя и принялась рвать его на узкие полоски.
— Вот увидишь. Город, училище, кино. Может, жениха найдёшь.
— Мне учиться надо.
— Одно другому не мешает.
Эмма рассмеялась.
— А ты?
— Что я?
— Куда поступать будешь?
Клара пожала плечами.
— Отец говорит, дома работы хватает.
Они помолчали.
Потом Клара неожиданно сказала:
— Ты правда хочешь всю жизнь с детьми?
— Правда.
— Они шумят.
— Пусть шумят.
— Не слушаются.
— Научатся.
— А если не научатся?
Эмма посмотрела на окна школы. За стеклом была видна доска с оставшимися после последнего урока белыми словами.
— Тогда я ещё раз объясню.
Клара фыркнула.
— Вот потому тебя и возьмут.
Домой Эмма пошла одна. Она нарочно не спешила. Праздничные туфли быстро покрылись пылью, и Эмма сняла их, взяла в руку и пошла босиком. Земля была тёплая. Возле канавы стрекотали кузнечики. У дома она увидела отца. Якоб стоял возле сарая, склонившись над разобранным насосом. Рядом на старой мешковине лежали болты, шайбы и металлические детали. Он работал в мастерской при колхозе и, по мнению Эммы, умел починить всё, что вообще можно было починить. Если вещь переставала работать, отец сначала долго смотрел на неё, потом снимал кепку, проводил ладонью по волосам и говорил:
— Посмотрим.
После этого вещь обычно начинала работать.
— Папа!
Якоб поднял голову.
— Ну?
Эмма спрятала свидетельство за спину.
— Угадай.
— Отчислили?
— Папа!
— Значит, не угадал.
Он вытер руки тряпкой. Эмма протянула ему свидетельство. Якоб взял его очень осторожно, словно бумага была тонким стеклом. Он читал медленно. Не потому, что плохо умел читать, — просто любые документы он всегда изучал именно так. Потом вернул дочери.
— Хорошо.
Эмма ждала.
— И всё?
— А что ещё?
— Не знаю.
— Молодец.
Он улыбнулся. Теперь этого было достаточно. Эмма обняла его. От рубашки отца пахло машинным маслом, железом и табаком.
— Испачкаешь платье.
— Уже.
Якоб посмотрел на белую ткань, где действительно осталось небольшое серое пятно.
— Мать нас обоих убьёт.
— Скажем, Клара толкнула.
— Клара хорошая девочка. Зачем на неё наговаривать?
— Тогда скажем, ты виноват.
— Вот это уже похоже на правду.
Из дома вышел Пауль.
— Мама сказала обедать!
Он увидел свидетельство.
— Это всё?
— Что всё?
— Школа закончилась?
— Закончилась.
Пауль некоторое время смотрел на сестру так, словно она совершила что-то невероятное.
— И больше никогда?
— Никогда.
— Везёт.
— Подожди четыре года.
— Долго.
— Быстро пройдёт.
Пауль недоверчиво покачал головой. Ему было двенадцать, и четыре года для него равнялись примерно половине известной истории человечества. За столом мать приготовила праздничный обед. Не настоящий праздник — без гостей и долгих тостов, — но на столе стояла миска лапши с курицей и пирог с вишнями. Лиза сидела на своём месте и ковыряла вилкой край тарелки.
— Лизхен, — сказала мать.
Девочка убрала руку.
— Я ничего.
— Вижу.
Анна разлила суп. Она была невысокой женщиной с тёмными волосами, которые почти всегда носила собранными на затылке. У неё были спокойные серые глаза и привычка слегка поджимать губы, когда она волновалась или старалась чего-то не сказать. Сегодня она часто смотрела на Эмму.
— Значит, всё?
— Всё.
— Совсем закончила?
— Мам, свидетельство дали.
— Свидетельство можно дать. Я спрашиваю — закончила?
Якоб усмехнулся.
— Анна, она одиннадцать лет туда ходила. Думаю, хватит.
— Десять.
— Тем более.
Мать поставила кастрюлю на стол.
— Я помню, как мы её первый раз отвели. Ревела.
— Не ревела, — возразила Эмма.
— Ревела.
— Это Пауль ревел.
— Меня тогда вообще не было в школе! — возмутился Пауль.
— Вот видишь, — сказала Эмма.
Анна улыбнулась.
— А букварь?
Эмма замолчала.
— Что букварь?
— С букварём спала первые две недели.
Якоб засмеялся.
— Это правда.
— Неправда.
— Правда, — сказал отец. — Под подушку клала.
Лиза немедленно заинтересовалась.
— Какой букварь?
— Старый, — ответила мать.
— Где он?
Эмма опустила глаза в тарелку.
— Где-то лежит.
— Покажи.
— Потом.
— Сейчас.
— Лиза, ешь.
Девочка вздохнула. Эмма мельком посмотрела на отца. Он ничего не сказал. После обеда она поднялась в свою комнату. Комната была маленькая, и до недавнего времени Эмма делила её с Лизой, но зимой отец поставил в проходной комнате кровать для младшей дочери.
— Выпускнице надо заниматься, — объявил он.
Теперь здесь стояли кровать, стол, шкаф и небольшой деревянный стеллаж с книгами. Эмма закрыла дверь. Села на колени возле шкафа. В самом низу лежала коробка, в которой хранились старые школьные тетради, открытки, несколько фотографий и высохшие цветы. Под ними находилась книга. Эмма достала её. Переплёт когда-то был ярким, но теперь выцвел. На обложке ещё можно было разобрать крупные буквы:
FIBEL.
Немецкий букварь. Он был старше Эммы. Отец рассказывал, что по нему когда-то учился читать его старший брат, потом сам Якоб, а много лет спустя — Эмма. Книга сохранила следы всех своих учеников. На одной странице кто-то давно поставил чернильную кляксу. На другой маленькая Эмма нарисовала карандашом человечка. Отец тогда рассердился.
— Книга не для рисования.
— А для чего?
— Для чтения.
— А если картинка красивая?
— Всё равно.
Он заставил её стереть рисунок. Но человечек остался. Тонкий, почти невидимый. Эмма перелистнула несколько страниц. Она помнила картинки. Дом. Дерево. Мальчик. Яблоко. Мама. Отец. Простые слова, из которых когда-то начинался весь мир. На внутренней стороне обложки был отцовский почерк. Эмма провела пальцем по буквам.
Für Emma.
Ниже:
Die Wörter bleiben, wenn vieles andere vergeht.
Она прочитала про себя: Слова остаются, когда многое другое исчезает.
Когда отец написал это, Эмме было семь лет. Тогда она спросила:
— А что может исчезнуть?
Якоб ответил:
— Многое.
— Дом?
— Может быть.
— Дерево?
— Может.
— Люди?
Тогда отец почему-то не ответил сразу. Потом сказал:
— Поэтому нужно помнить слова.
В семь лет она ничего не поняла. Теперь эти слова казались ей красивыми, хотя смысл их по-прежнему оставался немного туманным. Она положила букварь на стол. Рядом лежало свидетельство об окончании школы. Две книги. Одна — начало. Другая — будто окончание. Эмма долго смотрела на них. Потом раскрыла чистую тетрадь и написала на первой странице: Педагогическое училище. Ниже: 1941 год. Она представила сентябрь. Поезд. Город. Коридоры училища. Лекции. Большие окна. Библиотеку. А потом собственный класс. Она будет стоять возле доски. Перед ней будут дети. Совсем маленькие. Такие, как Лиза. Она напишет мелом первую букву. «А». Повернётся к классу.
— Кто знает, что это?
И множество рук поднимутся вверх. Эмма улыбнулась.
Из окна донёсся голос матери:
— Эмма!
Она закрыла тетрадь.
— Сейчас!
Во дворе отец и Пауль вытаскивали из сарая старый велосипед. Лиза сидела возле крыльца и перебирала зелёные вишни. Анна развешивала бельё. Обычный летний вечер входил во двор неторопливо, словно впереди было ещё бесконечно много таких вечеров. Эмма спустилась с крыльца.
— Что делать?
— Помоги снять простыни.
Она подошла к верёвке. Белая ткань пахла солнцем и мылом. За крышами медленно опускался закат. На колхозной дороге прошла машина, подняв облако пыли. Где-то далеко лаяла собака. Отец перевернул велосипед колёсами вверх. Пауль крутил педаль. Лиза пела что-то себе под нос. Эмма снимала бельё и думала о городе. Никто из них в тот вечер не говорил о войне. Конечно, о ней слышали. В газетах писали о Европе. Мужчины иногда спорили возле мастерской. По радио называли страны, города, фамилии политиков. Но всё это происходило где-то далеко. Там. За сотнями километров. За границами. За картами, которые висели в школе. Здесь же созревали вишни. Колосилась пшеница. В воскресенье собирались печь хлеб.
А осенью Эмма должна была поступать в педагогическое училище. Мир казался огромным. И одновременно таким надёжным, что представить его исчезновение было невозможно. Перед сном Эмма снова открыла шкаф. Она хотела положить букварь обратно в коробку, но почему-то передумала. Поставила его на полку рядом со школьными учебниками. Корешком наружу.
FIBEL.
Потом легла и погасила свет. Через открытое окно входил тёплый воздух. Где-то в темноте стрекотали сверчки. Эмма лежала, подложив руку под голову, и думала о будущем. До вступительных экзаменов оставалось меньше трёх месяцев. Она заснула с уверенностью, доступной только очень молодым людям: всё, что задумано, обязательно произойдёт.
Через несколько дней радио принесёт в этот дом совсем другие слова. А меньше чем через три месяца Эмма действительно сядет в поезд. Только поезд пойдёт совсем не туда, куда она собиралась.
Глава вторая
Двадцать второе июня
Утро двадцать второго июня началось с запаха хлеба. Эмма проснулась рано, хотя было воскресенье и можно было спать дольше. В комнате уже стоял тот особенный летний свет, который появляется раньше людей и, кажется, раньше самого дня: бледный, прозрачный, почти белый. Она лежала несколько минут, слушая дом. На кухне мать переставляла посуду. Где-то скрипнула дверь. Во дворе отец кашлянул. Потом хлопнуло ведро у колодца. Всё было как всегда. Эмма перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Сегодня она собиралась заняться вступительными заданиями. Мария Ивановна дала ей несколько книг и старую тетрадь с диктантами.
— Не думай, что после школы можно отдыхать, — сказала учительница. — В училище таких, как ты, будет много.
— Каких?
— Уверенных, что они всё знают.
Эмма тогда рассмеялась. Теперь тетрадь лежала на столе раскрытой. Вчера вечером она переписала два текста и подчеркнула слова, в которых сомневалась. «Предварительный». «Преподавание». «Мировоззрение». Последнее слово казалось ей особенно серьёзным. Она произнесла его про себя. Ми-ро-воз-зре-ни-е. Странно было думать, что у человека может быть целое воззрение на мир. Эмма пока не знала, какое оно у неё. Она просто хотела учить детей. Ей казалось, этого достаточно.
Из кухни донёсся голос матери:
— Эмма!
— Встаю!
— Я не спрашивала, встаёшь ты или нет!
— Тогда зачем звала?
Ответа не последовало. Эмма улыбнулась. Она встала, накинула платье, заплела волосы и вышла во двор. Солнце ещё не поднялось высоко, но земля уже начинала прогреваться. Отец стоял возле колодца. В руках у него была жестяная кружка. Он пил воду медленно, маленькими глотками.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Ты сегодня в мастерскую?
— Нет.
— Совсем?
— Воскресенье.
— Ты иногда и в воскресенье работаешь.
Якоб поставил кружку на край колодца.
— Сегодня не буду.
Это почему-то обрадовало Эмму. Последнее время отец часто задерживался в мастерской. В колхозе готовили технику, ремонтировали тракторы, меняли детали, которые негде было достать, и отец возвращался затемно.
— Тогда после обеда посмотришь мои задания?
— Я что, учитель?
— Ты всё знаешь.
— Это опасное заблуждение.
— Ты знаешь больше мамы.
Из кухни немедленно донеслось:
— Я всё слышу!
Якоб усмехнулся.
— Теперь сама выкручивайся.
За завтраком мать разрезала хлеб. Хлеб был свежий, ещё тёплый, с тёмной коркой. Анна пекла его раз в несколько дней, и в такие утра запах заполнял весь дом. Лиза пыталась намазать варенье так, чтобы оно лежало только на середине куска. Пауль ел быстро.
— Не торопись, — сказала мать.
— Я не тороплюсь.
— Тогда почему глотаешь не жуя?
Пауль замедлил движение челюстей. Отец посмотрел на него.
— Теперь похоже на корову.
Лиза засмеялась. Пауль показал ей язык.
— Пауль!
— Она первая.
— Она ничего не делала.
— Она засмеялась.
— Это пока не преступление.
Эмма сидела возле окна. На подоконнике стояла чашка с васильками, которые Лиза принесла вчера с поля. За окном по дороге прошли две женщины с корзинами. Одна поздоровалась. Мать подняла руку.
— Сегодня после обеда к Шульцам пойдём, — сказала она.
— Зачем? — спросила Эмма.
— У Марты именины.
— Я хотела заниматься.
— Позанимаешься утром.
— Я могу не идти?
Анна посмотрела на неё.
— Можешь.
Потом добавила:
— Только Марта потом будет говорить, что мы возгордились, потому что дочь школу окончила.
— Она и так будет говорить.
— Вот поэтому и пойдём.
Якоб отломил кусок хлеба.
— Я не пойду.
— Почему?
— Я возгордился.
Эмма засмеялась. Мать покачала головой.
— Хорошая семья мне досталась.
— Другой уже не будет, — сказал отец.
Анна хотела что-то ответить, но в этот момент с улицы донёсся чей-то голос. Сначала никто не разобрал слов. Потом опять.
— Якоб!
Отец повернул голову. За калиткой стоял сосед, Фридрих Кляйн. Он был без кепки, хотя на улицу без неё почти не выходил.
— Якоб!
Отец поднялся.
— Что случилось?
Фридрих не вошёл во двор.
— Радио включи.
— Что?
— Радио.
— Зачем?
Фридрих несколько секунд смотрел на него. Лицо у него было странное. Не испуганное. Скорее растерянное.
— Говорят, война.
За столом стало тихо. Даже Пауль перестал жевать. Якоб подошёл к калитке.
— Какая война?
— С Германией.
Мать опустила нож. Металл тихо стукнул о тарелку.
Отец сказал:
— Кто говорит?
— В сельсовете слышали. Из района звонили. Сейчас по радио будут передавать.
Якоб ничего не ответил. Он вернулся в дом. Радиоприёмник стоял на небольшой полке возле окна. Старый, тёмный, с тканевой решёткой. Отец включил его. Сначала раздался треск. Потом свист. Потом музыка. Все стояли вокруг, будто от того, насколько близко они подойдут, можно было услышать больше.
— Это точно? — спросила мать.
Якоб поднял руку.
— Тише.
Музыка оборвалась. Послышался голос диктора. Эмма не сразу поняла смысл слов. Она слышала их по отдельности. Нападение. Граница. Германские войска. Бомбардировка. Киев. Севастополь. Война. Слова проходили через комнату и словно не соединялись между собой. Она посмотрела на отца. Якоб стоял неподвижно. Только пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались. Анна села.
Пауль спросил:
— Папа, это настоящая война?
Никто ему не ответил. Радио продолжало говорить. Эмма вдруг вспомнила школьную карту Европы. Она висела на стене кабинета географии. Германия была на ней небольшим цветным пятном. Советский Союз занимал почти половину карты. Когда учитель показывал границы, всё казалось ясным и далёким. Теперь это цветное пятно каким-то образом оказалось здесь. В их доме. В хлебе на столе. В лице отца. В молчании матери.
— Но почему? — спросила Лиза.
Анна притянула её к себе.
— Тихо.
— Почему война?
— Тихо, Лизхен.
Девочка посмотрела на мать и больше не спрашивала. Когда передача закончилась, отец выключил радио. Тишина стала тяжелее прежнего шума. На улице лаяла собака. Кто-то бежал по дороге. Хлопнула калитка соседнего дома.
Мать первой сказала:
— Что теперь?
Якоб посмотрел в окно.
— Ничего.
— Как это ничего?
— Сейчас ничего.
— Якоб.
— Анна, я не знаю.
Эмма никогда прежде не слышала, чтобы отец говорил эти слова. Он всегда знал. Как починить насос. Где достать ремень для машины. Когда будет дождь. Какой дорогой лучше ехать в район. Что делать, если Пауль разобьёт колено. Даже если он не знал, то говорил: «Посмотрим». Сейчас он сказал: «Я не знаю». И именно тогда Эмма впервые испугалась. Не радио. Не слова «война». Не Германии. Она испугалась отцовского незнания. К полудню возле сельсовета собралась половина посёлка. Люди стояли группами. Говорили одновременно. Каждый знал что-то своё. У одного брат жил возле границы. Другой слышал, что немецкие самолёты уже бомбили Киев. Третий утверждал, что война закончится через две недели.
— Наши их быстро погонят.
— Конечно.
— Они с ума сошли.
— На Советский Союз идти?
— Через месяц Берлин возьмём.
Эти слова повторяли многие. Громко. Уверенно. Чем громче они звучали, тем сильнее Эмме казалось, что никто в них не уверен. Она пришла с отцом. Мать осталась дома с детьми. Возле крыльца сельсовета стоял председатель, Лебедев, полный мужчина в светлой рубашке. Он пытался перекричать толпу.
— Товарищи! Спокойно!
Никто не успокаивался.
— Товарищи!
Наконец стало немного тише.
— В районе объявлена мобилизация. Все военнообязанные должны ждать распоряжений. Колхоз работает в обычном порядке. Паники не разводить. Слухи не распространять.
Кто-то спросил:
— А фронт где?
— Не знаю.
— Киев бомбили?
— Было сообщение.
— Одессу?
— Не знаю.
— А наших немцев будут забирать?
Наступила короткая тишина. Эмма не увидела, кто задал вопрос. Только заметила, как отец рядом с ней чуть повернул голову. Председатель нахмурился.
— Каких «ваших немцев»?
Никто не ответил.
— Мы здесь все советские граждане. Понятно?
В толпе задвигались. Кто-то сказал:
— Понятно.
Председатель продолжил:
— Не надо сейчас глупости говорить.
Разговоры возобновились. Но Эмма уже почти не слушала. Она посмотрела на отца.
— Папа.
— Что?
— Почему он это спросил?
— Кто?
— Про немцев.
— Потому что дурак.
— А что он имел в виду?
Якоб посмотрел на неё.
— Ничего.
— Но...
— Эмма.
Она замолчала. Отец редко произносил её имя таким голосом. Они пошли домой. По дороге мимо проехала грузовая машина. В кузове сидели мужчины. Кто-то махнул рукой. Несколько женщин возле магазина заплакали.
— Их уже забирают? — спросила Эмма.
— Наверное, из соседнего села.
— На фронт?
— Куда же ещё?
Она некоторое время шла молча.
— Папа.
— Ну?
— А тебя могут забрать?
Якоб не ответил сразу.
— По возрасту могу подлежать.
Эмма почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Но ты же механик.
— И что?
— Тракторы кто будет ремонтировать?
Отец усмехнулся.
— Вот скажешь об этом военкому.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Тебя заберут?
— Не знаю.
Опять эти слова. В тот день они к Шульцам не пошли. Никто не пошёл. Именины Марты остались незамеченными. После обеда люди продолжали ходить от дома к дому. Каждый новый человек приносил новый слух. Говорили, что немцы разбомбили аэродромы. Что Красная армия уже перешла в наступление. Что Гитлер будет разбит за две недели. Что всех мужчин до пятидесяти лет отправят на фронт. Что немецкие колонисты должны явиться на регистрацию. Последний слух Анна услышала от соседки и сразу спросила:
— Кто сказал?
— Не знаю.
— Тогда зачем повторяешь?
— Все говорят.
— Все всегда говорят.
Соседка обиделась.
— Я предупредить пришла.
— Спасибо.
Когда она ушла, мать закрыла калитку. Эмма заметила это. Обычно днём калитку не запирали.
— Мам.
— Что?
— Зачем закрыла?
— Просто.
— От кого?
— Ни от кого.
Мать ушла в дом. Эмма осталась во дворе. Пауль и Лиза сидели возле сарая. Пауль строгал ножом палку.
— Что делаешь?
— Винтовку.
— Зачем?
— На войну пойду.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Когда вырасту.
— К тому времени война закончится.
— Откуда ты знаешь?
Эмма хотела сказать: все знают. Но не сказала.
Лиза спросила:
— А немцы плохие?
Пауль поднял голову.
— Конечно.
— Все?
Он пожал плечами.
— Наверное.
Лиза посмотрела на Эмму.
— А мы?
Эмма замерла.
— Что мы?
— Мы же тоже немцы.
Пауль нахмурился.
— Мы не такие.
— Какие?
— Другие.
Лиза снова посмотрела на сестру.
— Какие другие?
Эмма села рядом.
— Мы здесь родились.
— И что?
— Мы советские.
— А немцы там тоже говорят по-немецки?
— Да.
— Как мы?
— Да.
— Тогда почему они плохие, а мы хорошие?
Пауль раздражённо сказал:
— Потому что они напали!
— А мы не напали?
— Нет!
— Почему?
— Потому что мы здесь!
— Пауль, не кричи, — сказала Эмма.
Он отвернулся. Лиза задумалась.
— А дедушка тоже немец?
— Да.
— А папа?
— Да.
— А ты?
— Да.
— А мама?
— Да.
— А почему тогда по радио говорят «немецкие войска», как будто это про нас?
Эмма не нашла ответа.
— Они не про нас.
— А про кого?
— Про тех, кто воюет.
Лиза удовлетворилась этим объяснением. Через несколько минут она уже играла камешками. Но Эмма продолжала думать. Она никогда прежде не задавалась вопросом, что значит быть немкой. Это было так же естественно, как цвет волос или имя. Дома иногда говорили по-немецки. Особенно родители со стариками. В школе — по-русски. Песни знали разные. Праздники отмечали и государственные, и семейные. Никто не объяснял ей, где заканчивается одно и начинается другое. И вдруг оказалось, что слово «немец» может звучать по радио иначе. Не как язык. Не как происхождение. Как враг.
Вечером отец долго сидел возле приёмника. Передавали новости. Якоб слушал, наклонившись вперёд. Эмма устроилась у окна с тетрадью, но не написала ни одной строки. Слова диктанта расплывались. «Мировоззрение». Она смотрела на него. Утром оно казалось сложным и красивым. Теперь — совершенно ненужным.
Мать складывала бельё. Пауль и Лиза уже спали. Когда передача закончилась, Анна спросила:
— Завтра пойдёшь в мастерскую?
— Конечно.
— А если вызовут?
— Пойду.
— Куда?
— Куда скажут.
— Якоб.
Он посмотрел на неё.
— Что ты хочешь услышать?
— Ничего.
— Тогда не спрашивай.
Мать отвернулась. Эмма впервые увидела, что она плачет. Очень тихо. Так, чтобы отец не заметил. Но он заметил. Встал. Подошёл к ней. Положил руку на плечо.
— Анна.
Она вытерла лицо.
— Не надо.
— Ничего ещё не случилось.
— Уже случилось.
Отец промолчал. Позже, когда все разошлись спать, Эмма осталась одна на кухне. Она хотела попить воды. Луна освещала стол. На нём лежала сегодняшняя газета. Эмма взяла её. Там ещё ничего не было о войне. Газету отпечатали раньше. На первой странице писали об урожае. О выполнении плана. О рабочих. Она перелистнула страницу. Всё выглядело так, будто день прошёл совершенно обычно. Эмме стало не по себе. Утром этот мир ещё существовал.
К вечеру его уже не было. Она поставила стакан на место и пошла в свою комнату. Села на кровать. На полке стояли книги. Среди них — Fibel. Корешок был хорошо виден даже в темноте. Эмма протянула руку и достала букварь. Открыла. Знакомые картинки. Дом. Мальчик. Дерево. Мать. Отец. Она перелистнула несколько страниц. Немецкие слова вдруг выглядели иначе. Не так, как вчера. Она сама не могла объяснить почему.
Это был тот же язык, на котором мать иногда звала её:
— Emma, komm her.
Тот же язык, на котором бабушка рассказывала сказки. Тот же язык, на котором отец когда-то учил её читать. Но сегодня по радио этим же словом называли тех, кто перешёл границу.
Deutsche.
Немцы. Эмма закрыла книгу.
Ей впервые пришло в голову, что когда-нибудь кто-то может спросить:
— Зачем она тебе?
И ей придётся объяснять. Она поставила букварь обратно на полку. Потом подумала и сняла его снова. Открыла шкаф. Достала коробку. Положила книгу вниз, под старые тетради и фотографии. Сверху прикрыла платком. Это получилось само собой. Она ещё не боялась букваря. Ещё никто не запрещал ей хранить его. Никто не приходил с обыском. Никто не задавал вопросов. Но весь сегодняшний день словно научил её одному новому движению: прятать. Она закрыла шкаф. Подошла к окну. Над посёлком стояла тишина. Где-то далеко за полями мигал слабый огонь. Может быть, машина. Может быть, трактор. Может быть, просто чей-то фонарь. Эмма смотрела в темноту и пыталась представить себе войну. Танки. Самолёты. Солдаты.
Она видела всё это только в кино. Но война пока не пришла в Нейдорф ни танком, ни самолётом. Она вошла сюда иначе. Сначала одним словом из радиоприёмника. Потом вопросом возле сельсовета. Потом запертой калиткой. Потом слезами матери. И наконец — старой детской книгой, которую вечером двадцать второго июня Эмма впервые спрятала от чужих глаз. Она ещё не знала, что вскоре придётся прятать гораздо больше. Немецкие слова. Семейные фотографии. Письма. Страх. Надежду. И однажды — память о собственном доме.
Глава третья
Списки
Через три дня после начала войны в посёлке перестали смеяться возле почты. Эмма заметила это не сразу. Раньше к полудню там всегда собирались люди: кто-то ждал письмо, кто-то заходил за газетой, кто-то просто останавливался поговорить. Мужчины спорили, женщины обсуждали цены, урожай, детей, болезни, свадьбы. Даже когда разговор был серьёзным, всё равно находился кто-нибудь, кто говорил что-нибудь смешное. Теперь возле почты стояли молча. Газеты разбирали ещё до обеда. Их читали на улице, передавая из рук в руки. На первых страницах были сводки. Названия городов. Направления ударов. Количество сбитых самолётов. Сообщения о героизме. Каждый читал одно и то же, но потом пересказывал своими словами, и к вечеру сведения уже становились другими.
— Наши наступают.
— Нет, отступают.
— Киев держится.
— Минск вроде оставили.
— Не может быть.
— Говорю тебе, брат из района слышал.
— А он откуда знает?
— От человека, который знает.
Так появлялись новости. Так появлялся страх. На четвёртый день пришло распоряжение о мобилизации. Сначала вызвали несколько мужчин. Потом ещё. Возле сельсовета с утра стояли подводы. Женщины приносили узлы с едой. Дети путались под ногами. Мужчины старались говорить громко и шутить. Некоторые выпили. Один человек пел. Он пел слишком весело, и от этого было особенно тяжело. Эмма пришла туда вместе с матерью. Якоб пока оставался дома: его фамилии в списке не было. Анна сказала, что надо проводить соседей. На самом деле она хотела убедиться, что имени мужа там нет. Эмма это понимала, но ничего не говорила. На крыльце сельсовета стоял тот же стол, на котором недавно лежали школьные бумаги. Теперь на нём были списки. Листы прижимали камнем, чтобы ветер не унёс.
Люди подходили по одному. Смотрели. Отходили.
Кто-то крестился. Кто-то матерился. Кто-то кричал жене:
— Ну вот! А ты говорила, не возьмут!
В стороне стоял Фридрих Кляйн. Его призвали. Жена держала за руку мальчика лет пяти. Фридрих увидел Якоба и подошёл.
— Тебя нет?
— Нет.
— Повезло.
Якоб нахмурился.
— Не знаю ещё, повезло ли.
Фридрих усмехнулся.
— А чего тут знать?
— Много чего.
