Czytaj książkę: «Кодекс»

Глава 1:Карманные деньги

Первым в Чернозаводске просыпается завод.

Не будильник, не мама, не соседи за тонкой стенкой, а завод. В шесть двадцать над городом ползёт гудок, низкий и протяжный, будто огромный зверь выдыхает после сна. Он проходит сквозь стены нашей общаги, сквозь одеяло, сквозь меня, и я открываю глаза раньше, чем успеваю понять, что проснулся.

Я живу на четвёртом этаже общежития на Литейной. Окна выходят на заводские трубы: их три, красно-белые, облупленные, и из средней всегда идёт жёлтый дым. Мама говорит, что к нему привыкаешь. Врёт. Просто перестаёшь замечать, а это разные вещи.

Меня зовут Ярослав Воронин. Ярик для своих, Воронин для учительницы по алгебре и «эй, ты» для всех остальных. Мне шестнадцать, я учусь в десятом классе школы номер четырнадцать. Рост метр семьдесят два, вес пятьдесят восемь вместе с рюкзаком. За всю жизнь я ни разу нормально не подрался, и дело не в миролюбии. Просто драки со мной заканчивались раньше, чем я успевал решить, что делать.

Мамы уже не было. Она работает лаборанткой в заводской лаборатории, берёт пробы металла и вписывает цифры в толстые журналы, а когда у неё утренняя смена, уходит ещё до гудка, тихо, чтобы меня не разбудить. Получается всегда одинаково: я всё равно просыпаюсь и всё равно делаю вид, что сплю.

На кухонном столе, под сахарницей, лежали записка и четыреста рублей.

«Ярик, это на неделю, на хлеб и молоко. Не трать на ерунду. Целую. Мама».

Четыреста рублей на неделю немного, но мы с мамой умеем считать. Отец уехал на вахту на север, когда мне было девять. Вахта затянулась на семь лет. Он присылает деньги, когда вспоминает, и звонит по праздникам, когда вспоминает тоже. Мама говорит: «Он у нас занятой». Я ни разу не спросил, что она думает на самом деле.

Деньги я сложил вдвое и сунул в карман джинсов, а не в рюкзак. Мне казалось, так надёжнее. Позже выяснилось, что надёжных карманов не бывает, бывают только пацаны, которые знают, где искать.

В рюкзак полетели учебники и блокнот.

Обычный блокнот, в клетку, тёмно-синий, с потёртыми углами. Я вожу его с собой второй год, и про него никто не знает. Даже мама. Даже Глеб, почти.

Записываю я туда не то, что задали. Я записываю то, что мне сказали, и то, что я на это ответил. А ниже, другой ручкой, то, что надо было ответить.

Например:

«Эй, Воронин, дай списать». Я: «…» (промолчал). Надо было: «Дам, если объяснишь, почему у тебя с прошлой контрольной ничего не изменилось».

Или:

«Чё смотришь?» Я: «Я? Ничего». Надо было: «Смотрю, как ты пытаешься выглядеть страшнее, чем есть».

Я называю эти записи «Как надо было». Их уже страниц шестьдесят.

Проблема в том, что правильные ответы приходят ко мне вечером, когда я лежу на кровати и смотрю в потолок. А в тот момент, когда они нужны, во рту становится сухо, язык превращается в вату, и всё, что я могу выдать, это «э», «ну» и «ладно». Особенно «ладно». Я говорю «ладно» так часто, что иногда мне кажется, будто это моё второе имя.

Чернозаводск устроен просто: есть завод, и есть всё остальное.

Когда-то завод кормил весь город. Так рассказывает мама, так рассказывают соседи на кухне, так рассказывают старики у проходной, которые каждое утро приходят просто постоять и посмотреть на ворота. Сейчас работает примерно половина цехов. Остальные стоят с выбитыми окнами, как рты без зубов.

Вместе с цехами закрылось всё, что к ним прилагалось. Дом культуры «Металлург», где были кружки и секции, закрыли два года назад. Стадион зарос. В кинотеатре теперь склад. А пацаны остались.

Много пацанов, у которых нет ни секции, ни кружка, ни денег на что-то ещё. Такие ребята делятся на две категории: те, кто просто сидит по подъездам, и те, кто ищет, с кем сидеть. Вторые быстро находят друг друга. Так в городе появились районы, хотя вслух их никто так не называет. Говорят просто: «Вокзальные», «Гаражные», «Рыночные».

Вокзальные держат привокзальную площадь и подземный переход. Это шпана, самая шумная и самая непредсказуемая: сегодня они с тобой смеются, завтра берут за грудки без всякой причины. Гаражные сидят в кооперативах у промзоны, и про них в школе даже не шутят. Рыночные вежливы и улыбчивы, но говорят, что если задолжать им, то улыбаться перестают.

Есть ещё «Кодекс». О нём говорят по-разному. Одни смеются: мол, пацаны в тетрадку что-то записывают и думают, что они умнее всех. Другие понижают голос и говорят, что к этим просто так не пристанешь. Что они за своих стоят, а на чужих не бросаются без дела. Я всегда слушал такие разговоры вполуха. Мне хватало того, что я знал главное: в нашем городе моё дело обходить.

Обходить я умею. У меня в голове есть карта Чернозаводска, и она не похожа на ту, что висит в школе. На моей карте красным отмечено всё, куда не надо. Во двор через арку после четырёх не ходить, там стоят старшие. Мимо гаражей не ходить вообще, никогда. До школы добираться только по Литейной, вдоль забора, потому что у забора вахтёр, учителя и свидетели. Со свидетелями безопаснее.

К шестнадцати годам я построил такую систему, что почти не сталкивался с людьми. Только вот «почти» звучит как оправдание.

В школе день прошёл так же, как проходят все мои дни. Тихо, незаметно и с одним маленьким унижением на десерт.

На алгебре Марина Ивановна вызвала меня к доске. Я знал решение. Я знал его лучше, чем кто-то из класса, честное слово, я вчера полвечера сидел над этими уравнениями. Я вышел, взял мел и начал писать. А потом кто-то с задней парты, Сазонов, наверное, негромко протянул: «Во-о-оронин…», и весь класс тихонько заржал.

Не над чем-то конкретным. Просто потому, что так делают. Потому что если слабый вышел к доске, положено посмеяться.

Мел в моей руке сломался. Я стоял и смотрел на эту белую крошку, а Марина Ивановна говорила: «Ярослав, ты будешь отвечать или нет?» Я знал ответ. Он был у меня в голове, ровный и правильный, как строчка в учебнике. Но рот открывался и выдавал: «Э… ну… можно я… ладно».

Тройка. Я вернулся за парту, достал блокнот под партой и записал: «Вызвали. Сазонов. Смех. Я: э. Надо было…»

Дальше пустая строка.

Это было плохой знак: обычно ответы в блокноте у меня получались хотя бы вечером.

Про Глеба мне надо рассказать отдельно, потому что без него этой истории просто не было бы.

Глеб Стрельцов живёт этажом ниже, в сорок первой комнате, ровно подо мной. Мы знакомы, сколько я себя помню. Сидели в одной песочнице во дворе общаги, которая давно превратилась в яму с окурками. Он старше на год, но выглядит на два: жилистый, невысокий, светлые волосы ёжиком, нос с горбинкой, который он сломал в одиннадцать лет, катаясь с горки на железном листе. Глеб не громкий. Но рядом с ним воздух почему-то становится надёжнее.

Когда мне было восемь, а ему девять, пацаны постарше заперли меня в подвале нашей общаги. Просто так, на спор, «слабо ему выйти». Я просидел там часа два. Слушал, как капает труба, как где-то в углу шуршат крысы, и ревел так, что горло потом болело три дня.

Дверь открыл Глеб. В одной руке у него был обломок доски, а у одного из тех пацанов, что стояли поодаль, из носа шла кровь. Глеб посмотрел на меня, вытер мне лицо рукавом и сказал только:

— Ну чего ты? Пошли.

И я пошёл. С тех пор так и повелось: я иду, а он рядом.

Он учил меня всему, что не преподают в школе. Как завязывать шнурки узлом, который не развязывается. Как нырять с «козырька» у пруда-отстойника. Как смотреть человеку в глаза, чтобы он тебя не боялся, но и не считал вызовом. Последнее у меня так и не получилось, но Глеб терпеливый.

Однажды, лет в тринадцать, он сказал мне:

— Слово, Ярик, не воздух. За него отвечать надо.

Я тогда решил, что это цитата из какого-нибудь фильма, и кивнул. А он посмотрел так, будто хотел добавить что-то ещё, но не стал.

В последние месяцы с Глебом что-то происходит.

Сначала он стал реже появляться. Раньше мы каждый вечер сидели у него в комнате или у меня, слушали музыку с телефона, ели макароны с кетчупом. Теперь он приходит после десяти, тихий, усталый, и уходит спать почти сразу. На костяшках у него ссадины, которые не заживают, потому что появляются новые. Пару раз я видел у него под рёбрами синяк размером с ладонь.

— С секции, — сказал он, когда я спросил.

Секция. Боксёрская, в ДК «Металлург». Которого нет уже два года.

Я не стал спорить. Я вообще редко спорю. Но в блокноте на очередной странице появилась пометка: «Глеб. Секция. ДК закрыт». И вопросительный знак, который я обвёл три раза.

Ещё он стал другим. Осторожным. Садится в комнате лицом к двери, выходя во двор, сначала оглядывает его целиком, будто считает людей. Когда я как-то раз ляпнул, что мне надоело, что все тут ходят как на минном поле, он ответил:

— Это не минное поле, Ярик. Это просто город, в котором есть правила. Надо только знать какие.

— Ну и какие? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Узнаешь.

Тогда я подумал, что пацаны просто взрослеют. Так бывает: вчера ты делил с другом конфеты, а сегодня у него свои дела. Я не обижался. Ну, почти.

Домой я возвращался позже обычного. Литейную в тот день раскопали: ремонтировали трубы, поперёк улицы лежала жёлтая лента и стоял экскаватор, и мимо него пройти можно было только через грязь по колено. А в продуктовом во дворе нашей общаги висела бумажка: «Санитарный день».

Хлеб и молоко нужны были сегодня. Мама в ночную не пойдёт, значит, вечером будет дома, и на столе должно быть хоть что-то.

Ближайший круглосуточный магазин находился у вокзала. Туда можно было дойти двумя путями: длинным, по улицам, или коротким, через подземный переход.

Я стоял на перекрёстке минут пять. В голове у меня была карта, и на ней вокзальный переход горел красным. Но было уже почти пять, светло, в переходе всегда полно народу. Вечером, когда стемнеет, идти будет хуже. А если обходить по улицам, я вернусь домой в темноте.

«Ладно, — подумал я. — Быстро пройду».

Вот так, со своим любимым словом, я и спустился по лестнице.

В переходе пахло сыростью, куревом и жареными пирожками из ларька. Люди шли навстречу, кто-то торопился на электричку, кто-то тащил сумки. Я шёл вдоль стены, смотрел под ноги и считал шаги. Сорок. Тридцать. Двадцать.

На двадцати меня окликнули.