Czytaj książkę: «Развод с предателем. Теперь твоя очередь потерять всё!»

Глава 1

Тубус с дипломом я прижимала локтем к боку: золотое тиснение уже натёрло на ладони полоску. Международный диплом колориста высшей категории. Я трижды вытаскивала его в поезде, перечитывала свою фамилию и прятала обратно, пока соседка не начала улыбаться. Триста сорок тысяч за двухнедельный курс — раньше от одной этой суммы я бы не заснула. Теперь вспоминала ночь у манекена, пальцы, которыми на следующий день больно было застёгивать пуговицы, и то, как вызвали меня за Гран-при. Дома Гена скажет, что я молодец. Я хотела услышать это от него.

В другой руке оттягивал пальцы крафтовый пакет: охлажденная утка, бутылка сухого рислинга, розмарин и любимый Генкин инжирный сыр. Поезд пришел на шесть часов раньше — я поменяла билет на утренний экспресс, чтобы успеть запечь птицу с яблоками к его приходу с работы. Хотелось войти, прижаться к колючей щеке, вдохнуть его привычный запах одеколона и сказать: «Ген, теперь мы точно выкупим соседнее помещение под мою студию. Сами. Без кредитов».

У двери нашей четырёхкомнатной на Карла Маркса я привычно приготовилась дёрнуть ключ: нижний замок заедал. Но тот провернулся легко. Верхний вообще оказался открыт. Я взглянула на часы — два дня, четверг. Гена должен быть на работе. Неужели тоже решил приехать пораньше?

Придержав дверь локтем, я шагнула на плитку; тубус прошёл у самого косяка. Дальше не пошла. На коврике лежало то, чего здесь не должно было быть.

Прямо посреди коврика валялись алые лаковые лодочки на двенадцатисантиметровой шпильке. Тридцать шестой размер. Узкий мыс с золотой пряжкой. Я знала эти туфли так же хорошо, как свои собственные ножницы: три недели назад мы со Светкой выбирали их в «Пассаже». Света еще ныла, что колодка жесткая, а я смеялась и говорила: «Зато ноги в них — от ушей».

От «Баккары» чесалось в носу. Светка всюду оставляла этот запах — даже в машине после десятиминутной поездки приходилось открывать окно. Здесь окно не открывали. Я вдохнула ещё раз, поняла, что пахнет не только духами, и крепче вцепилась в ручки пакета.

Пакет с продуктами выскользнул из онемевших пальцев. Стеклянная бутылка рислинга с глухим звоном стукнулась о плитку, но не разбилась, покатилась к плинтусу, оставляя влажный след.

Тишина. А следом из спальни — ленивый, влажный стон и характерный скрип пружин нашего ортопедического матраса. Того самого, за который я в прошлом месяце отдала всю выручку от свадебного сезона, потому что у Гены «ныла поясница».

Я ещё могла повернуть обратно. Позвонить Гене из прихожей, дать им минуту одеться — и потом выслушивать, что всё неправильно поняла. Эта мысль почему-то оказалась страшнее двери в конце коридора. Я пошла к ней. Тубус стукался о бедро, и на каждый удар я вздрагивала.

Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь.

Я толкнула ее.

Белоснежное сатиновое белье с вышивкой — мой подарок нам на двадцатилетие брака — было сбито у изножья. Муж лежал на моей подушке. Рядом, прижавшись к его плечу, сидела Светлана с растрепанными медными прядями. Моя лучшая подруга с седьмого класса. Свидетельница на нашей свадьбе. Крестная нашего сына Дениски.

— Гена… — только и смогла выдавить я. Голос сорвался на сиплый шепот, будто мне в гортань плеснули кислоты.

Они даже не вздрогнули. Не засуетились, не попытались натянуть одеяло.

Светка медленно повернула голову, сдула со лба взмокшую челку и отодвинулась от Гены, подтянув к груди краешек простыни. На ее холеном лице не было ни капли стыда. Только скучающая, сытая усмешка.

А потом она неторопливо подняла руку и поправила тяжелую сапфировую подвеску в мочке уха.

У меня потемнело в глазах.

Это были серьги моей бабушки. Старинное дореволюционное серебро с глубокими, васильковыми камнями в глухой огранке. Мой единственный оберег, который я хранила в шкатулке на туалетном столике и надевала раз в год — на день рождения.

— Чего застыла на пороге, Раечка? — протянула Света, оглаживая пальцем холодный сапфир. — Рано ты. Мы вообще-то к вечеру тебя ждали. Ну да ладно, всё равно пора было закругляться с этим цирком. Старая ты стала, подруга. Сдала совсем. Не реви только, морщины вокруг глаз еще глубже станут.

— Тварь… — Я поставила тубус у дверного косяка. Зачем-то аккуратно, крышкой вверх. Светка проследила за мной глазами и снова потрогала серьгу — будто примеряла, подходит ли ей. Тут я перестала соображать. — Сними. Немедленно сними мои серьги, сука!

Я бросилась к кровати, вытянув руки, готовая вцепиться в ее холеную шею, содрать бабушкины сапфиры вместе с мясом. Но не долетела.

До Светки я не дотянулась. Гена схватил меня за правое запястье и вывернул кисть. Я вскрикнула, попыталась повернуться вслед за рукой, чтобы хоть немного ослабить хватку. Он держал. Коленями я ударилась о ковёр и смотрела уже не на серьги — на свои пальцы. Только бы он их не сломал. Чем я буду работать?

— Руки убери, истеричка, — процедил муж сквозь зубы. Его лицо, всегда такое холеное, с аккуратной профессорской бородкой, сейчас перекосило от брезгливости. Он сжал пальцы крепче, вдавливая кость в кость, пока под кожей не начали наливаться багровые синяки. — Я сам ей их подарил. Поняла? Сам достал из твоей коробки и надел. На Светке они сияют. А на твоих вечно иссушенных супрой культяпках и шее базарной бабы эти камни смотрелись как дешевка из перехода. Ты в зеркало на себя давно смотрела, Рая? Ты же мочалка. Руки вечно в язвах, под глазами круги, воняешь краской за километр.

— Гена… отпусти… больно… — простонала я, пытаясь вырваться, но он дернул еще сильнее, заставляя меня согнуться почти до пола.

— Потерпишь, — он брезгливо разжал пальцы и толкнул меня в плечо. — Вставай. Пошли в гостиную. Разговор есть.

Светлана сладко потянулась на нашей постели, накинула мой шелковый изумрудный халат — даже не постеснялась — и босиком пошла следом за нами, покачивая бедрами.

В гостиной пахло моим домом. На стенах висели картины, которые я выбирала на арт-ярмарках. На подоконниках цвели орхидеи, политые мной перед отъездом. Этот паркет я натирала воском до мозолей на коленях, эти диваны из натуральной кожи я оплачивала наличными из своего кармана, пока Гена «искал инвесторов» и строил из себя великого управляющего.

— Пошла вон отсюда, — сказала я Светлане, остановившись у дивана и прижимая ноющее запястье к груди. Голос дрожал, но внутри поднималась слепая, клокочущая ярость. — Вон из моей квартиры. Сейчас же. Или я вызову полицию.

Света тихо хмыкнула и села в мое любимое кресло-качалку, закинув ногу на ногу.

Гена подошел к резному секретеру, достал плотную белую папку и с сухим стуком швырнул ее на стеклянный журнальный столик прямо передо мной.

— Полицию? — он саркастично искривил тонкие губы. — Вызывай. Только объясни наряду, на каких основаниях ты пытаешься выгнать законных владельцев. Читай, Рая. Ты же у нас грамотная. Не всё же тебе чужие патлы краской мазать да сплетни с клиентками разводить.

Дрожащими, потерявшими чувствительность пальцами я открыла папку. Свежая выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Дата — прошлый вторник.

Собственник: Мельников Геннадий Васильевич. Доля: 1/1.

Основание: договор дарения.

В копии договора стояла моя подпись. Я не помнила ни этой бумаги, ни такого подарка.

Глава 2

— Что это?.. — буквы расплывались перед глазами в мутные черные пятна. — Гена, что это такое?! Эта квартира куплена на деньги от продажи маминой двушки и моих накоплений! Я пятнадцать лет стояла у кресла по четырнадцать часов в сутки! У меня вены на ногах узлами завязаны ради этого дома!

— А по документам, дорогая, ты три года назад подписала мне генеральную доверенность на ведение всех имущественных дел, — спокойно, менторским тоном произнес он, поправляя воротник наспех натянутой рубашки. — Помнишь? Когда мы брали первую франшизу для аптеки. Ты же сама орала: «Геночка, я в этих бумажках ничего не понимаю, сделай всё сам, я тебе доверяю». Ну вот я и сделал. Грамотно распорядился семейным активом. Ты здесь больше никто, Рая. Даже не прописана. Я снял тебя с учета в понедельник.

На выписке стояла дата: прошлый вторник. Пока я стояла у учебного кресла в Москве, он сделал это здесь.

Не могла отвести глаз от воротника его рубашки. Я сама гладила её перед поездкой, вместе с остальными, чтобы он без меня не ходил мятым. Забила холодильник супами — ему нельзя жирное. Сказала, где лежат наличные. Даже за костюм для переговоров заплатила я: своё пальто дотянет до следующей зимы. И теперь он в этой рубашке объяснял, что меня здесь больше нет.

— Ты… ты все спланировал? — прошептала я, глядя в его пустые, водянистые глаза.

— Скажи спасибо, что не выставил тебя зимой, — вмешалась Светка, любуясь своим свежим французским маникюром. — Сейчас сентябрь, ещё тепло. На улице не замерзнешь. А чемоданчик твой мы уже собрали. Геночка позаботился.

— Какой чемоданчик?.. — я дернулась в сторону гардеробной. Там стоял мой профессиональный алюминиевый кейс. Моя жизнь. Японские филировочные и прямые ножницы Kasho ручной ковки, горячие бритвы, немецкие машинки, запасы люксовых пигментов — оборудование, которое я собирала по крупицам больше десяти лет. Оно стоило под миллион рублей.

Но сделать шаг мне не дали. Гена схватил меня за шиворот куртки, которую я так и не сняла, и поволок к выходу.

— Пусти! Инструменты! Отдай мои ножницы! — закричала я, впиваясь ногтями в его ладони.

Дверь квартиры распахнулась. С лестничной площадки четвертого этажа пахнуло сыростью и чужой пылью.

Под ноги мне с глухим стуком вылетела дешевая полосатая китайская сумка-баул — такие продают на рынках за триста рублей. Из незастегнутой молнии сиротливо торчал край моего старого махрового халата, стопка застиранных футболок и пара стоптанных домашних тапочек.

— А кейс твой я уже в багажник своей машины перегрузила, — сладко пропела Светлана, высунувшись из-за широкого плеча Гены. В ее зубах дымилась тонкая ментоловая сигарета, пепел падал прямо на чистый коврик. — Будем считать это компенсацией за реорганизацию твоего салона «Эдем». Мы с девочками посовещались… Короче, вывеску мы меняем на «Светлана-Бьюти». Клиентская база остается мне, помещение переоформлено на Гену. А тебе, дорогая, пора на пенсию. С твоими-то артритными пальцами только старух в социальных парикмахерских под машинку стричь.

— Гена! — я вцепилась в дверной косяк, сдирая ногти о шершавую штукатурку. Слезы наконец хлынули — горячие, обжигающие, позорные. — Гена, вспомни! Мы же с нуля начинали! В общежитии, на одной раскладушке! Я Дениску на руках носила, пока ты дипломы заочникам за копейки писал! Наш сын… Что ты скажешь Денису?!

Гена медленно наклонился ко мне. Я искала на его лице хоть что-нибудь знакомое. Он говорил мне «Раечка», когда просил денег, морщился перед неприятным звонком, щурился, если Денис смешил его за ужином. Сейчас Гена просто смотрел на мои пальцы на косяке. Ждал, когда разожму и дам ему закрыть дверь.

— Денис взрослый парень, студент, учится в Питере на платном. Кстати, за его семестр теперь платит моя аптечная сеть, так что он быстро поймет, на чьей стороне правда, — тихо, раздельно произнес муж. — А насчет двадцати лет брака… Запомни, Рая. Я никогда тебя не любил. Ты была удобной. Безотказной рабочей лошадью, которая тащила на себе быт и не задавала лишних вопросов, пока я поднимался на ноги. Ты была прислугой с функциями бесплатного кошелька. Но теперь я вырос из этого уровня. Света — женщина моего круга. Красивая, яркая, ухоженная. А ты… ты просто выработанный материал.

Он с силой оторвал мои пальцы от косяка и захлопнул тяжелую дубовую дверь.

Щелкнул нижний замок. Затем — верхний, сувальдный.

— Открой… Гена, открой! — я заколотила кулаками по гладкому дереву, сбивая костяшки в кровь. — Воры! Отдайте мои вещи! Отдайте ножницы!

За дверью раздался приглушенный Светкин смех и звук открывающейся бутылки рислинга — того самого, что я привезла к праздничному столу.

В подъезде хлопнула дверь этажом выше — кто-то из соседей выглянул на шум, но тут же трусливо заперся обратно.

Я попробовала постучать ещё раз, но правой рукой уже не могла. Прислонилась к стене и села рядом с баулом. Сверху у соседей звякала посуда. Люди ужинали или готовили обед, ругались на детей, ходили по своим квартирам. А я сидела в подъезде своего дома и не знала, куда девать этот баул.

«Старая ты стала, Раечка». «Базарная баба». «Выработанный материал».

Я повторяла его слова, пытаясь найти между ними лазейку. Может, с квартирой ещё можно разобраться. Бизнес — на него, но клиентки приходили ко мне. А серьги он взял прямо из моей шкатулки. Как будто я уже умерла и мои вещи можно делить. Мне захотелось снова ударить в дверь. Но оставаться здесь я больше не могла: за дверью они пили мой рислинг.

Я заставила себя встать. Пальцы на травмированном запястье пульсировали тупой, ноющей болью, сустав опух и посинел. Схватив ручки дурацкого баула, я побрела вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался во всем теле.

На улице хлынул дождь — тяжелый сентябрьский ливень, мгновенно превративший пыльный асфальт в серое месиво. Холодные струи за секунду промочили мою тонкую джинсовую куртку, вода потекла за воротник, смешиваясь со слезами.

Я дотащилась до автобусной остановки с разбитым козырьком, поставила сумку в лужу и дрожащей левой рукой вытащила из кармана смартфон.

Пальцы не попадали по экрану. Надо было попасть под крышу. Я вспомнила мотель на объездной: там останавливались приезжие мастера, говорили, недорого. Такси, номер на одну ночь. Вымыть руки, приложить что-нибудь холодное к запястью. С утра — к юристу. До утра я разрешила себе ничего не решать.

Я открыла приложение банка, чтобы перевести две тысячи на карту такси.

Экран мигнул. Появился красный восклицательный знак: *«Ошибка авторизации. Доступ к мобильному банку ограничен по требованию владельца основного счета».*

— Нет… нет, пожалуйста… — прошептала я в мокрый экран.

Следом пришло короткое системное уведомление. Одно за другим:

*«Дополнительная карта на имя Мельникова Р. П. заблокирована».* *«Баланс: 0.00 руб. Карта заблокирована владельцем счета».*

Гена не просто выставил меня за дверь. Он заблокировал карту, привязанную к его ИП, на которую я складывала все свои безналичные расчеты от клиенток последние пять лет. Он оставил меня посреди улицы в чужом дожде без доступа к заработанным деньгам. Из мокрого кармана я выгребла две сотни и мелочь на автобус — забытая сдача после вокзального магазина. На ночь в мотеле этого не хватало.

Крупная холодная капля упала на стекло телефона, расплылась уродливой линзой, и экран окончательно погас.

За моей спиной во дворе с глухим, чугунным стуком захлопнулась подъездная дверь с кодовым замком, отрезая меня от прошлой жизни навсегда.