Czytaj książkę: «По следам утопленниц»

Глава 1

Пролог

Она плотно подвязала новый, расшитый белым бисером, платок под подбородком и вышла на улицу, где в это время не было ни души. Она уверенно двигалась в сторону церкви, где уже шла служба, но дойдя до неё, не останавливаясь, прошла мимо и свернула в сторону леса. Никто её не останавливал, никто не гнался за ней, но молодая женщина все равно шла быстрым шагом, немного задыхаясь, озираясь по сторонам, по дороге вдоль низких молодых берез. Она шла вперед в гущу более старых деревьев и чем дальше, тем выше становились они. Она уже ничего не боялась, а только шла упорно к своей цели как к главному предназначению в своей судьбе. Сжимая ладони в кулаки и шурша новой юбкой, дошла до развилки, где она, не думая свернула налево, туда, откуда издавался тяжелый хор лягушек и бульканье воды. И чем ближе она подходила к болоту, тем громче становился лягушачий концерт, и все сильнее смердело вокруг, но её было уже не остановить, и сильнее сжимала кулаки, царапая ногтями кожу ладоней. Не замедляя шага, она развязала платок с головы и бросила его на землю, так, будто сейчас начнется неведомой красоты танец. Вместо этого она уверенно стала входить в болотную жижу, подняв руки над собой, с трудом пробиралась вперед, рассекая колыхающую на поверхности ряску своим телом, пока болото наконец- то её не начало затягивать на дно в свои смертельные объятия.

– Простите…,– произнесла она, перед тем как вода полностью скрыла её подбородок, и потоки воды залили ей рот, навсегда забрав в своё темное царство.

Глава 1

Уже прошла неделя, как пропала Марфа Малова в селе Серапионово. В доме рыдали трое детей: Никита, Фотиния и Анфиса. Отец семейства, Спиридон Николаевич, с мужикам обежал все окрестности, побыл во всех ближайших деревнях и даже заглянул во все кабаки на всякий случай, но жену найти так и не смог. В тот день, когда она пропала, Марфа не пошла на службу вместе с семьей, сославшись на болезнь, и лежала в постели, отвернувшись к стенке. Николай Феофанович, отец Спиридона, обычно строго следящий, чтобы все члены семьи посещали церковь, в тот самый день дал слабину, видя бледное лицо женщины, он согласился, скрепя зубами, что ей лучше отлежаться сегодня дома. Как же теперь он ругал и себя и её различными скверными словами, что даже у его супруги, Евдоксии Алексеевны, не находилось сил утихомирить мужа, чтобы как то смягчить его пыл. К поискам так же были привлечены отец и брат Марфы, которые лениво ходили по лесу и вдоль болота, изредка выкрикивали её имя. На судьбу дочери и сестры им было глубоко наплевать, лишь репутация семьи их вытащила из уютного дома и заставляла принимать участие в этом мероприятие. Мало кого заботила сама Марфа, кроме искренне любящих её детей, которые плача, по велению деда, стояли на коленях под образами и просили бога вернуть им их родную мать.

Чуда не случилось не тогда, не через неделю и даже не через месяц. Николай Феофанович проклял бедную женщину и при каждом удобном случае вымещал свою злость на своих близких. Однажды, немного присмирев, он попросил у Евдоксии взять из сундука один из сарафанов Марфы, и подойти к нему в курятник. Евдоксия так и сделала, а супруг на её глазах, тут же свернул шею старой Чернушке, потом полоснул ножом куриную тушку и стал обильно окроплять куриной кровью одежду. Евдоксия смотрела, молча, держа, дрожащими руками так, чтобы Николаю было удобнее воплощать свой план. Но этого ему показалось не достаточно, и он, как дикий зверь начал рвать на части сарафан, а после под испуганный взгляд супруги, ушел куда-то с этим окровавленным тряпьем, не сказав Евдоксии не слова. Вернулся он только на следующий день, а по селу уже быстро стали распространяться слухи, что якобы Николай Феофанович с сыном нашли останки Марфы в лесу, у самого его края ближе к Смородово, растерзанную дикими животными. Тела никто так и не увидел, только остатки сарафана, вымазанного в крови. Этот сарафан вскоре и похоронили, вместо невестки. Евдоксии только и оставалось удивляться, когда и как её супруг успел все это придумать и воплотить, чтобы отвести от семьи злые разговоры.

Через шесть месяцев в один из обычных дней Николай Феофанович запряг Булана и уехал один в деревню Скоморохово, откуда он вскоре привез сироту по имени Марфа. Собрав всю семью, он сообщил, что теперь это новая жена его сына и тот не смея возражать, вскоре обвенчался на ней, живя дальше своей обычной жизнью.

Самой Марфе всего исполнилось пятнадцать лет, но она уже стала мачехой для восьмилетнего Никиты, шестилетней Фотинии и трехлетней Анфисы. У неё у самой никогда не было толком семьи, не было ни сестер. Своих родителей, Марфа лишилась еще в детстве, когда ей было всего шесть лет. Отца растерзал медведь на охоте, а мать в том же году умерла от лихорадки, забрав на тот свет только что родившегося младенца. Тогда же умер от поноса и её годовалый брат Ваня. После смерти родителей её забрала к себе тетка Авдотья, где жила она, работая от рассвета до заката, не жалуясь на невыносимые условия и скверное отношение к ней. Авдотья имела своих пятерых детей, поэтому Марфа была для неё вроде служанки, которую можно было заставить делать всю работу по хозяйству всего за кусок хлеба и миску похлебки. В семье же Маловых было не лучше, особенно брюзжащий злой свекор, который при удобном случае мог ударить, обругать, на чем свет стоит или заставить стоять ночь на горохе, ради, как ему казалась, усмирения. Её супруг, Спиридон Николаевич, был совершенно к ней холоден и никогда не обращался к ней даже по имени, и если ему что-то было нужно ей сказать, он произносил: " Эй, ты": или: " Пошла туда-то и сделай то-то": и все в таком же духе. Единственным светом в этом доме была Евдоксия, кроткая женщина, её свекровь, которая при случае, помогала ей и почти всегда без слов. У этой женщины были грубые от работы руки, но заботливые и утешающие в трудную минуту. С детьми Марфе было тоже сложно, ведь своих у неё пока не было, а чужие не слушались и доводили её до слез. Особенно самым непослушным был старший из них, Никита. При случае он всегда делал какую-нибудь пакость, например, кидал лягушек в ведро с молоком, которая она приносила, и когда дома начинали его цедить, при виде выпрыгивающего животного из ведра, она визжала от ужаса, а свекор бил её за это по спине, как будто она это сделала нарочно. Жизнь в семье Маловых была не лучше чем у её тети Авдотьи. Единственной отдушиной в жизни Марфы, кроме Евдоксии, была еще и церковь, где проводил службы старенький отец Сергий. Он никогда не отказывался выслушать любую женщину, помочь ей добрым словом, принять правильное решение и дать надежду. Он лечил словом её истерзанную душу, пока, к сожалению, вскоре не почил. А вместо его очень скоро прислали молодого отца Алексия, который не то, что вылечить душу, он и выслушивать не хотел. Все женщины для него были заведомо грешницы и, если одна из них подходила к нему за благословением или советом, он отчитывал её, как неразумное дитя, что те краснели и бледнели одновременно. Каждый раз, не давая им договорить, он выставлял перед собой указательный палец, заставляя тех замолчать, и начинал грозить им геенной огненной, а потом, не прощаясь, разворачивался и уходил, оставляя женщин в полной недоумении. Теперь даже церковь для Марфы была пыткой, и каждый раз, пока отец Алексий читал проповеди, она уходила в себя, в свои мысли, думая для чего она живет.

Однажды в жизни Марфы все поменялось. В тот год ей исполнилось двадцать лет, началась германская война и её супруга, Спиридона Николаевича, забрали вместе со всеми на фронт, оставив её одну с его родителями, детьми и общим сыном Феденькой. Провожая селом мужчин на войну, женщины рыдали, бросались на телеги с их мужьями и причитали, как на похоронах. Не было слез только у Марфы. Она стойко простояла с двухлетним сыном все это время, рассматривая толпу мужиков и баб, терпела их плач и причитания, и как только телега с мужьями тронулась в путь, она развернулась и пошла домой. Её поступок не был незамечен свекром, и как только он переступил порог дома, схватил невестку за косу и потащил её в сарай, где остервенело бил ту хлыстом, пока она не потеряла сознание. С того момента в сознание Марфы что то перевернулось, не давая иногда спокойно спать или делать ежедневные работы по дому, все время отвлекая её и заставляя думать. Она понимала, что ненавидит этот дом, свекра, супруга и не родных детей. Особенно свекра и тринадцатилетнего пасынка Никиту, который уподобившись своему деду, не мог не показать свое превосходство перед женщиной и не задеть её словом или делом. Кроткая Евдоксия не могла заступиться за невестку, она молчала, пряталась за печку или делала вид, что ничего не случилось. Часто и сама Евдоксия становилась жертвой в этом доме, но для неё это было уже привычным, и она не обижалась на дурной тон мужа, на непослушание внука и несправедливую судьбу. Так и жили, пока не случились первые перемены.

В марте 1915 года был убит на фронте Спиридон Николаевич, супруг Марфы. Она ничего не почувствовала в тот момент, когда об этом узнала, и это было одновременно и гадко и превосходно, но врать себе она не умела. В доме же все накрылось мраком, воздух стал тяжелым и липким, что хотелось из него куда-нибудь сбежать. Евдоксия же, от этой новости слегла на пару месяцев в постель, и только одна Марфа ухаживала за бедной женщиной. Евдоксия отказывалась есть, только пила кипяченую воду, а Марфа таскала практически её на себе до бани, где и мыла её тоже она. Что же касается Николая Феофановича, то с неделю он молчал, был задумчив, а потом, как и прежде, в привычном своем ритме стал занимался делами. Как будто он не хотел, чтобы кто увидел или узнал о его слабости и каждый раз, заходя в дом, видя, что его супруга все так же в постели, называл его различными паскудными словами, как бы мстя ей за то, что он не может так же позволить себе оплакивать сына. Кроме Спириродона у него еще оставалось трое живых сыновей, и смерть одного он принял как данность, а не траур. В его мире все было просто, незамысловато, так как удобно только ему самому, как он привык. Уже к маю стала вставать с постели и Евдоксия и то, только потому, что её супруг каждый день читал ей мораль, а однажды даже пригласил отца Алексия. Тот читал ей нравоучения, что, дескать, нельзя печалиться о смерти, ибо это начало новой жизни, и не забывал, конечно, что она, женщина, грешная, за то, что бросила свою семью в трудный час, попадет обязательно в геенну огненную. Впрочем, к этому уже привыкли все женщины в Серапионово. А с приходом весны Николай Феофанович с внуком Никитой и внучкой Фотинией стали пропадать целый день на земле, чтобы успеть посеять свою делянку. С ними, как только с постели поднялась свекровь, стала ходить и Марфа, молча выполняя приказы свекра и её пасынка.

Несмотря на тяжелый труд, соленый пот, стекающий прямо в глаза, иногда, в моменты отдыха, она садилась на расстеленный холщевый мешок, закрывала глаза и жадно вдыхала теплый аромат земли, трав и пряно-сладкий запах полевых цветов, доносившийся с соседнего луга. Жужжание насекомых и их стрекочущий звук крыльев, пение птиц погружал в такую безмятежность, что казалось, она уже не тут, а в каком-то другом, лучшем месте, где не существует не свекра, ни её пасынка, ни этой жизни.

Приезжая с поля, Марфа всегда спешила помочь свекрови накрыть стол, а после ужина накормить скотину, подоить корову, замесить на завтра тесто и постирать кое-какое белье, если была в этот день затоплена баня. Жизнь со всеми ежедневными заботами бежала и не оставляла места для переживаний и мечтаний.

Поздней осенью Серапионово неожиданно забурлило как кипящий котел. Вернулся из госпиталя солдат Афанасий Волков без обеих ног и правой руки. Привезла его супруга, Пелагея, вместе со своим свекром. Пока они ехали на своей двуколке через все село, из домов выходили бабы с ребятишками, крестились и плакали, кто от радости, что тот живой, кто от горя, что безногий. Плакала и Марфа, видя, как медленно проезжает двуколка с лежачим Афанасием, а по правую сторону под уздцы вел лошадь его седой отец, не глядя ни на кого. Семью Волковых Марфа любила, особенно уважала Афанасия и его отца Петра Степановича. Мужчины не разбрасывались словами, всегда были заняты делом у себя в хозяйстве, не таскали за косы своих жен и не обижали попросту их, никогда не отказывали никому в помощи, если кто-то их просил. Однажды, видя, как Николай Феофанович повалил Марфу на землю и стал бить её кулаками по спине, за то, что разбила десяток собранных в лопухах яиц, проходящий мимо Афанасий не смог этого вытерпеть. Он кинулся к её свекру, отбросил его в сторону и пытался его вразумить словом, объясняя, как дитю, что грех подымать руки на женщину. Пыхтя от злости, свекор только сверлил его глазами, так как совладать с такой силой как у Афанасия, было никак нельзя. Немного присмирев, Николай Феофанович все-таки ушел в дом, громко хлопнув калиткой ворот, оставив ревущую Марфу вместе с Волковым, а тот ничего не сказав, пошел дальше, как ни в чем не бывало. Эту сцену из жизни Марфа видела и сейчас перед глазами и не могла поверить, что тот самый могучий мужик проезжал на двуколке словно ребенок, завернутый в серую шинель, а под ней не было ни правой, ни левой ноги. Жена Волкова, Пелагея, шла с другой стороны двуколки, держась одной рукой за деревянную жердь, и только изредка поглядывая на мужа, как бы проверяя, жив он или нет, она опускала заплаканные глаза в землю и шла, не замечая людей. Марфа провожала взглядом эту троицу, пока она вовсе не исчезла за поворотом на соседнюю улицу и стояла еще так пока не услышала слова Николая Феофановича.

– Покарал, господь бог, его,– произнес с явным удовлетворением в голосе, свекор.

Евдоксия открестилась от слов мужа и смахнула слезу с глаз, вспомнив о своем убитом сыне. Марфа упрекающее посмотрела на свекра, но тот, махнув рукой, пошел к воротам, не заметив, что все присутствующие осуждают его поступок.

Вечером, за горячими щами, они сидели привычно за столом, ожидая пока глава семейства возьмет свою ложку и снимет первую пробу. Никто до него не имел право, начинать есть, иначе ждала неминуемая кара, в лучшем случае удар ложкой по лбу. И сейчас все смотрели на Николая Феофановича, который важный, как царь на троне, приглаживал свою седую короткую бороду, попутно громко причмокивая, специально тянул время. Наконец-то он медленно взял свою ложку, оглядел её на предмет чистоты, подведя её к свету, и взяв в другую руку ломоть хлеба, он медленно потянулся к чугунку с горячими щами, и чтобы не пролить ни капли, подставил под ложку хлеб. Когда эта ложка, полная щами, дошла до его рта, все присутствующие услышали аппетитный звук, работающих челюстей главы семейства. Все установились на него, ожидая реакции, и тот, прекрасно это зная, сначала делает недовольный вид, пугая хозяйку дома, и уже после одобрительно кивает. Это означало, что теперь имеет право снять пробу его внук, так как из мужчин после деда он в доме считался старшим. Никита с большой важностью делал ровно то, что делал до него его дед, и, поморщив нос, обычно так же одобрительно кивал, потому что другой реакции, которую показал Николай Феофанович, просто не могло быть. Вот только теперь начинали стучать ложки всех домочадцев, пока чугунок не показывал свое дно, где покоились куски жирного мяса, и тут был свой особенный ритуал. Все разом прекращали есть, и Николай Феофанович, перекрестясь, брал рукой самый лучший кусок мяса и клал себе на хлеб, после этого он снова тянулся к чугунку, чтобы другой хороший кусок отдать внуку, а остальные куски он распределял по старшинству и чаще всего, обделял Марфу, считая, что она его не заслужила. Это каждый раз унижало Марфу, но бороться с этим она не умела и не хотела, а по правде, стала уже и привыкать.

После ужина, первым из-за стола тоже вставал Николай Феофанович, после него его внук, Евдоксия и уж потом и остальные. Это был тоже важный ритуал в семье, который ни в коем случае нельзя было нарушать. По первости Марфа сразу как то встала после свекра, чтобы убрать посуду со стола. На неё сразу уставились испуганные взгляды домашних, а свекор с выпученными глазами вытащил её за ворот на середину избы и стал хлестать лежащим рядом полотенцем. После этого Марфа больше никогда не нарушала этого порядка и тихо терпела эту власть мужчины, который считал в этом доме не меньше, чем богом.

Кроме Спиридона, в семье Маловых было еще трое сыновей: Ермолай, Макар и Терентий. Все трое в свое время ушли жить отдельно, не выдержав власти отца, и только смиренный Спиридон жил с ним, терпя и не отделяясь от него. Самый старший был Ермолай. Он, как и Спиридон, и Макар был призван на фронт и иногда присылал письма, которые адресовал, не отцу, а матери, так как имел большую ссору с ним. В свое время Ермолай решил жениться не на той, которую ему выбрал отец, а на Насте, дочери бедного пьющего рыбака. Разругавшись в пух и в прах, он ушел из дома, нашел священника, который согласился повенчать влюбленных, и стали они жить с женой в худой избушке рыбака своего тестя, где родилось уже немало, как пятеро детей. Со временем к избушке он сумел пристроить сруб, и вырос новый дом, с палисадником и маленькой банькой по-черному. С отцом он здоровался, только если встречались на улице, но друг другу в гости они так и не ходили, ни тот, ни другой.

Был еще Макар. Лебезящий перед отцом первое время, он даже женился на хромой Прасковье по его велению. Все изменилось в раз, когда он застукал своего отца за неприкрытыми развратными действиями в сторону его супруги. Завязалась драка, катались по грязному полу коровника, а Прасковья визжала подле них, как будто её убивают. На следующий день Макар сообщил, что отделяется от отца, а так как работал с женой на общее хозяйство, то и полное право на отдел имеет. Криками и проклятиями он вытребовал свою долю и все-таки на другой день, они собрали свои вещи, и ушли для начала жить у родителей супруги, а потом с помощью брата поставили дом, где теперь живет Прасковья с тремя детьми.

Терентий же был самым младшим из всех братьев. Еще подростком после большой ссоры с отцом он сбежал в город и изредка присылал письма на имя матери и даже высылал немного денег. Ни кем он там работает, ни как он та живет, никто не знал. Этот член семьи, был самым загадочным и его Марфа никогда даже и не видела.

Марфа хорошо знала про эти отношения свекра с его сыновьями, но для неё все еще остался один секрет-это смерть её предшественницы, первой супруги её покойного ныне мужа. Мало кто верил, что Марфа, первая жена Спиридона, вместо того, чтобы со всеми пойти в церковь, пошла в лес, да еще в то время когда не было ни ягод, ни грибов. Не верила в это и она, Марфа, вторая жена покойного Спиридона.

Она часто, когда никого не было в доме, открывала сундук, рассматривала вещи своей предшественницы и замечала, что у неё были богатые вещи: красивый расписной гребень, яркие алые бусы, расписные платки на все случаи жизни, сарафаны и юбки остались ни разу не ношенные. Трогать это все запрещалось, под страхом смерти, а почему ей не объясняли. Нельзя и все. Запрещал это свекор, а его слово в доме – закон.

Уже в начале 1916 года снова пришла горькая весть с фронта, погиб Макар. Евдоксия снова слегла в постель, отказываясь, теперь и есть, и пить, а Николай Феофанович вдруг неожиданно стал задумчивым, растерянным, как будто ушел в себя.

После поминок Прасковья, жена Макара, в черном платке ходила по дому и выла, как дикий зверь, что, в конце концов, детей пришлось забрать на какое-то время её сестре. А потом Прасковья и вовсе пришла в дом Маловых и стала просить Никлая Феофановича дать ей денег, чтобы отправить одиннадцатилетнего парня в город на заработки. Жадный свекор смотрел с неприкрытым отвращением на скорбящую женщину и ждал, пока она устанет выть и уйдет восвояси. Но Прасковья, хоть и была хромая, не была глупа. Поняв, что свекор не хочет ей помогать с деньгами, она встала, раскинув руки в стороны, и стала кричать:

– Всем расскажу, что с Марфой было! Всем! Не уйдешь от кары божьей!

– Уймись, дура, – грубо отвечал он ей.

– Не веришь? Вот сейчас и пойду и доложу всё властям! Я все видела! Все!

– Иди, дура, может, за клевету тебя посадят. Посидишь – остынешь.

Прасковья плюнула ему под ноги и резко развернувшись, ушла в сторону своего дома. Николай Феофанович еще, какое-то время смотрел ей вслед, чтобы убедиться, что неразумная невестка и правда не пойдет к местным представителям власти. Потом обратился к Марфе:

– Ты, завтра, этой убогой, пирога гречневого снеси и шматок сала, чтоб уж не сдохла.

Марфа покорно кивнула, а на следующий день, утопая в снегу по колено на заваленной, после ночной метели, улице, она шла к дому Прасковьи, который находился на краю села. Пробравшись сквозь сугробы, она дошла до калитки палисадника и увидела, как лопатой орудует сын Прасковьи, одиннадцати лет Петя, чистя крыльцо. Заметив её, он, пыхтя, весь раскрасневшийся от натуги, поднял на неё глаза и поздоровался:

– Здравствуйте, а вы к мамке?

Марфа, переводя дух от сложной дороги, ответила:

– К ней, родимый, только, как и пробраться к вам не знаю.

– Не успеваю я один, теть, в доме только бабы остались. Вот двор почистил, теперь тут тропинку пытаюсь расчистить до дома, – с сожалением в голосе, как взрослый, ответил паренек.

Переведя дух, Марфа как и прежде, утопая в снегу стала пробираться к крыльцу дома. Дойдя до него, она посмотрела на парня, улыбнулась ему и вошла наконец-то в сени. Её сразу укутал пар с мороза и запах овчины смешанных с сеном. Привыкнув к темноте, она открыла дверь в избу и вошла, немного щурясь от света, исходящего от растопленной печки. Пятнадцатилетняя Анфиса, старшая дочь Прасковьи, в это время разбивала кочергой сгоревшие дрова на угли, чтобы быстрее поставить чугунок с кашей. По правую сторону от неё, за плетью заблеяли ягнята, которых оставили зимовать тут. Видя, Марфу, она поставила кочергу рядом и крикнула мать:

– К тебе пришли, мамань! – и как ни в чем не бывало, принялась делать, то, что делала до этого, попутно прицыкивая ягнятам, чтобы те успокоились.

Марфа сняла пуховый платок с головы и неспешно прошла за печь, на вторую половину избы. За столом сидела во всем черном Прасковья и смотрела на неё красными от слез глазами.

– Зачем старик тебя послал? – спросила она, высмаркивая с платочек.

Марфа встала перед ней, достала из под овчинного тулупа сверток, и положила на стол:

– Вот, прислал. Не обижайся.

Прасковья, потянулась белой, как молоко, рукой к свертку, развернула его, и увидел гречневый пирог и шмат белого сала, усмехнулась:

– Чтоб он сдох.

С этими словами Прасковья встала из-за стола и пошла, пошатываясь к буфету. Что-то нервно ища, она попутно роняла какие-то пуговицы, нитки, а найдя, вытащила, подняла над собой и Марфа смогла разглядеть письмо.

– Вот, передашь. Сын его последнее письмо прислал. Пусть все читает, там Макарушка все о нем написал.

Она с размаху вложила в руку Марфы письмо и ушла снова за стол, где вертя шмат сала и разглядывая его, стала причитать:

– На внука денег пожалел. На сына денег жалел. Только на девиц всю жизнь тратил. Ты лучше спроси, куда невестка его делась, тезка твоя. Не знаешь? Да утопла она. Давно уже по селу шепчутся, а ты и не знаешь. Понятное дело, почему утопла. Ты на Никитку то посмотри, он на Спиридона то похож?

– Ну, хватит, Прасковья! – оборвала её резко Марфа,– Ты свои грязные сплетни оставь себе! Я к тебе с миром пришла, а не грязь эту слушать. Ты уж прости, но я пойду. Прощай!

С письмом в руке, она развернулась к выходу и быстро вышла из дома, попрощавшись на крыльце с Петей. Марфа шла вся не своя, от слов Прасковьи. Хоть и не верила она ей, но слухи и правда ходили, что Никита был рожден не от Спиридона, а от Николая Феофановича. Марфа остановилась, набрала снега в ладонь и вытерла им лицо. Не хотелось в это верить! Не хотелось!

Дома её ждала больная Евдоксия, которая охала в постели, прикладывая мокрое полотенце к голове. Фотиния периодически забирала это полотенце, смачивала в ведре с водой и снова отдавала бабке.

– Ела? – первым делом спросила Марфа Фотинию.

– Нет, отказывается,– с отчаянным вздохом ответила девочка.

– Да я про тебя, Фотя, а с бабушкой мы разберемся, – снимая платок с головы, произнесла Марфа.

Фотя встала со стула, что стоял возле кровати больной Евдоксии, и, пройдя мимо Марфы, ответила:

– Ели, дед заставил.

Марфа тем временем вытащила письмо и, посмотрев на больную женщину, спрятала его в печную полку до прихода свекра.

– Вы, мама, хоть ложечку съешьте, – уговаривала Марфа свекровь, доставая теплый чугунок с кашей из печки, – Вы бы поправились, а там война закончиться и Ермолай придет. Гулять еще будем!

Евдоксия только тяжело вздохнула на её слова и убрала с лица полотенце:

– Смочи, горю вся.

Марфа послушно забрала у неё полотенце и смочив его в ведре, сама положила ей обратно на лоб. Посмотрев внимательно на старую женщину, она спросила:

– Федя то где?

Евдоксия тяжело вдохнула, потом громко сглотнув слюну, ответила:

– С Фиской вроде на задний двор убежали.

– Не заболел бы…,– рассуждала вслух Марфа, обеспокоившись о сыне.

Евдоксия ничего не ответила и, отойдя к окну, Марфа задумалась, отдавать письмо свекру или нет. Не устроил бы побоище после его прочтения, а ей как "гонцу с плохой вестью" попадет больше всех. Она вздохнула: "Ну, сколько можно его бояться?".

И все же, когда в дом вошел свекор с Никитой, после возвращения из леса, она отдала письмо. Делала это дрожащей рукой, а он смотрел на неё так, как смотрят на умалишенных, и, забрав, ушел во двор, откуда пришел только час спустя и вел себя, на редкость, как обычно. Прошел после этого день, два, месяц, но Николай Феофанович не давал виду, что в письме было что то, что могло его тронуть или хоть как то задеть. Возможно, Прасковья ошиблась? Все-таки женщина прибывает в горе и не совсем адекватно себя ведет, ей можно все простить.

В начале марта с постели поднялась Евдоксия. Она, как и прежде суетилась по дому, пытаясь создать уют и чистоту. Выстирала все кружевные занавески и половики, выбелила печь, оскоблила до нового дерева дощатые полы, и все это делала молча, как будто она и не лежала в постели несколько месяцев и не говорила, что умирает. Какая она все-таки светлая женщина. Марфа смотрела на неё с восхищением и понимала, как сильно они отличаются, ведь в ней самой давно произошли перемены, и обратного пути нет. Она как обычно ходила со всеми вместе в церковь, делая вид, что слушает отца Алексия, который всех грозился покарать, а в особенности женщин, но мыслями была далеко от этого места. В последнее время именно женщин приходило все меньше и меньше на его проповеди, так как многие, теряя на войне своих сыновей, отцов и мужей, не могли слушать спокойно этого "святого" самодура. Впрочем, семьи Волковых и Силантьевых тоже не было давно в церкви и видимо возвращаться туда были не намерены.

Однажды, в конце уже марта, Марфа проходила мимо двора Волковых и заметила, что младший брат Афанасия разговаривает с каким-то незнакомцем. При видя её, незнакомец быстро скрылся за воротами, а Денис Волков кивнув в знак приветствия Марфе, тоже поспешно удалился. Это так заинтересовало её, что обратной дорогой она решила пройтись там же, но ворота были наглухо закрыты, а окна были все занавешены, и не было уже видно уже никого. Через день Марфа снова шла мимо дома Волковых по пути к вдове Прасковье, чтобы отнести от свекра гостинец в виде каравая хлеба и рыбного пирога. Как только она сравнялась с волковским домом, кто-то её окликнул и Марфа, остановившись, повернула голову в сторону голоса. На неё смотрел загадочно Денис Волков, немного нервничая и озираясь по сторонам, он дал рукой знак, чтобы она подошла. Марфа медленно с недоверием подошла к восемнадцатилетнему парню:

– Здравствуй, Денис Петрович, – поздоровалась она с ним.

– Марфа Петровна…,– он замялся, – Вы идете к Прасковье Григорьевне?

– К ней…,– ответила Марфа.

– Вы сможете передать ей весточку от нас?

– От Волковых?– она явно не понимала, чего от неё хотят.

Денис вытащил из нагрудного кармана маленький клочок бумаги и протянул его Марфе:

– Передайте это Прасковье Григорьевне, скажите от Удальцова. Прошу, только не смотрите, что там.

Парень был явно смущен, но Марфа была не меньше поражена таким доверием. Она взяла в руки клочок и спрятала в карман кофты. Денис еще раз посмотрел по сторонам:

– Ну, идите, Марфа Петровна. Мы вам очень благодарны.

Всю дорогу до Прасковьи, Марфа шла со странным ощущением, что ей доверили, что-то важное, что должно знать только узкий круг людей. Но почему доверили ей? Разве они мог ли заранее знать, что она не раскроет бумагу и не прочитает её? Нет, просто он знает, что она не грамотная и ничего не сможет понять в этой записке. Войдя во двор к Маловой, она застала Прасковью, когда та выходила из курятника, выгоняя метлой огромного рыжего кота.

– Вот, бес, наладился яйца воровать!– увидав Марфу, оправдывалась Прасковья.

Марфа, пока не забыла, протянула ей клочок бумаги:

– Здравствуй, Прасковья. Это передали тебе, сказали от Удальцова.

Женщина с недоверием посмотрела на неё, но все-таки протянула свою ладонь, чтобы забрать бумагу:

– Вот как, через тебя…,– рассуждала она вслух.

Марфа пожала плечами и тут же протянула корзину, где лежал хлеб и пирог:

– А это от нас, гостинец.

Прасковья горько ухмыльнулась:

– Черт пытается меня умаслить. Каждую неделю тебя ко мне подсылает.

– Ты, Прасковья, не забывай, родители уже старые люди и тоже двух сыновей на войне потеряли, – пыталась поставить её на место Марфа.

– А ты сильно за них не заступайся, мало знаешь,– обиженно ответила Прасковья, забрав все-таки из её рук корзину, – Ты больше к Волковым не ходи, не твое это дело. И людям не болтай. Народ у нас злой, напридумает лишнего.

Марфа обиженно поджала губы:

– Никогда сплетен не распускала. Пойду я, Прасковья.

Этой ночью Марфа спала беспокойно – ей снился странный сон. Она шла по бескрайнему ржаному полю, рукой задевая их колосья, чувствуя, как сбивает с них росу, а над ней необычайное небо во всполохах и цветами такими разными, которых она и на яву не видела. Идет в одной ночной рубашке босиком и не холодно ей и не жарко, а в душе какая-то тревога и смотрит она по сторонам, все пытается понять, что не так, а вокруг кроме неё никого и птицы не поют и звуков привычных не слышно. Вдруг впереди неё в небе она замечает, как засветились ярко семь звезд и стали они двигаться, и не просто двигаются, а летят через весь небосклон, освещая все вокруг. Марфа встала на месте, чтобы получше разглядеть это мистическое зрелище и никак не могла понять, что это за звезды такие и звезды ли. А звезды все двигались и уже приближались к горизонту, как неожиданно яркая вспышка ослепила женщину, и, закрыв ладонями глаза, она осознала, что свет настолько яркий, что даже через закрытые веки, он её ослеплял и жег глаза. Она хотела закричать, но жар достиг и её гортани, и она проснулась от собственного крика в полной темноте в своей постели.

– Мама, мамочка…, – услышала она плач трехлетнего Феди, который спал вместе с ней и видимо проснулся от её крика.

Марфа, отойдя от сна, повернулась на бок и обняла сына, поцеловав его макушку, чтобы тот успокоился, произнесла:

– Все хорошо, просто дурной сон. Ты спи, я рядом.

Сама она уже не могла уснуть. Марфа все смотрела в потолок и пыталась разгадать, к чему мог присниться такой сон. Сердце её так быстро стучало и озноб бил её тело. На соседней постели завозилась, кряхтя, Евдоксия, видимо крик разбудил и её. Она встала, еле слышно, подошла к Марфе:

– Ты, чего, голуба? Заболела что ли?

– Все хорошо, мама, просто дурной сон, – попыталась успокоить её Марфа, не отрывая взгляда от потолка.

– Ох, беда-беда…,– Евдоксия, покачав головой, прошла обратно на цыпочках к себе на постель, но, как и Марфа уснуть больше не смогла.

Глава 2

2. Кикимора.

А время летело, летели дни, недели, месяцы. Сменялась весна летом, лето осенью, а осень зимой. Наступил год 1917, и в стране скоро случилась Февральская революция. Пока какие-то перемены происходили в Петрограде, разделяя страну на до и после, в селе Серапионово оставалось все по-прежнему.

Уже весной в село стали возвращаться с войны солдаты, те, кто осмелился покинуть после революции службу. Больные, голодные и раненые мужчины приходили в свои родные дома, где их ждали чаще всего голодные жены и дети. Превозмогая боль душевную и физическую, они меняли свои винтовки на плуг и соху, чтобы успеть засеять свои земли и спасти от не минуемого голода свою семью. С фронта вернулся и старший сын Маловых, Ермолай. Гуляли в честь его прибытия всем селом, как свадьбу, три дня. Счастливая Настя не отходила от мужа далеко, каждый раз плача возле него и целуя его не бритые щеки.

Марфа даже завидовала этой женщине, ведь так любить, не каждому дано, как ей, Насте. Но больше расстраивало, что видя, как у некоторых возвращаются отцы, её сын Федя стал спрашивать, а где и его. Сказать правду не хватало ей смелости, но хуже, если кто-то другой скажет за неё. И тогда, выйдя с сыном вечером во двор, когда на небе стали появляется первые звезды, она рукой показала на небо и спросила:

– Ты видишь звезды?

Федя внимательно пригляделся:

– Вижу.

– Найди самую яркую звезду, – попросила Марфа.

Федя еще внимательнее пригляделся, потом поднял свою детскую ручку и показал куда-то в небо:

– Вон яркая!

Марфа глубоко вздохнула, и, преодолев эмоции, которые её начинали захлестывать, она сказала:

– Теперь папа живет на этой звезде. Он смотрит оттуда и видит тебя.

Мальчик, не отрывая взгляда от неба, спросил:

– А как же мы? Он нас заберет?

– Когда-нибудь …но надеюсь не скоро…, – у Марфы встал ком в горле от слез.

– Мама! Почему он там?

– Так получилось, сынок, так получилось…, – а слезы уже стекали и капали с подбородка.

– Его убили, как дядю Макара?– вдруг неожиданно спросил Федя.

Марфа вытерла слезы со щеки и ответила:

– Да, сынок, он пал как герой. Гордись им и помни.

Это был странный разговор, между ней и сыном, который в силу возраста даже не помнил лица своего отца. Он не воспринимал еще эту новость как трагедию жизни, оттого так спокойно он реагировал на её слова, а уже перед сном спросил, может ли он махать рукой отцу тут с земли, чтобы тот увидел.

– Конечно можно…, – ответила Марфа и всю ночь она, молча, плакала, вытирая слезы с лица и сдерживая всхлипы.

Наутро она делала вид, что все хорошо. Помогала Евдоксии, которая немного расцвела с приходом сына с войны. Убирались в доме и на дворе, пока с улицы не стали доноситься звуки брани. Они все нарастали и нарастали, и было уже четче слышно как ругаются двое вернувшихся солдата: Родион Завалихин и Степан Силантьев. Марфа тихонечко навалилась на ворота и стала подсматривать в щель, чтобы рассмотреть ссорившихся. Родион махал руками в воздухе, объясняя, как довели страну всякие коммунисты, эсеры и другие бунтовщики до этой нищеты и безысходности. Степан был не согласен, но руки держал в кармане и спокойно отвечал, что довели страну царь и его немецкая супруга, а коммунистов не трогай, они такие же, как и мы. Оба все экспрессивнее начинали доказывать друг другу свою правоту, пока все это время, более спокойный Степан, внезапно не ударил в челюсть Родиона. Увидев это, Марфа ахнула и отошла от ворот, но еще можно было услышать, как двое мужчин ругаются, а потом началась драка. На этот шум выбежала соседняя собака, которая бегала вокруг мужчин и громко лаяла, как будто подначивая их. Марфа не выдержав, тоже выбежала из калитки ворот и, встав поодаль от драчунов, закричала:

– Да что же вы делаете! Ведь вы оба воевали! Как вам не стыдно! Прекратите это немедленно! Караул, люди! Ну, помогите же их разнять!

Как назло на улицах села никого больше не было, или они просто наблюдали эту картину из своих окон. Отчаявшись, Марфа побежала во двор, где стояла полное ведро воды для кур. Она схватила его и понеслась к мужчинам. Как только драчунов окатило с головы до ног холодной водой, они отцепились друг от друга и бешенными глазами теперь смотрели на женщину с ведром.

– И не стыдно вам, бесстыдники? Не навоевались?

– Уйди, Марфа, от греха подальше, – пыхтя, ответил ей Родион,– Не твое это дело…

– Ах, не моё! Вот принесу я еще ведро да опять окачу тебя, чтоб знал!– предупредила Марфа и для убедительности подняла пустое ведро перед собой и потрясла его.

Степан устало улыбнулся женщине и ответил:

– Уходим мы, Марфа, уж извини за это представление. И, правда, не навоевались…

Он поднял с земли фуражку и, стряхнув с неё грязь и пыль, пошел в сторону своего дома. Родион, сверля его глазами, плюнул себе под ноги и пошел в противоположную, не попрощавшись с Марфой.

Женщина так и осталась стоять на дороге с пустым ведром, пока из калитки ворот её не окликнула Евдоксия. Она стояла, высунувши только голову из калитки, как будто боялась, что её кто-то увидит.

– Ну чего ты, родная, делаешь? – спросила она, когда молодая женщина уже подошла к ней,– Ведь люди видят, чего подумают?

– А что они могут подумать? – непонимающе спросила Марфа, заходя в калитку.

– Подумают скверное, а нам потом краснеть.

– Мама, они из-за политики поссорились! – воскликнула Марфа,– А вы что подумали?

– Я-то правильно подумала, а вот соседи иное могут. Сидела бы тихо, не высовывалась. Ну чего ты вдруг полезла!– в голосе, обычно тихой женщины, звучали сердитые нотки.

Марфа поставила пустое ведро рядом с крыльцом и ответила:

– Чего теперь об этом говорить?

Евдоксия посмотрела молодой женщине прямо в глаза:

– Иди в дом за сыном присмотри, я там чугунок с горячей водой оставила.

Спорить со свекровью Марфа не стала и послушно ушла в дом, где Федор спокойно играл с кошкой.

Вечером, когда уже стемнело, все стали готовиться к ужину. Марфа с Фотей накрывали стол: принесли чугунок картошки, чугунок со щами и миску с хлебом и луком. И вроде все готово и надо всем сесть за стол, а Федя куда то пропал. Марфа поначалу растерялась, стала его звать, вышла в сени и видит, как её сын стоит и с кем то разговаривает.

– Сыночек, а ты с кем разговариваешь? – испугано спросила его Марфа, пытаясь разглядеть в полутьме хоть кого-нибудь.

Федя повернул к ней голову и так радостно ответил:

– Ну, ты что, мама, папа же вернулся! Он по нам так скучал!

По спине у Марфы пробежал холодок. Она схватила сына за руку и потянула в избу.

– Мама! Мама! Папа же вернулся!

Марфа ничего не могла на это ответить, а свекор, услышав, встал из-за стола и быстрым шагом пошел в сени, по пути схватив кочергу. Его не было с минуты две, а когда вошел обратно в избу, сел на лавку рядом, поставил около себя кочергу и сказал:

– Завтра отца Алексия позвать надо. Пусть дом осветит. Нечисть в доме разыгралась.

У Марфы от страха по телу бегали мурашки и ночь она потом заснуть не могла, все чудились ей шаги и вздохи. А утром, когда в дом вошел отец Алексий, она кошкой вылетела во двор и, дыша всей грудью теплый весенний воздух, пыталась занять себя чем угодно, лишь не попадаться этому батюшке на глаза. После того как он ушел, к Марфе подошла Евдоксия и тихо попросила:

– Сходи, родная, к Ершихи, попроси трав, чтоб дом окурить от нечисти. Она знает какие,– а сама в руки сует ей маленький сверток, в котором чувствуется прохлада сала.

– Схожу, только страшно как то после батюшки.

– А ты, родная, делай, как говорят.

Марфа не стала спорить, тем более в доме была напряженная атмосфера, и хотелось меньше всего видеть сейчас тяжелый взгляд свекра. Она обошла дом и огородами пошла в сторону леса, где прямо у болота стояла маленькая изба не старой еще женщины, которую все знали как Ершиха. Этот дом, когда то был брошенной баней, в которой в своё время поселилась семья бродячих нищих и осталась в ней жить навсегда, занимаясь знахарством и колдовством. Все кроме самой Ершихи давно померли, а она продолжила дело своей матери и бабки. Она спасла немало душ и так же немало загубила неродившихся младенцев. Сама Марфа ходила к ней только раз и то только за лекарством от поноса для сына и впечатление у неё остались от Ершихи, не самые лучшие.

Уже дойдя до развилки можно было услышать дружный хор лягушек, издаваемый из болот, а сам воздух тяжелел с каждым вдохом. Все вокруг как будто было сосредоточено на нежданном госте, и следило за Марфой из-за каждого куста и дерева невидимыми глазами. Обычно у всех таких мест есть какое-нибудь название, как, например, Чертово болото или Поганое место и все в таком духе. Даже имелось несколько легенд на этот случай, что когда то во времена еще Екатерины второй в этом болоте утопил свой золотой сундук с краденным добром разбойник Филька Самородок. Гнали его по этим лесам, как дикого зверя, а он, чуя свою гибель, утопил сундук и сам утопился. Многие этот сундук искали, то так и не нашли, кроме пары монет, и то, это тоже стало легендой. Была еще одна легенда про богатую крестьянскую дочь Пелагею. Семья её была богатая и дочерей было четверо и решили они однажды выдать замуж свою старшую дочь за такого же зажиточного крестьянского сына, чтобы и других побыстрее выдать. Вот только на другой день свадьбы невеста сбежала и утопилась прямо в этом болоте, и нашли её платок у того места на следующий день, а тело так и осталось на дне. Шла молва, что любила она пастуха Игната, а его за день до свадьбы убили и тело сбросили в болото, а не состоявшая невеста решила вслед за ним уйти. Много легенд ходило об этом болоте, но в Серапионово название этому месту никак не давали – болото оно и есть болото.

И вот, не доходя самой воды, надо было снова свернуть налево, пройти по узкой илистой тропинке, которая шла до самого дома Ершихи. Деревья тут росли малорослые, скрученные и почти всегда мертвые, от этого всем, идущим по этой тропе казалось, что они попали в потусторонний мир и тропа эта ведет не меньше чем к избе ведьме, а деревья тянуться своими голыми ветвями и попытаются при удобном случае их схватят в свои смертельные объятья. Впрочем, Ершиха немало напоминала ведьму. Ей было только сорок лет, и она имела стройный стан, любила носить на голове яркие цветастые с бахромой платки, как цыганка, а её карие глаза, были такие жгучие, что многие молодые парни не могли потом уснуть ночами, не вспоминая их.

Подходя все ближе и ближе к её дому, у Марфы начинался озноб, и забегали мурашки под кожей. Она часто озиралась то на лес, то на болото, спотыкаясь и два раза чуть не уронив сверток с салом. Воображение рисовало, что за ней как будто кто-то следит и преследует. Так сильно хотелось отсюда сбежать, что Марфа прибавила шаг, чтобы хотя бы поскорее добраться до дома Ершихи.

У дома её встретил не привычный лай собаки, как это обычно принято в Серапионово, потому что знахарка её и не держала, за то с низкого бревенчатого забора на неё уставились два ярко желтых светящихся глаза огромного и упитанного камышового кота. Прошипев на нежданную гостью, он спрыгнул с забора и одним прыжком скрылся в камышах, оставив Марфу одну. Перекрестившись, она прошла к двери и неуверенно постучав, сделала два шага назад, в ожидании хозяйки дома. Дверь быстро и неожиданно отворилась и на пороге стояла сама Ершиха, немного растрепанная, как будто только встала с постели. Её черная коса свисала до самых бедер и при разыгравшемся воображении, можно было подумать, что она живая, словно змея и вот-вот броситься на гостя и смертельно ужалит. Оглядев гостью своими жгучими каре-желтыми глазами, Ершиха отворила дверь шире и кивнула в сторону избы, в знак, чтобы та заходила вовнутрь. Марфа неуверенно сделал шаг вперед, еще раз посмотрела по сторонам и вошла все-таки в дом знахарки. Её сразу окутал пряный запах полевых цветов, сена и свежего хлеба. Так странно было, с виду изба был маленькой, как и все бани, но внутри он был больше и просторнее. "Точно ведьма!": подумала про себя Марфа, оглядывая дом. Видимо Ершиха сегодня пекла хлеб, потому что на столе стоял, покрытый льняным полотенцем, каравай ржаного хлеба, а на буфете еще не отправленный в печь пирог с дырочкой в тесте посередине.

– Чего пришла? – послышался сзади резкий тон Ершихи, после того как она громко хлопнула дверью.

Марфа обернулась к ней и растеряно ответила:

– Меня послали к тебе за травой от злых духов.

Ершиха странно улыбнулась, как будто только и ждала этого:

– Чего принесла?– и кивнула в сторону свертка с салом в руках Марфы.

Марфа протянула этот сверток знахарке и та, схватив его, сразу пошла в сторону трав, которые висели привязанные на веревку, протянутой от печи до стены. Ершиха понюхала сверток, развернула его и положила на стол рядом, а сама, подняв нос к верху, стала присматриваться к траве, какую бы дать.

– Сын его видел?– не оборачиваясь, спросила неожиданно Ершиха.

Марфа сначала открыла рот, но как будто слова проглотила, и громко сглотнув, все-таки ответила:

– Я не знаю.

– Видел. Все дети их видят, – и, набрав пучки пахучей полыни, зверобоя и чертополоха, добавила,– Сегодня.

Она всунула пучки трав в руки Марфы, дрожащей от озноба, и быстро отошла к окну:

– Иди и не оборачивайся. Духи рядом бродят.

Марфа смотрела на её спину испуганными глазами и медленно стала отходить к выходу.

– Да не в доме они!– вдруг крикнула, не оборачиваясь, Ершиха.

Марфа тихо поблагодарила знахарку и вылетела, как ошпаренная, из дома, идя быстрым шагом по той же тропинке, по которой она сюда пришла. Прижимая пучки пахучих трав к своей груди, Марфа смотрела себе по ноги быстрым шагом шла к заветному повороту, не озираясь по сторонам. Вокруг все как будто замерло, даже лягушки не голосят, а только шумел рогоз, от слабого неожиданно налетевшего ветра. Марфа левым ухом неожиданно уловила шуршание со стороны болота, потом – бултых! Видимо лягушка прыгнула в воду. Сердце забилось быстрее, а Марфа все идет вперед и смотрит, только на дорожку, не оглядываясь. Из камышей вдруг сорвалась, какая-то неведомая птица и полетела, шумно свистя в воздухе крыльями. Марфа сильнее прижала пучки трав в груди, и, не оглядываясь, смотрела только на дорожку. Снова шуршание в камышах и ветер шумит в них, как будто разговаривает, а потом снова – бултых! "Ну, распрыгались дружно лягушки, до обморока доведут!": подумала Марфа и с радостью осознала, что впереди уже показался поворот в лес. Вот шаг, еще шаг, еще немного и она вывернет и этого проклятого места, как вдруг позади она услышала негромко голос:

– Стой!

Марфа и не думала останавливаться, это все ветер играет с её сознанием, не больше этого. Но позади со стороны болота снова раздался уже чуть громче голос:

– Стой!

У Марфы задрожали руки и холод по спине. Не уж то духи! Не оборачиваться, только не оборачиваться!

– Стой!

Голос был ближе, и от этого Марфа не удержалась и резко обернулась на него, смотрит вокруг – никого! " Что за чертовщина?": подумала она и опять повернула в сторону леса. Успев сделать пару шагов как снова голос сзади:

– Стой, Марфа!

Марфа вся обомлела от страха. Голос был ей не знаком, и от этого стало еще жутко. Она снова обернулась назад и дрожавшим голосом спросила:

– Кто это? Не узнаю по голосу.

Вокруг тишина, только рогоз шумит от усилившегося ветра. Сердце Марфа застучало громко: бух-бух, вот-вот вырвется и груди:

– Ну, покажись уже, чего в прятки со мной играешь! – кричит Марфа, сама не узнавая свой голос.

В камышах снова послышалось шуршание, только теперь кто-то шел в её сторону, раздвигая рукой высокий рогоз. Марфа внимательнее стала приглядываться к выходящей фигуре, она была явно женской.

– Ты кто? Не узнаю, – снова спрашивает Марфа незнакомку.

Фигура полностью вышла из-за рогоза и перед Марфой стояла девушка, лицо которой не возможно было разглядеть. На ней был красный из жаккардовой ткани сарафан, с фиолетовым шелковым поясом, белая с кружевными манжетами рубашка, а на голове фиолетовый расшитый золотом повойник, поверх которого красовался фиолетовый шелковый платок, заколотый на кромку. Она была настолько нереальной, что Марфа задумалась, не сошла ли она с ума. Марфа внимательно всматривалась в её лицо, но так и не узнавала кто это, а женщина смотрела прямо на неё и как будто даже открывала рот, но ничего не говорила. Может она говорит тихо? Марфа сделала два шага к фигуре и та протянула ей свою руку, с губ женщины все-таки сорвались слова:

– Помоги мне ребеночка найти.

Её голос был настолько ласков, что Марфе показалось, что он её обнял материнскими руками, и она не смогла этому сопротивляться. Она сделала еще три шага вперед и спросила:

– Как ребеночка зовут?

– Феодосия, – и только сейчас она заметила, что лицо у женщины было белым как снег, а глаза заплаканные и опухшие от слез.

Марфа задумалась, ни в Серапионово ни в Скоморохово таких имен не было, да и одета женщина, как староверка, а в последний раз тут они жили только век назад, пока местный священник их не погнал отсюда и не сжег их дома. Местные иногда говорят об этом тихо, почему то бояться. Может, конечно, и схоронились они, где то не далеко, леса ведь вокруг много, тут часто находят охотники одиночные лесные деревни на две-три избы, но все чаще дома те уже пустуют.

Марфа смотрела на загадочную женщину, и что-то её останавливало, было немного жутко от этого. Женская фигура сделала шаг назад и поманила Марфу рукой:

– Пошли со мной. Она может, ждет меня, а одна я найти её никак не могу. Помоги.

Марфа огляделась еще раз по сторонам, потом снова на женщину:

– Ну, веди меня.

Женщина сразу повернула и быстро скрылась за рогозом, а Марфа медленно стала пробираться за ней. Жесткие стебли хлыстали непокрытые кисти рук, лицо, а под ногами уже чавкало вонючее болото. Марфа все пыталась не потерять из виду женщину и никак не могла понять, как её ребенок попал сюда, ведь все местные женщины чуть ли не с зыбки страшат своих детей болотом, что даже во взрослой жизни без надобности сюда никто не ходит.

– Ну, скорее, скорее, ведь моя доченька где то тут,– пролепетала с ужасом в голосе женщина.

Марфа, одной рукой прижав пучки трав, вторую приложила у рта и крикнула:

– Феодосия! Феодосия! Феодосия!

– Доченька моя родимая, где же ты…,– негромко пролепетала женщина.

– Феодосия!

Марфа пыталась идти за женщиной, чтобы не упустить её из виду, но её фигура все удалялась и удалялась дальше в гущу рогоза, оставляя за собой только шуршание.

– Феодосия! – эхом раздавался голос Марфы, и только мать девочки еле тихо лепетала свои причитания, как будто она и вовсе её не ищет.

– Феодосия!– снова крикнула Марфа и остановилась, слушая свое эхо и пытаясь уловить голос девочки, но она все равно молчала.

– Феодосия!– сделала она еще одну попытку и поняла, что потеряла из виду ту женщину, а сама она стояла в воде по щиколотку в высоком рогозе.

Стало как то тихо и жутко, и слышно только как шумит на ветру рогоз. По телу Марфы пробежал холодок:

– Феодосия! – и снова, зачем то она кричит это имя, но вокруг тишина и рядом никого.

Марфу накрыла грусть и страх одновременно. Что-то было не так. Впереди вдруг всплеск воды, сильнее, чем от выпрыгивающей лягушки. Марфа двинулась осторожно на звук. Лишь бы только не потеряться! Она шла, осторожно ступая по воде и высматривая хоть какое-то движение.

– Доченька моя, где же ты…

Ага, эта женщина тут! Марфа чуть увереннее уже шла на голос, пока не заметила снова эту женщину, которая стояла у открытой воды, так же по щиколотку стоя в иле. Она смотрела вниз и причитала:

– Доченька, где же ты…

В голосе был плач и скорбь, которое брало за душу Марфу и на её глазах у самой появились слезы, которые быстро стали скатываться на подбородок. Когда Марфа подошла к стоящей спиной женщине, она посмотрела в воду, куда, держа одной рукой свой красный платок, смотрела та. Она всматривалась внимательнее и даже сделала вперед шаг и хотела сделать еще один, как вдруг из глубин стали подниматься пузыри, которые выходили сначала по одному, потом их становилось больше, а на поверхности стал появляться различимый силуэт похожий, о боже, на ребенка, на вид не более двух лет! Марфа не могла уже оторвать своего ошеломлённого взгляда от этого зрелища. Она в ужасе наблюдала, как со дна подниматься бледное тельце ребенка в маленьком сарафане как у этой женщины, с кружевными рукавами рубашки. Марфа не могла поверить в происходящее, и ей хотелось сделать еще шаг, чтобы попробовать поймать и воды тело ребенка. Не может такого быть! Это не с ней!

– Помоги, помоги мне её достать моё милое дитя…,– тихо умоляла женщина, не поворачиваясь к ней.

Марфа вопреки её ожиданиями сделала шаг назад и услышала громкое чавканье ила, он как будто вырвал её в реальный мир. Ей стало настолько жутко от происходящего, что на какой-то миг она застыла на месте, пока женщина не стала снова голосить о помощи. Марфа посмотрела вокруг себя и поняла: да ведь её завели в само болото! Ершиха ведь её предупреждала! В Марфе вдруг поднялся такой гнев, что она вдруг накинулась на женщину и стала хлестать её по спине пучками трав, которые дала ей знахарка:

– Ах, ты, болотница, завела меня!– она стегала её со всей дури по спине, а женщина не поворачиваясь дико закричала на все болото, – Убирайся обратно в свое болото! Убирайся, говорю! К черту пошла отсюда!

Марфа и сама не ожидала такого всплеска гнева от себя, но чем дольше она хлестала неизвестную женщину, тем громче становился голос той. Внезапно она резко к ней повернулась лицом и Марфа от страха отпрянула и даже перестала бить её: вместо молодой женщины на неё смотрела глубокая старуха с испещренным морщинами лицом, а вместо глаз всего лишь пустые глазницы из которых вываливались улитки и жирные черные пиявки. Она внезапно протянула свои когтистые коричневые, покрытые водорослями, руки и накинулась на Марфу. Она повалила её и дыша гнилым дыханием ей в лицо, пыталась рвать на ней одежду, больно царап когтями нежную кожу. Сначала Марфа от ужаса вопила на все болото, но сильно сжав в одной руке пучок трав, она со всей дури стала бить тут им по лицу монстру. Оно завопило, оглушая все вокруг, а Марфа не сдаваясь, все тыкала им прямо в незрячие глаза и кричала:

– Пошла к черту! Убирайся к себе в болото!

Хватка неведомого монстра стала ослабевать, когда рядом послышался крик коршуна, охотившегося рядом. Оно вдруг вскочило на ноги, нервно огляделось, издавая клокот и вонючей глотки и одним прыжком прыгнуло в болото, оставив после себя только круги на поверхности воды. Марфа лежала мокрая и раненая, часто дыша и держа в руках, то, что осталось от пучков трав. Она услышала снова крик коршуна, только ближе и от этого почувствовала себя безопаснее. Марфа с трудом встала и пошла в кажуюшиеся ей правильном направление, чтобы выйти из болота. Она глубоко и тяжело дышала, придерживая оторванный рукав рубашки одной рукой, и никак не могла поверить, что с ней только, что произошло. Когда впереди показался просвет, она от счастья ускорила шаг и, выйдя из рогоза на ту самую тропинку, уже не оглядываясь назад, шла только вперед и так до самого дома.

Глава 3

3. Воспоминания.

С ней с детства происходили странные вещи, но она пыталась их забыть, заставляя себя думать, что это все лишь сон. Это началось со смерти её матери, когда та, лежала на смертном одре, прижимая к груди новорожденного младенца. Марфе тогда было всего шесть лет, и она только что потеряла своего любимого отца, а всего три месяца назад почил и её дед, после того, как год харкал кровью. Бабка умерла еще до её рождения, а родителей у матери и вовсе не было, она была сиротой. В тот день, когда умирала её мать и новорожденный брат, Марфа стояла на коленях у её постели и молила бога о выздоровлении той и просила прощения за свои мелкие грехи, которые и грехом назвать было трудно. Она сидела в одной льняной рубашке по щиколотку, без узоров, без кружев, в простой серой рубашке, подаренной еще теткой Авдотьей, сестрой её отца. Поверху на шее висел крестик на темно-серой лоснившееся веревке, который теперь сжимала девочка в своей крохотной ладошке и, часто в слезах, целовала его, ведь видя такие старания, ей не могут не помочь высшие силы. Но у высших сил были свои планы и мать и новорожденного брата, и, издав предсмертный страшный вздох, навсегда перестала дышать и смотрела теперь стеклянными глазами в иной неведомый мир. Но Марфа еще была не готова в это поверить и молилась дальше, еще усерднее, чем прежде, а через несколько минут покинул это мир и родившийся сутки назад некрещеный новорожденный. Тогда Марфа еще и не знала, что и её годовалый брат тоже был уже болен, но пока она послушно молила бога, как и советовала ей перед уходом её тетя Авдотья. Это теперь, вспоминая, она понимала, как жестоко поступили с ней взрослые, оставив одну с умирающей матерью и только рожденным братом. Одну, поставить на колени и просить помощи у высших сил, когда они были все обречены.

Когда Марфа, сидя на коленях, вдруг поняла, что не слышит, как дышит мать, она осторожно встала и заглянула на постель, где та лежала, не реагируя, уставившись стеклянными глазами в потолок. У Марфы все еще дрожали руки от страха и от голода (она не ела все эти мучительные три дня с момента начала родов у матери), она осторожно притронулась до бледной руки матери, которой она все еще держала уже мертвое тело новорожденного, но на прикосновение оно не реагировало. Марфа притронулась еще раз и еще, потом стала трясти мать за плечо, но, увы, все тщетно. Из её рта вырвался отчаянный крик, и она припала к постели, громко рыдая.

В тот момент она не сразу почувствовала чье-то присутствие, только когда на её плечо легла легкая ледяная, как лед, рука. Марфа, все еще всхлипывая, повернула медленно голову и увидела, что рядом с ней кто-то стоит. Это было так странно, ведь она не слышала, чтобы кто-то входил в избу. Марфа встала и повернулась к нежданному гостю, и каково было же её удивление, когда перед собой она увидела высокую беловолосую женщину в белоснежной сорочице с длинными рукавами, с яркими горящими зелеными глазами. Она смотрела мимо девочки на её мертвую мать, одной рукой она держала плетеную корзину, а другой теперь указывала на постель.

–Кто вы?– спросила Марфа дрожащим голосом.

Но женщина не отвечает, она продолжает стоять и показывать рукой на постель. По спине Марфы прошел холод:

– Вы пришли забрать мою маму?

Марфа не понимала, кто эта женщина и почему она молчит. Пока девочка ждала ответа от незнакомки, на постели кто-то зашевелился. Марфа резко оглянулась и заликовала от радости – мама с братиком проснулись и, улыбаясь ей, встает с постели!

– Мама! Мама! – Её молитвы все-таки услышаны! Марфа бросается к ней, пытается её обнять, но она как будто неосязаема. Да что же такое, в самом деле!– Мамочка!

Но женщина медленно встала с постели, обнимая новорожденного сына, грустно улыбается своей дочери и протягивает незнакомке сына. Незнакомка берет его одной рукой, как будто он ничего совсем не весит и так же легко его кладет в свою плетеную корзину. Потом протягивает снова руку и помогает встать женщине с постели, и та легко поддается, все так же грустно улыбаясь.

– Мамочка, кто эта женщина? Мамочка!– Марфа снова рыдала, она пыталась ухватить мать за руку, пыталась до неё дотронуться, но как будто её не ощущала.

А тем временем, взяв её мать за руку, а в другой руке неся корзину с новорожденным, незнакомка пошла к выходу из дома, ничего так ни разу не сказав. Марфа опешила сначала, ничего не понимая, что происходит, и что ей делать, но когда две женщины скрылись за дверью, девочка бросилась за ними вслед на улицу. На безлюдной улице был уже полдень, и была невыносимая июльская жара, от которой пот покрывался испариной уже через несколько секунд. Марфа выскочила на крыльцо и присмотрелась, куда пошла её мать и незнакомка, уловив их на дороге, ведущей к выходу из деревни, девочка кинулась за ними:

– Мамочка, подожди меня, я с тобой!– кричала вслед Марфа.

Мать не обернулась на её крик, она как будто и не слышала её вовсе. Марфа шла за ними, не отводя глаз, по пыльной дороге и вскоре она вышла за пределы деревни, идя в сторону леса.

– Мамочка, я не успеваю!– кричала Марфа, удивляясь, что две фигуры не ускоряя шага, стали быстрее удаляться вперед и как бы быстро девочка не шла, она их все равно не могла догнать.

А дорога уже заводила их в лес, где росли вековые сосны и ели и издавали страшные звуки совы по ночам. Марфа не выпускала из виду свою мать, она все шла за ними, пока две фигуры не повернули в сторону поляны, откуда так вкусно пахло земляникой и полевыми пряными травами и нагретой землей. Они сошли с дороги, и пошли прямо на поляну и при свете яркого солнца их фигуры стали как будто сиять и растворяться в этом свете. Марфа испугалась, что сейчас потеряет из виду свою мать и незнакомку с ней, и ускорила шаг, а потом и вовсе побежала навстречу исчезающим силуэтам.

– Мама, мама! – кричала отчаянно Марфа, но фигуры таяли при свете дня и вскоре совсем исчезли, а девочка бегала еще по поляне до самой ночи, пока без сил не упала в траву и не уснула.

Разбудил её уже рано утром пастух Проша, прямо перед рассветом. Сначала Проша испугался, что девочка мертва, уж больна она была худа и бледна, а потом, узнав в ней Марфу Чернову, попробовал разбудить и проводил её до дома, где уже ждала тетка Авдотья.

Та уже знала о смерти её матери и новорожденного ребенка, готовила их в последний путь, а про Марфу надеялась, что та сбежала и пропадет пропадом, чтобы не досталась ей на воспитание, чтобы не тратить на неё и её приданное. Но когда её привел старый пастух Проша, да при свидетелях, она отчаянно вздохнула и приняла сиротинку в свой дом.

После этого Марфа болела три дня, горела огнем, бредила. Ей все виделась улыбающаяся мама на той самой поляне, пока снова не исчез её силуэт в лучах полуденного солнца. Когда Марфа очнулась, первым делом спросила у тетки, много ли мама набрала ягоды на той поляне. Та сильно удивилась, подумала, что все, девка умом тронулась. Даже сходила к бабке Егошихе, которая жила в их деревне, чтобы та почитала что-нибудь над девчонкой, может, пройдет. Марфа не понимала, почему ей не верят, ведь она сама видела, как мама встала с постели и пошла на поляну, уж точно в это время за ягодой только можно было сходить. Егошиха читала над девочкой молитвы, шептала какие-то заговоры, приговоры, а через три дня плюнула у порога дома Авдотьи и сказала:

– Смерть глазами своими видела, не жить ей теперь долго.

Авдотья не поверила бабке, решила, что та тоже не меньше сошла с ума и прогнала ту с проклятиями, а Марфу с годовалым Ваней она забрала к себе в дом в Скоморохово. А вскоре умер и Ваня, умер от поноса, а девочку превратили в бесплатную работницу в доме Финогеновых. Кроме неё в доме росли еще три дочери Авдотьи и четыре сына, и каждый считал своим долгом унизить Марфу и чем-нибудь обязательно обделить.

Вопреки словам Егошихи, Марфа жила и даже не болела, пережив двух старших детей Авдотьи. Работала с рассвета и до заката, пряча слезы от тетки, чтобы лишний раз не попало от неё и не лишиться куска хлеба. После смерти брата, Марфа часто убегала в свою родную деревню – Гнилуху, в свой родовой дом. Старенькая, покосившаяся изба, покрытая камышом и рогозом крыша, стояла брошенной и пустой – все, что было внутри растаскали соседи, а что получше – Авдотья. Она заходила в свой дом, плакала у порога и ходила и угла в угол, пока однажды её не встретил огромный черный кот. Это было так внезапно, что слезы на глазах у Марфы внезапно высохли, и она часто моргая, пыталась понять, что это за кот и откуда он тут. Он был просто огромен, грязная шерсть стояла дыбом, и грозно смотрел ярко желтыми глазами. Он смотрел прямо на неё, а потом громко и страшно зашипел. У Марфы забегали мурашки под кожей, сделав шаг назад, отступая за порог, а котяра спрыгнул с холодной печи и кинулся в её сторону. Марфа с криками выбежала из дома, больно задев плечом гнилой столб ворот. Выскочив за ворота, она остановилась и развернулась, посмотреть бежит ли за ней еще черный кот. А котяра, выбежав к воротам за ней, встал у того самого гнилого столба, стоял, смотрел прямо в глаза и яростно шипел. У Марфы застучали от внезапного холода зубы, она смотрела на кота и чувствовала, как от него исходит злость и гнев. Постояв еще чуть-чуть, она всплакнула и, опустив глаза в землю, обратно пошла в Скоморохово.

Жить в семье своей тетки Авдотьи было невыносимо. Все время, попрекаемая куском хлеба, лишенная свой теплой постели, Марфа, все-таки пыталась не отчаиваться и ждать, ждать, когда наступит рассвет в этой темной, как темница, жизни.

Её считала глуповатой и юродивой, после того, как она заявила, что видела свою мать после её смерти, особенно любила над этим поглумиться средняя дочь Авдотьи – Фёкла. Ей доставляло особенное удовольствие каждый раз упоминать этот случай и подчеркнуть её сиротство. Но Марфа терпела эти издевательства и научилась молчать о своих встречах с неизведомым. Многое уже и забылось, но все же один случай произошедший летом в страду она запомнила на всю жизнь.

В тот самый летний день стояла полуденная жара, и даже каждый вдох отдавался саднящей болью в горле, постоянно хотелось пить. Своего годовалого сына, Федюшу, Марфа оставила в теньке под березкой, расстелив для него простынку и оставив с ним падчерицу Анфису. Так она делала в такое время каждый день, но Фиса и сама еще ребенок и часто отвлекалась, уходила на полянку рядом собирать цветы или перезревшую землянику. В этот раз, как только Федя заснул, Фиса снова убежала на полянку и с песнями на устах, она плела из цветов венок и гуляла, не замечая времени. Наверное, так бывает у многих матерей, когда на расстояние начинает с тревогой биться сердце и все твои мысли вдруг только о нем, о ребенке – Что с ним?!

В тот день Марфа так сильно устала, что ей захотелось упасть прямо на том же месте, где она и стояла, но вдруг её сердце так больно кольнуло, и все мысли были только о Феденьке. Марфа, как ужаленная, вскочила с скошенной травы, огляделась и, спотыкаясь о колючие стебли срезанных трав, она пошла как околдованная к тому месту, где оставила мальчика. Она даже не смотрела себе под ноги, а шла и шла, пока впереди не показалась та самая низенькая березка, под которой и должен был находиться её сын. По приближению к этому месту, она с ужасом осознавала, что не видит не Федю, не Фису. Никого под березой на простынке не оказалось. От дикого ужаса происходящего, Марфа стала кричать имя сына, постоянно вертя головой, чтобы заметить хоть какое-то движение. Но ничего не было, и Марфа пыталась кричать еще громче в надежде, что отзовется Фиса, но голос хрип от надрыва и жажды.

А солнце палило все сильнее, и сердце стучало так, словно готово было вырваться из её груди, и в висках стучала кровь. Марфа уже не шла, она бежала по полю, выкрикивая хриплым голосом имя сына и падчерицы, пока впереди она не увидела странный силуэт. Это похоже было на женщину, на высокую женщину, а по приближению к ней, Марфа заметила, что у женщины в белой длинной рубахе до самой щиколотки, такие же длинные белые распущенные волосы. Она шла к ней спиной и не видела еще Марфу, а в одной руке держала серп, настолько необычный, что он сразу заставил еще больше почувствовать страх. Он поблескивал на полуденном солнце как маяк, и Марфа шла за ним, пока загадочная женщина вдруг не остановилась и, подняв нос кверху, как будто принюхивалась к воздуху, и что то, видимо, унюхав, она резко повернула в сторону леса и пошла быстрее. Марфа шла за ней, подгоняемая невидимыми силами, она почти её догоняла, но незнакомка все прибавляла шаг. Вдруг послышался знакомый голос. Да, да, это смеялся он, её сын! Она сразу его узнала! Он лежал тихо в траве прямо возле леса, его грудь спокойно вздымалась, как и обычно когда он спит. А в это время к нему шла страшная незнакомка с серпом, которое она подняла над своей головой, как будто замахиваясь для удара. У Марфы от страха за сына сжалось все внутри, и даже дыхание перехватило:

– Стой! – хрипло прокричала она незнакомке, но та и не думала останавливаться.

Марфа бежала к сыну, не чувствуя боли от исцарапанных ступней ног:

– Федя! Феденька!

Незнакомка была уже возле сына, когда Марфа, почти на бегу, схватила, невесть откуда взявшийся камень в поле, и швырнула из последних сил в неё, попав прям той в спину. От удара незнакомка упустила серп и резко повернулась к Марфе, смотря на неё неживыми черными, как у мертвеца, глазами. Она ничего не говорила, просто стояла и источала ужас и злобу. Марфа была уже в двух метрах от неё и могла рассмотреть, что незнакомка не имела так такового рта и поэтому она молчала, но глазами она могла сказать больше и то, что она говорила, Марфу испугало до седых волос на виске, которые до сих пор напоминают ей об этой встрече. Поняв, что это существо пришло забрать её сына, Марфа кинулась на неё, забыв даже о серпе в её руке. Как кошка, она вцепилась в существо руками и царапала её, издавая хриплый истошный крик. Существо кричало глазами, колтыхаясь и не сопротивляясь, пока вдруг не воспарило в воздух и не улетело за поле. Марфа от страха за сына, кинулась сразу к нему, упав на колени, пыталась его разбудить, тормоша и умоляя очнуться. Ей казалось это целой вечностью, пока рядом не оказалась Евдоксия и не заставила Марфу сейчас же нести сына к ручью, который был тут же в тени леса. Поливая сына водой из ручья, Марфа не молилась, она во весь голос умоляла всех своих мертвых предков помочь ей, помочь спасти сына, она и до сих пор не знает, почему так сделала. Глаза мальчика все-таки открылись, и непонимающе заморгали на плач матери и бабки, а потом его вырвало, и он заплакал. Еще неделю Марфа боролась за него, но болезнь отступила, и Федор выжил, даже и ни разу не вспомнив, что с ним произошло.

Марфа же запомнила это на всю свою жизнь. Её до сих пор кидает в озноб от воспоминаний об этом.

Эти встречи с неизведанным были не раз и не два, много было подобного, Марфа все пыталась забыть. С рождением сына она только и делала, что защищала его от существ, которым даже нет названия, о себе Марфа думала меньше всего.

Вот и сейчас, засыпая рядом с Федей, Марфа подолгу всматривается во тьму комнаты, вслушивается в тишину, в каждый шорох, в каждый скрип, чтобы, если вдруг, нагрянут "нежданные гости" за её сыном, она могла дать им отпор.

Это было год назад, когда Марфа бегала к Ершихе за снадобьем от поноса. По началу Федя был игрив, бегал за маленькой грязненькой соседкой собакой, возился потом в глине, строя там свою крепость, а в место человечков, вставлял в глину палочки и играл во свою "войнушку". Это было настолько наивно и мило, что Марфа просто любовалась и благодарила бога за такого сына. Но к вечеру у Феди вдруг начался жар, он стал плакслив, все время лежал, потом он вдруг весь позеленел и его начало рвать и поносить. Марфа от страха за сына даже растерялась сначала, спасибо Евдоксии, которая взяла в себя в руки и стала отпаивать внука то одним, то другим. Вот только лучше Феде не становилось, он во все побледнел, его уже ничем не рвало, остались лишь мучительные позывы, глаза его стали мутные, страшные, как у умирающего. Ночью, когда он немного заснул, Марфа сидела на коленях у постели, положив голову на скомканное одеяло, она не отрывала своих глаз от сына, когда услышала левым ухом какой-то шорох. Марфа резко подняла голову и повернула в сторону печи. Тут снова послышался шорох и шум сыплющегося золы из трубы. "Птица что ли залетела?": подумала Марфа, но никак не могла отвести глаз от печи. Снова шум, только уже четче и громче. Марфа встала с колен, но подойти к печи так и не решилась. Снова шум, как будто кто-то спускается по трубе. Марфа от страха схватила крестик на груди и стала читать "Отче наш". И снова шум, зола летит клубами из печи, а в облаке этой пыли появляется неясный силуэт. Марфа все громче читает молитву, выставив крестик впереди себя, по коже бегают мурашки, её бросает в дикий холод, бьет озноб. В облаке пыли все четче вырисовывается фигура нечто. Оно вылезало и печи на пол, и, встав в полный рост, можно было различить черную худую фигуру в два метра ростом, с длинными до колен черными руками с огромными саблевидными когтями, худыми черными ногами согнутые в коленях и его огромная не по размеру черная голова с горящими желтыми кошачьими глазами. С его рта стекала длинной струйкой желтовато-зеленая слюна, и оно вертело головой, как бы осматриваясь, и поднял свой маленький нос с широкими ноздрями и стал принюхиваться к воздуху с шумом, словно лошадь. От этого зрелища Марфу сначала парализовало, а потом, громко издав истошный крик, она кинулась будить свекровь и свекра. Бешено тормоша обоих, она никак не могла их добудиться, словно они и вовсе не живые, а существо, делая медленно шаг за шагом и принюхиваясь к воздуху, все ближе подходил к постели с её сыном. Марфа кинулась к сыну, сняв крестик, она выставила его на вытянутой руке в сторону существа:

– Пошел прочь! – отчаянно кричала она монстру – Пошел отсюда прочь! Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле…!

Она кричала молитву во весь голос, но существо никак не реагировало на это, а лишь шаг за шагом приближалось к её вытянутой руке с крестиком и, подойдя вплотную к нему, он понюхал его, потом страшно зарычал, и Марфе показалось, что он оскалился.

– … Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки,– закончив молитву, Марфа с ужасом смотрела прямо на монстра – Мама! Мама! Отец! Помогите мне!

В её глазах блестели слезы от страха и отчаяния, но никто не откликался на её зов и даже сын так крепко спал, хотя весь день он не засыпал больше, чем на десять минут. Марфа вдруг от отчаяния стала кричать на монстра:

– Убирайся к черту! Здесь тебе не рады! Пошел обратно, откуда пришел! Убирайся прочь!– Марфа даже сделала шаг на встречу к существу, почуяв его смердящее дыхание, тыкнула прямо крестом в его блестящую черную плоть – Пошел вон из моего дома! Убирайся!

Существо вдруг подняло свою длинную руку и указало в сторону спящего мальчика. Марфу снова как будто окунули в ледяную воду и, не помня себя, она кинулась к венику, стоящему у печи, схватила его и накинулась на существо. Она хлестала его так отчаянно, крича на него благим матом, которого и сродни не знала, что даже забыла про страх. Существо пыталось уклониться от ударов веником, но Марфа все чаще и сильнее била его, пока, видимо, ему это надоело и он, со всей дури ударил её своей длинной рукой.

Упав на пол, Марфа больно ударилась лбом о деревянный пол, что аж искры полетели из глаз, и на какое-то время она даже не могла понять, что происходит. Как только к ней вернулась через несколько секунд сознание, она вскочила с пола и бросилась за кочергой. Схватив её, она снова набросилась на мерзкое существо, которое уже стояло у постели сына и протягивало к нему свои огромные руки с когтями. Марфа из всех сил била его кочергой, пытаясь попасть по его огромной голове, видимо это ему доставляло боль и оно начинало вопить, высовывая из-за рта свой красный раздвоенный язык. Марфа не переставая наносила удар за ударом, пока не услышала плач своего сына. Федор проснулся! Существо стало еще громче вопить, теперь идя на Марфу, пытаясь выхватить из её рук кочергу.

– Пошел к черту! Вон из моего дома! – орала во все горло Марфа, не переставая лупить монстра.

Вдруг послышалось, как прокукарекал соседний петух. Монстр неожиданно встал на месте, как будто прислушался. Марфа все еще его била, оставляя на черной коже монстра отчетливые красные отметины. Снова послышалось, как прокукарекал петух. Монстр завопил во весь голос и поспешил к печи, ударив Марфу своей когтистой рукой. Она упала у скамейки, и, не поднимаясь, наблюдала со страхом, как существо заползает обратно в печь и послышалось, как оно карабкается по трубе вверх. Марфа встала с пола, бросилась к печи, но существа там уже не было. Тогда, схватив выронившую кочергу, она выбежала из дома во двор, а из двора за ворота. Она высматривала на крыше монстра, а тот уже неуклюже спрыгивал с неё и со страшным воплем бежал в сторону леса, там, где находилось сельское кладбище. Марфа стояла так еще с минуту, смотря вслед ему, пока не потеряла его из виду. Тогда она вошла обратно в дом и услышав плач своего сына, бросилась к нему, со слезами гладя его по голове и целуя, она не могла нарадоваться, что тот жив.

Неожиданно Марфа открывает глаза. Она слышит шум и плач сына. Поднимает голову с одеяла и не может понять, что происходит.

– Марфа! Сын проснулся! Опять его продристало!– кричал недовольный Николай Феофанович ей, стоя за её спиной, поставив руки в бока.

Марфа встала, увидев плачущего сына, она зарыдала сама. Гладя его по голове, она ревела и не могла остановиться.

– Марфа, сходи к Ершихи, – ласково сказала Евдоксия,– Сходи, родная. Может чего даст.

Марфа встала с постели сына, утирая слезы с лица, она пошла к вешалке у входной двери, надела на голову платок, надела старые войлочные чуни на ноги и вышла.

– Марфа! – выбежала за ней свекровь со свертком – Возьми, отдашь ведьме.

Марфа приняла из её рук сверток и почувствовала внутри завернутый кусок позавчерашнего рыбного пирога. Не думая больше не о чем, она побрела в сторону болота, где жила Ершиха. По дороге ей никто ни разу не встретился, даже собаки не вышли облаять её за то, что решилась пройтись мимо домов их хозяев. Была такая странная тишина, и только шелестели ветви на ветру у деревьев, как будто шепчась между собой. Марфа завернула на дорогу вдоль болота, ведущая к дому ведьмы. Из болота тянулся густой туман, а со стороны леса поднялся ветер, уже качая ветви деревьев, как будто предупреждая её о чем то. Но Марфа не обращала на все это внимания, ей нужно было спасти сына.

Подойдя к маленькому дому Ершихи, она услышала истошный женский крик. Встав у двери, Марфа не решалась войти, а когда послышался снова женский крик, она и вовсе сделала два шага назад и уставилась на дверь. Она и не знает сколько так простояла, не шевелясь, слушая редкие женские вопли, пока дверь вдруг неожиданно не распахнулась и перед ней не встала сама Ершиха в коричневой юбке и серой заляпанной кровью кофте. Ершиха вытирала пальцы какой то тряпкой и смотрела своими жгучими глазами прямо на Марфу:

– Чего пришла?

Марфа, уставившись на то, как та вытирает пальцы, не поднимая глаз, ответила:

– За снадобьем для сына.

Ершиха усмехнулась и, посмотрев в сторону болота, сказала:

– Вот дела. Одна дитя убивает, а другая спасает. Понос?

Марфа теперь посмотрела на саму Ершиху и на её заляпанную кофту : "Господи, грех то какой": подумала она про себя.

– А ты из себя святую не строй, – вдруг произнесла Ершиха, не отрывая взгляда от болота,– Много вас таких, осуждающих. Не один еще из вас таким женщинам не помог. Так понос?

Ершиха повернула голову к ней и теперь смотрела Марфе прямо в глаза:

– Отбила, вижу, его у смерти, только впереди снова ночь.– Ершиха вдруг резко развернулась и вошла в дом, оставив Марфу одну.

Через пару минут Ершиха вышла из дома, неся в руках пучки каких-то трав и маленький глиняный горшочек. Она протянула все это Марфе, забрав из рук сама у той сверток с пирогом.

– Травы все эти запаришь, остудишь и сыну выпить дашь, а перед сном лоб и щеки ему мазью намажешь, и так будешь делать, пока не закончиться до конца. Поняла меня?

Марфа стояла и смотрела на травы и на горшочек:

– Все понятно…– тихо ответила она.

– Пойдешь отсюда и не смей в течение семи дней возвращаться сюда. Поняла?

– Поняла…

– Иди уже, у меня и без тебя забот хватает.

Ершиха резко развернулась, и громко хлопнув дверью, скрылась в своей избе. Марфа, постояв еще с полминуты, рассматривая, зачем то дверь, пошла обратно по той же дороге, что и шла сюда. Идя по илистой скользкой тропинке, она несколько раз, как будто услышала свое имя со стороны болота, но, когда все-таки решилась остановиться и повернуть в ту сторону голову, увидела, как взлетает с того места цапля и улетает куда то в гущу тумана. Марфа плюнула со злости, что испугалась птицу и шла, остальное расстояние до самого дома, не останавливаясь.

Марфа делала все как велела ей Ершиха, давала отвар сыну из тех трав и, мажа лоб и щеки черной мазью с резким запахом, от которого поначалу даже глаза слезились. Первый день изменений не было никаких, и Николай Феофанович даже хотел вызвать уже отца Алексия, но Евдоксия ласково, как умела, его отговорила. На второй день мальчик стал часто просить пить, а на третий – стал просить есть. Ни поноса, ни жара больше не было. За все время мерзкое черное существо больше не возвращалось, но Марфа не могла теперь уснуть, долго не всматриваясь в темноту комнаты, пока её глаза сами не закрывались, и она не впадала в сон.

Глава 4

4. Новый день и еще один.

Дойдя до дома, Марфа вошла в избу и села на лавку у печи. Она громко заревела, а вокруг неё стоял свекор и свекровь, качая головой и не понимая, что твориться с невесткой. Евдоксия с ужасом смотрела на порванную и грязную кофту и на глубокие царапины на её коже:

– Да что же это такое… Да что за изверг это с тобой сделал?– качая головой, испуганно тараторила Евдоксия.

Марфа вдруг перестала реветь и подняла на неё свои заплаканные глаза:

– Никто. Сама упала в болото. Оцарапало меня всю.

Евдоксия качая головой, подняла невестку со скамейки, а Марфа протянула ей остатки тех трав, что дала ей Ершиха.

– Вот, что осталось. Простите меня.

–Тьфу!– громко сплюнул себе под ноги Николай Феофанович – Послали дуру на свою голову!

Марфа опустила голову, а Евдоксия приняв из рук невестки истрепанный жиденький пучок трав, сказала:

– Ничего, и того хватит чего донесла. Иди-ка ты в баню, Марфа, отмойся.

Марфа, тяжело дыша, прошла к комоду, вытащила оттуда чистое полотенце и вышла из дома. Войдя в предбанник, она села на скамейку и положив рядом с собой полотенце, тихо заплакала от пережитого. Она лила слезы себе на грязный от ила подол юбки, пока вдруг не осознала, что забыла из дома взять чистую сменную одежду. Как будто прочитав её мысли, она услышала, как к бане бежит запыхавшаяся Евдоксия:

– Марфа! Марфа! Одёвку то забыла взять!

Вытирая слезы со щеки, Марфа тяжело встала со скамейки и подошла к двери, чтобы открыть свекрови:

– Спасибо вам, мама,– тихо поблагодарила она её.

Евдоксия тут же вручила одежду невестке, потом зачем то украдкой заглянула внутрь предбанника:

– Может, подождать тебя? Уж если зашалит банник, я-то тебя выручу.

Марфа грустно улыбнулась:

– Если можно, то я совсем не против, мама.

Евдоксия прошла в предбанник, помогла раздеться невестке, сложив аккуратно всю её одежду на скамейке, и проводив её в баню, взяла деревянный ушат, налив туда горячей воды, стала выстирывать грязную одежду Марфы.

Немного успокоившись, после бани, Марфа позволила свекрови помочь себя одеть и, войдя уже в дом, сразу прошла на кровать и уснула крепким сном. Во сне ей все снилось золотое поле, озаренное полуденным солнцем и уходящая вдаль мать с новорожденным братом. Они все шли и шли, не оборачиваясь, не замечая Марфу, которая пыталась их догнать, но как бы она не старалась, это не удавалось ей сделать. Проснулась она уже рано утром, прямо перед рассветом. Федя спокойно сопел во сне рядом, подложив свою детскую ладошку под щеку, пуская слюни тонкой струйкой на пуховую подушку. Марфа осторожно встала с постели, чтобы не потревожить хрупкого сна сына и, накинув на плечи платок, вышла во двор, где уже светлело, и на горизонте появлялись первые лучики солнца. И все-таки как хорошо тут, когда кругом тишина и покой. Марфа потянулась, глубоко вдохнула свежий утренний воздух и вошла снова в дом, чтобы затопить печь и поставить в чугунке вариться кашу. Забот, кроме как этого, было еще много. Как раз к этому времени встала Евдоксия, которая могла взять часть забот на себя. Марфа, натянув старые войлочные чуни, решила выбежать во двор, чтобы подоить корову, выгнать её на пастбище, убрать после этого коровник, выгнать птицу на улицу, собрать яйца за ночь, вычистить птичник и бежать на огород, где работы тоже было до самого вечера. Весь день Федя бегал по улице с Фиской, а Никита и Николай Феофанович уехали в соседнее село, вот только зачем, никому не сказали. Фотиния убежала на речку, проигнорировав просьбы мачехи и родной бабки о помощи по дому. Тогда Евдоксия и решила, пока они с Марфой остались одни в доме, она окурит помещение, принесенными от Ершихи, травами. Взяв потрепанный худенький пучок, Евдоксия, подошла к лампадке, которую зажгла еще с утра, и поднесла пучок к маленькому фитильку. Трава не сразу занялась огнем, но как только разгорелась докрасна, выпуская едкий дым, Евдоксия тут же его погасила и пошла к порогу, начиная с сеней, окуривая все углы, все темные места. Марфа как раз вошла в сени, когда они были наполнены едким дымом от трав. Она встала у порога, немного откашлявшись, и как завороженная смотрела на свекровь, а потом посмотрела в ту самою сторону, где вчера видел её сын того, которого он назвал своим отцом. Сначала она ничего не видела из-за дыма, но присмотревшись, она вдруг уловила движение и похожее на человеческий силуэт. По телу пробежался холодок, руки немного задрожали, но Марфа, смотрела, все в тот самый угол, не отрывая взгляда. Она видела, как полупрозрачная тень как будто заметалась, пытаясь найти, как птица, выход из клетки, как из его рот беззвучно издается вопль.

– Это был не Спиридон… – тихо, сама себе сказала Марфа, наблюдая, как мечется из угла в угол полупрозрачная тень, в которой уже можно было заметить стреловидный хвост и выступающие клыки из пасти, – Мама, надо еще дыма! Мама!

Евдоксия немного растерялась от крика невесты, но быстрым шагом вернулась в сени, плотно закрыв за собой дверь в избу:

– Господи, спаси и сохрани нас…, – произнесла Евдоксия и принялась снова окуривать сени.

Марфа, с каким-то ожесточенным наслаждением смотрела на существо, метающееся по помещению в поисках выхода. Оно как будто задыхалось и стало казаться, что Марфа даже слышит его вопль, от которого становилось не по себе. Существо металось по потолку, по стенам, по углам, по полу и когда в следующий раз оказалось возле входной двери, Марфа резко открыла дверь и существо, словно кошка, выпрыгнула в неё. Запрыгнув на крышу птичника, нечто с пронзительными воплями бежало прочь. Марфа, выскочила на улицу следом, наблюдая, как это существо скачет по крышам домов, птичников, амбаров, бань и убегает в сторону леса, там, где находилось старое кладбище.

Наконец, потеряв из виду сущность, Марфа вошла обратно в дом, оставив открытым входную дверь. Евдоксия в это время уже окуривала избу, как ни в чем не бывало, но при приближении можно было заметить, как все её тело бьет мелкая дрожь от страха. Марфа прошла в избу, села на лавку у печи и произнесла:

– Я притягиваю этих сущностей. Я проклята…, – она закрыла ладонями лицо, и её плечи задергались в такт её рыданиям.

Евдоксия сделала вид, что не расслышала невестку, продолжала окуривать помещение, а по окончании, открыла дверь в сени, чтобы проветрить. Сев наконец-то рядом с Марфой, она уставилась на свои испещренные множеством линий, ладони, и произнесла:

– Кто знает, кто из нас проклят… и проклятие ли это, или же дар?

Две женщины сидели так около часа, не разговаривая, просто думая каждая о своем, а потом, не сговариваясь, встали с лавки и занялись, домашними делами. Вечером, когда все вернулись к ужину домой, они обе молчали о том, что произошло, делая вид, что все в доме как обычно.

В эту ночь Марфа спала беспокойно, ей все снилась та сущность в сенях. Будто Марфа все смотрит, как оно мечется по помещению в поисках выхода и кричит человеческим голосом ей проклятия. Во сне ей было страшно, страшно оттого, что это существо сыпало проклятиями не только на неё и на её сына. Марфа резко проснулась среди ночи, смотрела с пять минут в бревенчатый потолок, глубоко дыша, пыталась придти в себя. Она обернулась к спящему сыну. Тот спал, иногда подергивая кончиками пальцев на руках во сне. Марфа улыбнулась, значит, что с ним все в порядке. Сон ей больше не шел и, пролежав еще около получаса с открытыми глазами, она решила встать.

Тихонечко на цыпочках Марфа прошла к ведру с водой, зачерпнула ковшик и выпила все с такой жадностью, будто сутки не пила. Эх, какая же вкусная вода в Серапионове. Лучше, чем в её родной деревне Гнилухе. Неспроста ей дали такое название. Колодец был только один на всю деревню, откуда можно было набрать свежей воды, а вся остальная пахла болотом, которые окружали полумесяцем деревню. Гнилуха… И почему там поселились люди? Если только скрывались от внешнего мира? Ходили слухи, что давным-давно деревня носила другое название, которое все уже забыли, что тогда и болот тех не было. Все изменилось в шестнадцатом веке, когда по легенде в деревне укрылся знатный боярский род от царского гнева. Ради их поимки прислали целое войско опричников, чтобы поймать и казнить, но боярские дети от страха разбежались по лесу кто куда, и тогда их решили выкурить оттуда, как зверей – просто подожги лес. Чтобы наказать и местных жителей, за то, что укрыли у себя врагов царя, собрали всех детей крестьян той деревни и отправили их в лес, а когда подожгли, никого в лес из взрослых уже не впускали. Стоял дикий вопль, плач, треск горевшего леса, но опричники, собрав всех взрослых в одном месте, окружив, тыкали в их бока оружием, убивая каждого, кто вырывался из этого круга. Огонь вскоре перекинулся и на саму деревню, а потом еще на две соседних. Крестьяне, чьи дети погибли той ужасной смертью, прокляли опричников и все эти места. Старые люди рассказывали, что проклятие быстро настигло опричников в дороге, где они все разом провалились в болото, которого неожиданно возникло из ниоткуда. На месте сгоревшей деревни в скорей времени стали появляться новые избы, которые построили уцелевшие крестьяне. Вокруг поселения скоро образовалось болото, расширяясь со временем и источая гнилостный запах. Вот поэтому и название дали деревне соответствующее – Гнилуха.

По щеке Марфы скатилась слеза от воспоминаний о детстве в родной Гнилухе. Когда то она ведь жила в маленькой бедной избе, но в радости, заботе и родительской любви. Марфа вытерла тыльной стороной ладони скатившуюся слезу, и прошла на цыпочках за стол, где сев на обыкновенно место Евдоксии, уставилась на старенький буфет, а перед глазами всплывает картины из её детства.

Вот ей пять лет и она играет с ребятами в снежки, а вот ей четыре и отец, сделав ей ледяную горку возле дома, каждый раз ловит её со смехом, когда та скатывается с неё. А вот и мама, которая с улыбкой наблюдает, как Марфа старательно катает колобка из теста, а потом с нетерпением все ждут, когда испечется её первый кулинарный шедевр. Помнился и рыжий кот с отмороженными ушами, который пропадал иногда неделями, а когда приходил, то гладился и мурлыкал три дня подряд, перед тем, как снова уйти по своим разбойничным делам. У Марфы должно было быть четыре брата, но, к сожалению, никто из них не выжил. Пока был жив отец, её семья еще выживала, радовалась, а когда не стало, все как будто все разом потемнело вокруг, стало серым, неласковым. Люди в деревне, как хищники, почуяв слабость беременной матери Марфы с младенцем на руках, с дочерью, все время пытались задеть её, обрушить на неё свою злость, отказывали в куске хлеба, когда та просила, чтобы как то накормить дочь и себя. Та же тетка Авдотья ждала у себя в Скоморохово, пока все как-нибудь само собой разрешиться, чтобы поскорее забрать остатки имущества своего брата. Однажды она приехала с улыбкой на лице и подарила Марфе длинную серую рубашку, как подарок, но взамен из дома забрала курицу, пока, как думала она, никто её не видит. Мерзкая женщина даже при родах матери Марфы все ходила по дому, рассовывая по карманам какие-то ложки, безделушки, различные мелочи, а почуяв, что та вовсе не выживет, отказалась платить Егошихе, больше, чем обещанных десяток яиц и, отправив ту, ушла сама, наказав Марфе сидеть у постели матери и молиться. Авдотья знала, что мать Марфы не выживет, и ждала пока все разрешиться само собой, чтобы потом, с прискорбным видом убиваться при всем честном народе и в благородном порыве сделать для всех сытный поминальный стол. Потом она не забудет забрать все подчистую из дома брата, начиная с полудохлых куриц и заканчивая гнилыми нитками, до которых не дотянулась в прошлый раз её рука. Какое же было её разочарование, когда в тот день, когда она театрально лила слезы у покойницы в дырявой избушке для всего честного народа, узнать, что старый пастух нашел живую и невредимую её племянницу Марфу. Чтобы слыть благородной и честной, Авдотья при всех заявила, что забирает сиротинку к себе, смотря прямо всем в глаза и не забывая пускать скупую слезинку. Жизнь Марфы с тех пор была наполнена только лишь слезами и бедами, да мечтами о лучшем доле. Но пока её лишь преследовало горе и те, которым нет даже названия, различные сущности.

Марфа была уверена, что они стали появляться после смерти её матери. Возможно, это было связано с тем, что она увидела ту самую белую женщину, а может, это было и раньше… Нет, она не помнила, чтобы видела сущности раньше, не видела до того самого дня!

Марфа глубоко и громко вздохнула от воспоминаний. На постели завозилась Евдоксия, но поворочавшись, она не стала вставать, а продолжила спать. Марфа еще раз посмотрела на сына, как он безмятежно спит. Тепло и радость разлилась в её теле, он был её единственным светом в этой темной, как ночь, жизни.

Посидев так еще немного, Марфа решила тихонечко заняться домашними делами, поставить для начала самовар. Уже вскоре начали вставать и Евдоксия с Фотей. Фотиния стала сметать ссор с пола у порога, пока Марфа ставила чугунок в печь с кашей. Анфиса встала уже вместе с дедом и братом. Сладко потянувшись на полатях, она быстро спустилась на пол, и грациозно, как кошка, прошла к умывальнику.

– Лентяйка растет, все спит, да спит, – ворчала Евдоксия, косясь на внучку.

Анфиса только ухмыльнулась, у неё был сложный характер, никого не слушает и делает всегда, как хочется ей. Всего одиннадцать лет от роду, а она уже перечит всем домашним и даже деда не боялась. То ли дело – Фотиния, в свои четырнадцать, она встает так же рано и сразу бросается на дела: то подметает, то печь истопит, то кашу или щи сварит, то у скотины прибирается, да и деда с бабкой чтит. Хотя свой гонор и она иногда показывает, но все же. Деда она особенно боялась, так как его гнев был силен, а вот Марфу совсем ни во что не ставила. С этим, правда, сама Марфа уже свыклась.

Никита, дождавшись, пока умоется сестра, тоже принялся умываться, отфыркиваясь, как лошадь, стал вытираться своим собственным полотенцем, которое ему подарил дед, а бабка вышила на нем три лошадиных мордочки. Никому трогать это полотенце, кроме Никиты и деда не позволялось. Евдоксии он отдавал сам лично, когда считал, что пора полотенце постирать. И вот, довольный после водных процедур, Никита прошел деловито к столу, сел напротив деда и стал ждать, пока тот возьмет в руки кружку и отхлебнет чая. Евдоксия тут же, как ошпаренная, бежала к столу, чтобы налить в кружку супругу из самовара, потом тихонечко подвигала к Николаю поближе её и отходила от стола на два шага. Николай Феофанович очень важно брал горячую кружку в свои руки и делал громкий свистящий глоток, а после, обязательно громко причмокнув, вытирал один ус рукой, давая понять, что можно теперь и Никите приступать к чаепитию. А в это время Евдоксия как раз уже наливала и внуку чая и снова отходила от стола, ожидая и его реакции. Если Николай скажет ей, чтобы всех звала за стол, значит у него сегодня хорошее настроение, а если так и заставит ждать её у стола – значит плохое. Сегодня он заставил её ждать, не глядя на неё, а только, громко прихлебывая, он иногда брал из блюдечка колотый сахар и грыз его с таким наслаждением, что у Евдоксии скопилась слюна во рту и она громко сглотнула. Николай неодобрительно посмотрел на неё:

– Чего стоишь? Иди за девками смотри, совсем обленились. Харчей приготовь нам с внуком. В город поедем.

Евдоксия не поверила своим ушам:

– В город? Батюшка, да зачем тебе туда понадобилось?

Николай вдруг громко стукнул по столу кулаком, что аж ложка на пол упала. Евдоксия упустила глаза и, подобрав ложу с пола, ушла к печи, где Фотиния месила тесто на лапшу.

– Распустил баб. Устроили бабье царство… – пробурчал Николай и, громко отхлебнув остатки чая в кружке, недовольный встал из-за стола.

Никита поспешно встал вслед за дедом и пошел за ним как цыпленок за курицей. Анфиса, заметив это, захихикала ему в след, а тот, обернувшись, зло шикнул на неё и вышел за дедом из избы.

– Ой, какой важный!– крикнула ему вслед Анфиса – Цыпленок мокрый!

– Фиса! – шикнула ей Евдоксия.

– Вот еще…– и развернувшись, тоже вышла из избы в сени, где громко гремя, что-то искала.

Евдоксия вышла на шум в сени, посмотреть, что делает её внучка. Та явно, что-то искала, и, не обращая внимания на взгляд бабки, открыла старый сундук и стала там рыться.

– Ты чего, бесстыдница, делаешь? – с недоумением спросила её Евдоксия.

– Материны сапожки ищу, – не отрываясь от поисков, ответила Фиса, – в сундуке, в её вещах я не нашла, а они были! А может старый их продать решил?

– Фиса! Побойся бога! Что ты такое говоришь! – со страхом в голосе произнесла Евдоксия, схватившись одной рукой за косяк двери.

Анфиса распрямилась и посмотрела ей прямо в глаза:

– Он уже серьги её увез, два платка и два сарафана с кофтой. Все продает и Никитке своему любимому обновки покупает. А вы чего, совсем ничего не знаете?

Евдоксии стало вдруг плохо, она схватилась за сердце. Анфиса подскочила к ней и помогла сесть на лавку у пустых кадушек.

– Ну чего ты, баб? Чего ты?– лепетала Фиса, махая бабке у лица какой-то тряпкой.

Евдоксия отвела ладонью её руку от своего лица:

– Что за жизнь проклятущая? За что эти мучения?

– За молчание это вам,– ответила ей Анфиса и встала с лавки.

Евдоксия посмотрела на внучку, а та продолжила:

– А не станет старого, так Никита хозяином тут станет, и будете уже ему, как рабыня прислуживать.

С этими слова Анфиса вернулась к сундуку и продолжила рыться в старых вещах, а Евдоксия, молча, смотрела на её спину и думала, права ли её внучка или же это блажь молодых?

В это время Фотиния начинала раскатывать тесто для лапши и каждый раз, когда рядом оказывалась Марфа, она фыркала и смотрела на неё исподлобья, давая понять, чтобы та ушла. Марфа не выдержала и вышла во двор, решив, что больше пользы сейчас будет от неё на огороде, где нужно прополоть грядки.

На крыльце её чуть с ног не сшиб Николай, который как бешеный вбежал в сени:

– Уйди с дороги, курица!

Забежав в сени и заметив супругу на лавке, он закричал:

– Долго ждать тебя? Голодными отправить нас захотела? Курица!– он, было дело, замахнулся на Евдоксию, но тут краем глаза заметил Анфису, которая стояла у открытого сундука, откуда беспорядочно вываливалось различное старое тряпье – Ты чего там делаешь? По какому праву?!

Анфиса поставила руки в бока и бесстрашно посмотрела прямо ему в глаза:

– Где материны сапожки? Куда дел? Продал? Или сейчас везешь их продавать?

Николай Феофанович, громко задышал от приступа гнева, выпучив бешено глаза, но сказать, что-то он никак не мог ясного:

– Да ты…! Да как ты…! Да я тебя за это…!

Он схватил, какую-то тряпку со скамьи возле Евдоксии, и пошел на внучку, и, настигнув, хлестал ту куда попадет: по лицу, по рукам, по бокам. Анфиса вместо крика, только смеялась все громче и громче от каждого удара, что еще больше выводило из себя Николая и распыляло его гнев, а удары становились только крепче.

– Да ты, как посмела! Курица! Да ты …! – захлебывался он в крике.

Анфиса смеялась еще громче, а Евдоксия, как будто очнувшись, кинулась в забытье на спину мужу, и, обняв его сзади руками, стала уговаривать:

– Отстынь, Николаша, отстынь, родимый. Отстынь, не трогай сиротинку…

На крик и шум в сени забежала и Фотиния с Марфой. Они стояли, охали, прикрывая ладошками свои рты, и качали негодующе головой, боясь подойти поближе и попасться под горячую руку Николая Феофановича.

– Отстынь, родимый ты наш…, – лепетала со слезами Евдоксия, все сильнее обнимая своими руками спину мужа.

Николай бросил, остервенело изорванную тряпку на пол и, освободившись от рук супруги, закричал:

– Пошли прочь от меня! – задыхаясь, кричал он – А ну прочь, я сказал!

Анфиса, через то ли смех, то ли рыдания, вытирая слезы, юркнула кошкой ему под мышкой и выбежала во двор. Евдоксия, Фотя и Марфа вошли обратно в избу, а Николай, два раза со всей злости ударив ногой открытый сундук, вышел из дома, громко дыша от гнева, и не дождавшись харчей от супруги в дорогу, хлестнул, остервенело лошадь, и уехал с Никитой в город.

"Вот и начался новый день": подумала Марфа, и хотела было подойти к Анфисе, но та, заметив мачеху, поспешно сбежала во двор. Не любят они её, она уже вроде бы свыклась, но все равно было как то обидно. Вот хотела она проявить и сейчас заботу, да видимо опять не к месту.

Все это время, пока в доме происходили страсти, Федя, её сын, просто спал и только начал просыпаться, озадаченно смотря на взрослых, зевая и потирая маленькими кулачками глаза.

– Вот счастливый ангел, все проспал…, – с грустной улыбкой произнесла Евдоксия.

Марфа подошла к сыну, помогла ему умыться, усадила потом за стол и стала поить чаем. Федя озадаченно смотрел на присутствующих грустных женщин, но все же послушно прихлебывал чай, закусывая хлебом. Подкрепившись, он вырвался из заботливых рук матери и побежал во двор, где его ждал собственный удивительный мир. Марфа, убрав посуду со стола, вышла в огород, где до самого обеда полола грядки от сорняка, вытираясь от пота платком и время от время, выглядывая сына, если вдруг не слышала его звонкого смеха со двора.

В обед, когда на улице уже палило солнце, все женщины собрались за столом подкрепится. Ели молча, изредка поглядывая то на улицу, то на друг друга.

– Вчера Денис Волков подрался с Завалихиным прямо у церкви, – вдруг неожидано прервала тишину Фотя, дожевывая хлеб.

Евдоксия тихонечко отложила свою ложку и внимательно посмотрела на внучку:

– Откуда знаешь?

– Сама видела, да и люди говорят, – Фотя зачерпнула каши из чугунка и жадно её проглотила.

– Не к добру это, уже у церкви дерутся…

– Ну, дерутся и дерутся. Спроси лучше ради чего, – лукаво подмигнула бабке Фотя.

– Да бог знает…

– А я вот знаю, и все уже знают, – не дала договорить Фотя бабке и весело продолжила – Из-за Прасковьюшки нашей.

Евдоксия открыла рот от удивления и, приложив ладонь к губам, закачала головой:

– Срам, то какой…

– Вот то-то и оно…

– Как же людям теперь в глаза смотреть? Как жить теперь с этим?– Евдоксия повернулась на стуле к образам и стала шептать молитву и креститься.

– Бросьте, бабушка, это все равно не поможет. Змея она, это ваша Прасковья, – высказалась Анфиса и встала из-за стола – Пойду цыплят покараулю, а то целый день коршун над ними летает.

– Иди, Фисанька, иди…

Сама Евдоксия тоже встала из-за стола и, молча, стала собирать посуду. Марфа, выпустив сына с рук, бросилась ей помогать, но та сразу остановила её:

– Не надо, – произнесла Евдоксия,– Иди лучше полы в сенях подмети.

Марфа послушно положила обратно грязные ложки на стол и, молча, ушла в сени, где подметая сор с пола, задумалась, не любовную ли записку передавала она тогда? Странно все это ей показалось, не похоже было на это, явно была какая-то другая причина ссоры Завалихина и Волкова, по крайней мере, тут дело было совсем не в любви.

Управившись с полом, прибрав разбросанные вещи из сундука, Марфа вышла на крыльцо, чтобы позвать сына. Тот сидел прямо на траве, гладя по загривку собаку и прищуриваясь, довольный смотрел, куда-то вдаль.

– Федя, сынок, пошли, поспим немного, а потом снова играть пойдешь, – ласково обратилась Марфа к сыну.

Тот замотал отрицательно головой и, встав с травы, пошел, куда-то в сторону.

– Федя, не балуй, а то деду расскажу, как ты не слушаешься, – все еще ласково уговаривала его Марфа.

Но Федя вальяжно шел в сторону сидящих кур в тени, размахивая руками, чтобы напугать полуспящих птиц.

– Федя! Вернись!

"Ну, вот. Теперь и сын меня ни во что не ставит": с горечью подумала Марфа и, взяв прутик, лежавший около крыльца, пошла, грозно размахивая им, за сыном:

– Федя, вернись! Пора спать!

Но на её слова сын только рассмеялся и кинулся в сторону бани. Там он юркнул между дровяником и сараем прямо в кусты сирени. Марфа побежала за ним, все так же размахивая прутиком и крича ему вслед. Анфиса, видя это зрелище, тоже рассмеялась:

– Правильно, Федька, не сдавайся! – весело кричала она ему.

И все таки, протиснувшись в щель между сараем и дровяником, Марфа пробираясь сквозь кусты успела схватить сына за шиворот и, под детские крики, она несколько раз легонько огрела его прутом:

– Вот тебе, за то, что мать родную не слушаешься! Вот тебе! Все деду расскажу, знать в следующий раз будешь!

Она тащила его в избу за руку, чтобы уложить спать, а Федя кричал как резанный, будто его истязают, что даже соседка вышла за ворота посмотреть, что тут твориться. Покачав головой, соседка постучала своей палкой по земле и произнесла:

– Взбесилась баба без мужика…, – и ушла обратно в дом, громко хлопнув калиткой.

Марфа еще с получаса воевала с сыном, который капризничал и не хотел ложиться спать, но вскоре его резко сморило, а вместе с ним и её саму. Спала она всего час, но ей успел присниться странный сон. Она шла по дороге, где все было засыпано красным песком, она шла и шла по нему, увязывая по щиколотку, а впереди большой дом, которых, она никогда не видела в деревне. И шла она, как будто бесконечно и все больше увязывая в песке, а дом становился все дальше и дальше, и сил становилось все меньше. Хотела она остановиться на месте, так песок её начал затягивать, как болото, вниз. Испугалась Марфа, стала ноги выдирать из песка, да выдернув одну, другая уже начинала вязнуть. Страшно стало, кричать, уже было захотела, так тут и сон закончился. Проснулась она от шума. Это приехали с города Николай Феофанович с Никитой. Они о чем-то спорили, громко разговаривали, а когда к ним вышла заспанная Марфа, то резко все замолчали.

– Дрыхнешь опять…, – со злостью произнес Николай Феофанович.

– Сына укладывала…, – хотела оправдать Марфа, но тот не дал.

– Иди баню истопи, взмокли с дороги, мочи нет, чешусь весь от пыли.

Марфа поспешно выбежала из дома и, взяв с предбанника коромысло и ведра, побежала к колодцу, чтобы натаскать воды. После того, как вода уже грелась в бачке, она села в бани на лавочку и уставилась на занятые огнем поленья. В голове крутились разные странные мысли, не связанные друг с другом. Чтобы не терять времени, Марфа решила сходить за грязным бельем, потом взяла кадушку, налила туда теплой воды и разбавила в ней щёлок, и в тишине стала отстирывать белье.

– Марфа! Марфа! – послышался мужской голос с улицы – Марфа!

В предбанник вошел Николай Феофанович, и широко открыв дверь в баню, громко спросил:

– Чего не отвечаешь, блаженная?

Марфа подняла на свекра свои глаза, а тот, не отрывая взгляда от её мокрой кофточки, прилипшей к коже и выступающей под ней молодую грудь женщины, стал медленно снимать свою рубаху. Марфа от неожиданности бросила стирать, уставившись на покрытую жесткими волосами, мужскую грудь, и её вдруг накрыл страх. Не успела она и ойкнуть, как свекор вдруг кинул свою потную рубаху прямо ей в кадушку.

– Выстирай! – и резко развернувшись, вышел из бани с голым торсом.

Сердце Марфы еще бухало от страха, и сев на скамью, чтобы успокоиться, она уставилась на рубаху свекра, вытерев ладонью со лба, выступивший от жара, пот. Скоро страх уступил место стыду. Марфа отчаянно уткнулась лицом в свои ладони и закачала головой. Как же стыдно! Как же стыдно!

Потихоньку волна эмоций стала отступать, и Марфа принялась снова за стирку, тщательно полоща рубахи и полотенца, стараясь не думать о том, что было.

Глава 5

5. Строговские утопленницы.

Лето было в самом разгаре. Стояла полуденная духота, в траве стрекотали кузнечики. В воздухе витали пряные запахи полевых трав и нагретой земли. Вытирая пот со лба и изредка разминая спину, серапионовские бабы собирали землянику, разбредавшись по полянкам и лугам. Некоторые из них затягивали грустную песню и, как правило, где подхватит одна, там подхватит и другая, и несется эта песня эхом по серапионовским просторам.

Все женщины семьи Маловых в этот день тоже были на поляне. Марфа с усердием собирала спелую красную ягоду, кладя её в плетенный кузовок, стараясь пересилить себя и не съесть одну-другую. Изредка вздыхая, она поднимала голову, вытирала пот с лица и высматривала свекровь и падчериц. Найдя глазами родственниц, она снова принималась за сбор ягод и старалась думать, что сегодня её кузовок будет самым полным и за ужином свекор её обязательно похвалит.

Кто-то недалеко затянул грустную песню и Марфа, подхватив её, запела. Не поднимая глаз и не разгибая спины, она вскоре заметила, что голос той женщины все удаляется и удаляется, а вскоре и вовсе затих. Наконец, решив сделать передышку, Марфа распрямила спину, огляделась и с удивлением обнаружила, что рядом никого нет. Вот так она увлеклась! Все бабы были, где то еще позади, а она практически стояла у леса. Лес впереди загадочно шумел и был слышен дружный лягушачий хор. Там, где то за часто стоящими узкими стволами деревьев, было болото. Марфу, почему то, всю передернуло, и она снова оглянулась назад, где виднелись яркие платки баб из-за травы.

Солнце так сильно припекало ей голову, что плюнув на все страхи, она побрела к лесу под тень, чтобы немного передохнуть. Вдруг где то совсем близко послышалось пение и, обернувшись на голос, Марфа заметила в траве, собирающую ягоду, молодую девушку в цветастом сарафане. Та, видимо почувствовав на себе, чей-то взгляд, оборвала песню и посмотрела снизу вверх на Марфу:

– Ой, а я думала, что тут никого нет, – немного пискляво произнесла она.

– Я тебя тоже не сразу заметила, – удивленно ответила Марфа, разглядывая красивый сарафан девушки и яркий красивый платок на её голове,– А ты чья?

– Соболевская я, у нас в этом году ягода не уродилась. А что, нельзя? – с вызовом спросила девушка и распрямила спину.

– Ну почему же, можно. Ягоды богом даны, человеку они не принадлежат.

Девушка странно улыбнулась:

– Какая ты праведная.

Марфа стояла на месте, не смея отвести от неё взгляда. Было что-то в этой девушке потустороннее, и Марфа почти была уверена, что перед ней был вовсе не человек.

– Ну что смотришь? – с вызовом в голосе, спросила девушка, – Меня Ольгой зовут, из Терехиных я. А ты чья?

– Малова из Серапионова. Что же прямо сюда тебя занесло? Ближе поляны же есть.

Девушка хмыкнула:

– Говорю же, не уродилась у нас ягода. А мне что прикажешь делать? На мне отец больной, да трое ребят. Хоть ягоду продам, а то и кормить нечем. Земли то у нас с кукиш!– она замолчала, высматривая её реакцию, а потом продолжила – Что? Своих баб на меня натравишь? Прогоните?

– Больно мне надо. Собирай.

Марфа отвернулась и пошла снова в сторону леса. За её спиной послышалось шуршание, а потом разлилась и тихая девичья песня о неразделенной любви.

Дойдя до тени, Марфа сняла платок с головы и, сев на сломанный ствол дерева, положила платок себе на колени. Она смотрела то на девушку, то на голубое чистое небо. Вокруг все казалось таким спокойным, безмятежным, но по её коже все это время изредка пробегал холодок.

– Ольга! А отца-то как твоего зовут?– вдруг громко спросила Марфа девушку.

Та на миг подняла на неё глаза и, продолжив рвать ягоду, ответила:

– Тимофей Григорьевич Терёхин…

– А мать?

– Вот пристала! Умерла она! Уже как три лета назад!– в голосе девушки слышалось раздражение, и она намеренно стала уходить от Марфы подальше, чтобы избежать расспросов.

– И моя умерла… – зачем то сама себе ответила Марфа, глядя в спину девушки.

Вскоре девчушка исчезла из поля зрения, оставив Марфу одну со звукам болота, под поднимающийся шум ветра, между деревьев. Она ждала серапионовских баб, но те, как будто даже и не приближались, и, плюнув, она встала на ноги и продолжила собирать землянику. С большим удивлением она заметила, что ягода была даже там, где прошлась до неё Ольга. Эта странность еще больше её заверило, что та девушка была совсем не человеком.

В один момент в небе низко закружились ласточки в преддверии дождя, и поднялся холодный ветер. Где-то позади, послышались голоса, веселый бабий визг и смех. Они бежали в её сторону, чтобы укрыться от дождя в лесу, по пути ухватив за руку и Марфу. Только успели они до первых деревьев, как с неба полился проливной дождь и страшно загремел гром в небесах.

– Ух, какой пошел! – громко заметила вдова Семеновна.

– Сердитый дождь… – произнесла загадочно баба Вера.

– Эх, и корзину собрать не успела… – сокрушалась беременная пятым Меланья.

– Вот, давно бы так, а то прям засуха стояла! – отметила Анфиса Скородумова, прижав к груди полный кузовок с ягодой.

Бабы переговаривались друг с другом, смеялись и смотрели на небо, ожидая, что дождь должен уже закончиться. В этой толпе Марфа краем глаза заметила и Ольгу. Удивившись, она решила подойти к ней:

– Плохо ты ягоду собираешь, – подойдя к ней, заметила Марфа – После тебя я почти доверху свой кузовок наполнила.

Девчушка почесала затылок через свой цветастый платок и ответила:

– Под укором сильно не насобираешь.

– Это я – то с укором? – удивилась Марфа.

– А то нет! Все глядела- глядела, как огнем глазами меня жгла!

Девчушка фыркнула и отвернулась от Марфы.

– Вот еще. Обижаться, что ли вздумала?

Девчушка только хмыкнула:

– На обиженных воду возят.

Марфа смотрела на худую спину девушки:

– Вот и хорошо.

В небе громко раскатился гром, сотрясая воздух и землю под ногами. Бабы разом ойкнули от страха и, прижавшись друг к другу, старались подбодрить себя.

– Ой, бабы, – начала вдова Семеновна,– А ведь за нами болотище. То самое, в котором Строгов жену с дочерьми утопил.

– Ой…

– Ой…

Бабы заойкали, заохали, но повернувшись к Семеновне, готовы были уже послушать её историю.

– Жил такой у нас в Серапионове на краю села. Мала я была, самого на лицо его не помню. Это мне бабка-покойница уже рассказывала. Лавку в Серапионове держал Матвей Григорьевич, жену-красавицу имел и трех дочерей. Дела шли у него хорошо, здоровье было, как у быка, жена – на зависть соседям и врагам. Одним словом, как сыр в масле катался. Да только не жилось ему спокойно. Сына все хотел. А жена, как сыном затяжелеет, то обязательно мертвого родит, только девки и выживали. Пить стал крепко тогда Матвей Строгов, а потом, и бить: и жену, и дочерей, и работников. Все ему опостылело. Пошел он тогда к Егошихе просить, чтоб та чего б дала ему, чтоб сына жёнка ему родила. Ну, пришел он к ней, а она ему мази какой то дала, да и велела мазать дело то свое мужское. Он домой с этой мазью, мазать стал, а та как зажжет, как огнем его мужское начало охватило. Бросился он тогда в баню смывать, а не помогает. С криками и матами на реку в чем мать родила, побежал, а на улице осень поздняя, холодно. Ему в тот миг все нипочем, бежит, всех к матери такой-то посылает, Егошиху обещался в саму преисподнюю отправить. Народ, конечно, увидел, потешается, смеется. Ну вот… прибежал к реке и бултых с головой. Барахтался там, отмывал мазь эту, вроде и прошло. А потом в таком виде к Егошихе пошел и измордовал бабу так, что три дня она после этого не выходила из своей избы.

Семеновна замолчала, а в небе снова загремел гром:

– Во, как бог-то сердиться…

– Ты, Семеновна, не отвлекайся. Дальше-то что было?– с нетерпением спросила Меланья.

– А дальше то, вот что было. Бил Матвей Григорьевич всех, пил, как не в себя, а дело все равно крепко стояло и богатство приносило. С ума это его сводило, время то идет, а передать наследство некому. Однажды напился он до зеленых чертей, спорил с ними четыре дня, а на пятый взял веревку, позвал своего работника Фому и пошли они вместе жену вязать. Та кричит, кусается, вырывается, а ему все нипочем. Вяжет её, а как связал, как телку за собой через все село потащил в сторону болота. Дочери за ним, плачут, умоляют батьку отпустить их мать, а он молчит, не отвечает, только раз остановился, кулаком одну ударил и дальше жену тащит. Так он от болота к болоту с ней ходил, все ждал, пока черти одобрят. Они, дескать, за это ему пообещали новую жену подарить, ту, которая сына ему родит. Ну, вот пришли они к этому болоту. Стоят, ждут одобрения чертей, а те возьми и одобрили. Ну, тут Матвей Григорьевич и стал гнать жену в трясину, а та ни в какую, дерется, всего его искусала. Тут работник его и помог. Большой детина был Фома. Взял за шкирку жёнку Строгова да швырнул, как котенка. А она связанная была, так и потонула тут же.

– Ой, страсти какие, Семеновна…, – заохала баба Вера – Слыхала я об этом. Грех-то какой…

– А вы слушайте дальше. После того, как жену свою утопил, продолжил пить со своим работником еще два дня. Пили они, значит, а тут опять к Матвею Гигорьевичу черти зеленые приходят. Говорят, мол, жёнки твоей мало будет. Раз сына хочешь, утопи в болоте и среднюю дочь. Ну, спорить Строгов не стал, пошел за веревкой и вместе с работником связал свою дочь и пошел опять на это болото топить её. По селу вопль, крики, ругань, да никто ему не смеет помешать. Он к тому времени три лавки имел, мельницу, да гостиницу в городе. Утопил он в тот день дочь свою, а потом снова вернулся в дом и пить продолжил. Ну, на следующий день снова к нему черти зеленые приходят, говорят, мол, мало будет. Невестка то твоя уже в пути, да передумать может, а посему утопи старшую дочь, чтоб не передумала. Матвей Григорьевич долго думать не стал, опять за веревкой пошел, вместе с Фомой поймали старшую дочь в огородах, да связали. А как связали, так и повезли на лошади её к болоту. Утопили её в тот же день, а домой вернулись и снова за бутылку. Пока пили, младшая дочь от страха быть утопленной, как сестры и мать, вещи кое-какие собрала, да из дому бежать. Не далеко сбежала она, люди её на дороге подобрали. Ногу вывихнула себе, касатка, и идти дальше не смогла.

Бабы охнули, замотали головами, кто-то ко рту поднес ладонь, словно чего-то, испугавшись, а Семеновна продолжила:

– Что уж тянуть. В тот же вечер связали её и утопили в том же болоте. А на следующий день к Строгову приходят зеленые черти и за руку невесту ведут. А на невесте фата лицо все закрывает, не разглядеть. Вот, говорят, мол, твоя невеста, целуй и в опочивальню свою веди. Строгов обрадовался, подходит к невесте, ручку ей целует, а ручка то, глядь, волосатая. Строгов мужчина не робкий, ему только бы наследника сделать, а там смотришь, и эту в болоте утопит. А черти то вокруг смеются, резвятся. Говорят ему, мол, веди невесту в опочивальню, чего, дурень, ждешь. Ну, Строгов и повел. Приходят, штаны свои снимает, а невеста стоит и не шелохнется. Он к ней, фату снимает, а таааааммм…

– Ой, мамочки… – послышалось среди баб.

– А там морда волосатая, а вместо носа, пятачок свиной, а из пасти клыки острые торчат. От вида невесты Строгов тут же отрезвел, заикал и давай чертей матом крыть, а невеста смеется, да только и не смех это был, а хрюканье сплошное. Черти обозлились на него и давай все вместе щекотать его, да так защекотали, что бежал он без штанов из дому до самого города. Прибежал, грязный весь, худой, в синяках, и во всем признался, как жену и дочерей топил, а потом прямо у следователя в кабинете и помер. Во как!

Семеновна замолчала, посмотрела на небо и перекрестилась:

– По ночам они тут выходят то, мать с дочерьми. До самой дороги ходят, путников ждут, а потом к себе в болото тащат, – продолжила она.

– Тьфу, брешешь!– сплюнуло себе под ноги Фекла Ярцева.

– Вот те крест, – снова перекрестилась Семенова, – Еще покойный батька сказывал, как его самого чуть в это болото ночью не утащили. Телка наша как то потерялась, искать он с дедом моим ушел. Так до ночи проходили, а телки все нет и нет. Ну, вроде слышит мычанье со стороны болота, вот и пошел батька сюда. А ночь, темень, только месяц в небе светит. Идет он на мычанье значит, дорогу уж прошел, вот к этому лесу подходить стал. Видит, вроде среди деревьев, что-то шевелиться. Идет туда, значит, дескать, думал, что телка это наша. Подходит ближе и баааа, а там девушка стоит и ему улыбается. Он ей, мол, чья будешь, чего по ночам шляешся, а та в ответ только смеется. Тогда батька спрашивает, мол, телку не видела тут, мычала, вроде, где то. Та пальчиком манит его, вроде сказать чего-то хочет, а батька возьми да и пойди к ней. Только ближе подошел, а она-то хвать его за руку и неведомой силой тащит в сторону болота. Смеется во весь голос и тащит, а батька и вырваться не может, только матом её кроет, а толку то и нет.

– Ой, батюшки, страсти то какие… – закрыв ладошкой рот, произнесла Евдоксия.

– А ты дальше слушай. Тащит она его к болоту, уже к воде подвела, а оттуда еще три головы выглядывают и все женские. Смотрят, скалятся, ждут нового утопленника. Батька мой кричит, уже подумал, что богу душу от страха отдаст. Да не случилось этого. Из кармана в этот момент гребешок выпал. Купил он за день его на базаре, моей матери подарок хотел сделать, да не случилось. Вот как гребешок то выпал, девка-то руку его отпустила и хвать, себе подарочек забрала. А батька, молодец, не растерялся, как побежал рысцой оттуда, так до самого дома и бежал с криками. А дома уже его все заждались. Удивились, куда он мог запропастился, ведь телку то дед на дороге той нашел, а батьку из виду упустил. С тех пор батька мой первой сединой и покрылся. Вот как бывает!

– Дааа, дела творятся…, – произнесла баба Вера – А дом то Строгова сгорел тогда.

– Сгорел. Дотла. Сгорел уже через месяц после смерти Матвея Григорьевича, – подтвердила Семеновна.

Все бабы вдруг задумались под шум дождя и уходящего грома. Каждая в голове крутила ту сцену с утопленницами. Марфа повернула голову в сторону болота и представила себя на месте батьки Семеновны в ту ночь. Бррр… Тут же передернуло её от своих фантазий.

– А дождик то заканчивается, – вдруг произнесла баба Вера.

– Заканчивается… – подтвердила Семеновна.

Первая под мелкий дождь вышла Анфиса Малова. Подставив руки к небу, закружилась на поляне, смеялась и звала свою сестру к себе.

– Фиска, не балуй! – крикнула ей Евдоксия.

Вслед за Фисой вышла из-под деревьев Меланья, придерживая свой живот.

– А ты куда пошла, кулёма?! – крикнула ей баба Вера.

Но остановить уже никого не смогли. На поляну с визгами выбегали по одной и остальные бабы, даже Ольга Терёхина выскочила и побежала вперед всех к дороге, оставив Марфу одну. Посмотрев вслед уходящим бабам, Марфа взяла свою котомку с земли и решила тоже двигаться в сторону дома, как вдруг сзади послышался отчетливый треск сломанной ветки. Застыв на месте, она медленно повернулась на звук. Снова послышался треск. Сердце у Марфы забилось быстрее, в руках появилась мелкая дрожь. Она всматривалась сквозь деревья, но ничего не смогла разобрать. Снова треск, а между деревьями вдруг появился какой-то силуэт.

– Кто тут? Чего пугаешь? – не выдержала Марфа.

Но в ответ была только тишина и тень прошмыгнула среди деревьев. Не выдержав накрывшего её страха, Марфа с котомкой в руках выбежала на поляну и бежала так пока не догнала Евдоксию с падчерицами.

– Чего это ты задыхаешься? – с удивлением спросила Евдоксия её, видя, что та перепугана и никак не может отдышаться.

– Так, мама, одной страшно стало.

– А ты больше Семеновну слушай. Набрешет с три короба, – ответила Евдоксия,– Не топил Матвей Григорьевич никого. Сами они утопли, пока он в запое был. Мать первая утопилась от побоев его, а потом старшая со средней, за то, что сосватали их не за тех, кого любили, а младшая уж спасать их полезла, да сама и утопла там же. А Матвей Григорьевич как из запоя вышел, так ничего ж не помнил, подумал, что он их и утопил. Приснилось со пьяну-то.

– А кто же видел все это? – не унималась Марфа, прижимая к себе короб.

– Люди. Люди все видели.

– И никто не помог? Никто не остановил?

– А зачем? Жизнь у жены его была собачья, а дочерей такая же судьба бы ждала. Чего останавливать то?

– Не понимаю я…

– И не надо. Не нашего это ума дело, – заключила Евдоксия и замолчала.

Молчали они так до самого дома, где их во дворе ждал Николай Феофанович, чинивший свои сапоги. Он грозно посмотрел на каждую, потом крикнув Федьку, велел ему сходить за сарай за курами, пригнать тех ближе к дому.

– А ты, жена, самовар поставь, – не поднимая глаз, приказал Николай Феофанович, – Никита скоро приедет с городу.

Тяжело вздохнув, Евдоксия прошла в сени, поставила там корзину с ягодами на скамейку и вошла в избу, чтобы исполнить волю мужа. Марфа с падчерицами, оставив свои короба там же на скамейке, накрыли их тряпками, чтобы мужчины лишний раз не лазили руками в них и не съели быстрее, чем их поедут продавать на базар.

Накрыв котомки, женщины принялись за готовку ужина. Фиса принесла воды с колодца, Фотя стала чистить картошку и резать лук, а Марфа резать капусту и морковь на щи. Сообща, в уже натопленную печь, быстро поставили чугунок со щами, а рядом чугунок с молодой картошкой.

Неожиданно в избу залетел Федя, прильнув, как ласковый котенок к матери, бормоча ей о своих сегодняшних приключениях. С улицы в этот момент протрубил злой голос Николая Феофановича:

– Федька! А ну сюда! Кто за птицей следить будет?!

Марфа глубоко вздохнула:

– Иди, сыночек, дед зовет.

– Не хочу. Целый день за ними слежу…,– чуть не плача произнес Федя.

– Иди, иди, сынок. Не зли деда.

Федя всхлипнув, нехотя оторвался от матери и с поникшей головой вышел снова на улицу, где проходя мимо Николая Феофановича, получил от него подзатыльник за свое непослушание.

– Кукла маменькая! Все у матери под юбкой бы прятаться!– грубо произнес Николай и, плюнув себе под ноги, встал со скамейки и прошел за сарай, проверить, не осталось ли там птицы.

А в доме в это время готовили уже еду для поросят и кур, кто-то подметал пол, а кто-то бежал уже в палисадник, чтобы сорвать лука на ужин.

– Жена! Яйца, собери за сараем! – кричал с улицы Николай Феофанович.

Евдоксия тут же бросилась туда, куда ей велели, прихватив на бегу миску со стола. Проходя мимо внука, Николай Феофанович, снова дал ему подзатыльник:

– Говорил тебе, следи! В следующий раз портки сниму и при всех отстегаю! Чтоб запомнил мне на всю жизнь!

На глазах Феди появились слезы, но зная нрав деда, он, молча, отвернулся, и продолжил пасти кур и цыплят, чтобы еще больше не разгневать его.

– Ничего, внучок, терпи – прошептала сама себе под нос, Евдоксия, с трудом наклоняясь, чтобы собрать в траве яйца.

Не успела она и последнее яйцо собрать, как к дому подъехала телега, на которой важно восседал Никита. Быстро положив последнее яйцо в миску, Евдоксия бросилась в дом, где ей предстояло напоить с дороги чаем внука и самого хозяина дома.

– Ну, кулёма, быстрее давай…, – злобно прошипел ей муж, когда та пробегала мимо его.

Быстро приготовив все для чаепития, Евдоксия налила как обычно первую кружку мужу и поставила её рядом с ним. Тот неожиданно решительно отодвинул от себя кружку и произнес:

– Никите первому. Он по моей просьбе в город катался. Заслужил.

Удивленная Евдоксия быстро взяла обжигающую кружку в руки и переставила её ближе к внуку. Тот деловито взял её, и громко отхлебнув из неё, поставил обратно на стол. Теперь Евдоксия бросилась наливать мужу и передав ему кружку, как обычно отошла от стола на два шага.

– Эх, хорошо выпить чаю с дороги,– довольно произнес Никита, – А в городе, дед, такое твориться. Все как с ума сошли…

Николай Феофанович вдруг громко поставил кружку на стол и грозно посмотрел на внука, заставив его замолчать:

– Жена, ягоду подготовь на завтра. Продавать поедем,– произнес он, не отрывая взгляда от внука, – И ворота сегодня хорошо запри. Времена нынче не спокойные. Поняла меня?

Он перевел взгляд на Евдоксию, в ожидании её реакции на вопрос. Получив одобрительный кивок головой, он снова взял в руки кружку и громко отхлебнул из неё чая, довольный тем, что его власть в этом доме была по-прежнему крепка.

Глава 6

6. Просьба мертвых.

Прошло семь дней, прежде чем Марфа снова встретила Ольгу Терёхину. Ехали они с Никитой из соседнего села после ярмарки. В этот день все так же стояла жара, пот скатывался по лицу и спине, постоянно приходилось бороться с жаждой. А тут по дороге из Соболевской идет девчушка в том же цветастом сарафане, да в том же платке. Марфа, привстала в телеге, и поздоровалась с ней, когда они уже поравнялись:

– Здравствуй, Ольга!

Девушка нехотя повернула к ней голову, а потом, не отрывая своего взгляда от Никиты, ответила:

– Доброго денечка. Удачно наторговали?

– Удачно. Все раскупили. Городских полно. Как с ума сошли, все раскупали, – отвечала ей Марфа.

Никита недовольно фыркнул, а сам глаз не отрывает от Ольги, все рассматривает её. Девушка вдруг засмущалась, отвернулась и пошла дальше:

– Некогда мне, пойду. Обещала Степановым с их дитем посидеть.

– Это, каким Степановым? – спросил вдруг Никита её, – Не из Сомова ли?

– Из Сомова…– подтвердила Ольга, украдкой снова взглянув на парня.

– Ну, так это по пути. Садись, довезу до развилки то!

Ольга замешкалась, но все-таки забралась на телегу и села возле Марфы.

– А что это, Степановская баба уже и с дитем своим посидеть не может? – не поворачиваясь, спросил Никита Ольгу.

– На сносях она, что-то плоха стала. Степан Силуяныч попросил меня, боится за женку.

– Ишь чего, боязливый какой. Не хрустальная, чай, баба.

– А тебе чего? – возмутилась вдруг Ольга – Баб не жалко? Тебя-то не в капусте же нашли?

Никита фыркнул:

– Тебя еще не спрашивали…

– Твоя мать тоже в муках рожала…

– Мать мою не трогай, не доросла! – грозно прикрикнул Никита.

Ольга неожиданно прямо на ходу встала и спрыгнула с телеги.

– Ты чего, безумная! – закричал ошеломленный Никита, привстав и оглядываясь назад.

– Больно умный извозчик попался! Езжай, давай, сама дойду! – отряхивая подол сарафана, в ответ прокричала Ольга.

– Дурында! Ведь убиться могла!

– Езжай, давай!– махнула она ему вслед и, свернув с дороги, пошла в Сомово через поле.

Весь остаток дороги они ехали в неловком молчании. Марфа даже заподозрила, что парень впервые получив отпор, был ошеломлен странной девушкой. "Уж не влюбился ли он в неё?": подумала она про себя и ухмыльнулась.

Из дум её вырвал голос Николая Феофановича:

– Лошадь загнали, ироды… Никитка! Чего лошадь такая замученная?

Вздрогнув, парень опустил глаза, и хотел было только оправдаться, как голос деда его прервал:

– По такой жаре лошадь гонишь! Совсем совесть потерял, животину мучить? Куда спешил так? Эээй… – он махнул на него рукой и, взяв со скамейки молоток и гвозди, продолжив чинить рейки на воротах.

Никита поднял глаза и посмотрел ему в спину.

– Лошадь, лошадь… Мы весь товар продали, а ему и дела нет… ,– тихо прошипел он.

Уже вечером на исходе дня, Марфа, уставшая от домашних забот, вышла на скамейку в палисадник. Подставив лицо вечерней прохладе, она слушала очаровательную песнь соловья. Нежный ветер игрался в зеленых кустах сирени за забором, как будто шепчась о великой тайне с невидимым другом.

Внезапно в тех самых кустах послышался шорох и Марфа, подумав что, это, скорее всего курицы, копошащиеся в поисках насекомых, и решила не отвлекаться, продолжив о чем-то мечтать. Но через мгновение снова донесся отчетливый шорох, и зашелестела листва на сирени. Марфа резко открыла глаза и внимательно посмотрела в ту сторону, откуда доносились звуки. Снова шуршание и между ветвями неожиданно мелькнул женский силуэт. Марфа резко встала со скамейки и быстрым шагом направилась к забору, но подойдя, уже ничего не увидела. Тогда она решила выйти из палисадника и проверить кусты лично. Нагнувшись, Марфа нырнула под ветки сирени и, убедившись, что тут никого нет, решила, было уже уйти, как краем глаза заметила, что-то на земле. Присмотревшись, она различила в этом предмете женский гребень с причудливым вырезанным узором на нём. Протянув руку, Марфа подобрала гребень и поднесла поближе к глазам, чтобы подробнее его рассмотреть. Он оказался необычной красоты и был изготовлен из кости, а вырезанные фигуры были никем иным, как головы двух коней и загадочный женский профиль посередине. Марфа была им очарована, но никак не могла понять, кто мог его тут обронить. Выйдя из кустов с гребнем в руках, она посмотрела по обе стороны дороги, но повсюду не было ни души. Осторожно сжав его в руке, она прошла в баню и положила его на верхнюю полку под тряпицу в предбаннике, чтобы никто не нашел.

Всю ночь Марфа ворочалась, думала о гребне. Никак не могла она понять, как он там оказался и был ли кто-то там, в кустах или же ей просто показалось. Сон так и не шел к ней, поэтому повалявшись еще немного, Марфа тихонько встала с постели и, одев чуни, осторожно вышла в сени, предварительно убедившись, не проснулся ли кто-то в избе. Закрыв за собой дверь в избу, она вдохнула пряный аромат сушенных полевых трав и лесной ягоды, и только после этого смело вышла во двор. На улице все вокруг ярко освещал желтоватый свет луны на небе. На какое-то мгновение Марфе представилось, как над её головой пролетает ведьма на своей метле и злорадно ей хохочет. Отойдя от видения, Марфа стала гнать эти мысли прочь и быстро пошла в сторону бани.

Отворив осторожно дверь в предбанник, она внимательно огляделась вокруг, нет ли за ней наблюдающих, и только после этого вошла во внутрь. Подойдя к полочке, Марфа протянула руку и, нащупав ту самую тряпицу, ухватила её и, прижав к груди, вышла из бани. Под ярким светом луны, она развернула тряпицу и, подняв перед собой гребень, стала с восхищением его рассматривать. И возможно она бы так стояла долго, пока за углом бани не услышала шорох, а потом и тихое женское хихиканье. Марфа сразу же прижала к себе гребень и посмотрела в ту сторону.

– Кто тут? – тихо спросила она, и, вглядываясь в темноту, пыталась разглядеть хоть какой-нибудь силуэт.

Сердце у Марфы быстро забилось от страха в груди, но оторвать взгляда она не могла, тем более, снова послушался отчетливый шепот из-за угла бани.

– Что за шутки? Выходи! – не выдержала Марфа, прижав еще сильнее к себе гребень.

Из-за угла медленно стала проясняться женская фигура, а когда лунный свет озарил её, то Марфа смогла рассмотреть молодую девушку в длинной белой сорочке с длинными рукавами, а на голове у девушки был венок из полевых цветов. Она загадочно улыбалась, медленно подходя, протянула руку вперед, как будто что-то прося.

– Кто ты? – не унималась Марфа, отступив на шаг назад от незнакомки.

Девушка по-прежнему улыбалась и тянула к ней руку. По приближению можно было заметить, что подол у сорочки был весь мокрый и грязный от ила, как и её русые длинные волосы под венком.

– Отдай мне. Это моё… ,– еле шевеля губами, произнесла незнакомка.

Марфа сделала еще шаг назад и крепче сжала в руке гребень.

– Отдай. Это моё…,– повторила девушка.

– Я тебя не знаю! Уходи! – прикрикнула Марфа, снова делая шаг назад к дому.

– Знаешь, Марфа, знаешь…,– девушка остановилась.

Марфа присмотрелась, внимательно изучала её лицо, но не могла понять кто перед ней, да и было ли это человеком вовсе.

– Не узнаю! Уходи! – повторила Марфа, делая еще шаг назад.

– Отдай мне мой гребень, – ласково произнесла незнакомка, – И я помогу тебе избавиться от твоего проклятия. Ты ведь этого всем сердцем желаешь, не правда ли?

Марфа застыла на месте, все так же разглядывая в озаренное лунным светом лицо девушки, и чем дольше она её разглядывала, тем больше понимала, что перед ней строговская утопленница. Кровь в жилах от страха застыла, Марфу как будто всю сковало:

– Тебя нет… ты мертвая… – тихо проговорила Марфа.

– Марфа, вот стою перед тобой. Кровь во мне уже не течет, среди живых не числюсь, а маюсь на земле. Отдай гребень, мой он. Материн он был. Единственное, что от неё осталось.

– Так это ты его подбросила? Зачем?

– Много нас. Маемся мы, уйти не можем. Мучаемся. Помоги нам, Марфа.

Утопленница стояла уже на расстояние вытянутой руки и смотрела прямо в глаза Марфы. Глаза девушки совсем не моргали и были блеклые, словно рыбьи. Она тихонько дотронулась до руки Марфы, и без труда разжав её пальцы, забрала себе гребень. Утопленница довольно улыбнулась и произнесла:

– Приходи завтра в полночь на болото, мы будем тебя ждать.

С этими словами она резко обернулась назад, как будто кто-то незримый позвал её и, не попрощавшись, быстро побежала за баню, а там и огородами в сторону леса, оставив Марфу одну.

Марфа еще с минуту стояла, как вкопанная на месте, не смея шевельнуться от страха. Немного придя в себя, она посмотрела наверх, на луну и только после этого медленно побрела в дом. Вернувшись, Марфа заметила, что никто так и не просыпался и, тихонько нырнув под одеяло, она быстро заснула, проспав так до самого утра.

Утром её разбудила Евдоксия, которая, потормошив ту за плечо, шепотом попросила натаскать воды. С трудом встав с постели, накинув на себя одежду, она вышла из дома. Уже, подходя к бане, Марфа с ужасом поняла, что забыла ночью её запереть. Как же хорошо, что никто из домашних не успел этого заметить! Быстро взяв коромысло и ведра, Марфа быстро пошла к колодцу, размышляя, как ей быть: ходить ночью на болото или нет. Не видя ничего перед собой, она думала об этом, не заметив, что у колодца стоит Степан Силантьев. Заметив её, он, пряча руки в карманах брюк, улыбался ей:

– Здравствуй, Марфа. Раненько ты встала…

Марфа подняла на него свои глаза и остановилась:

– Здравствуй, Степан. Дела не ждут, пока я высплюсь.

Степан помог снять с её плеч коромысло и, сняв с него ведра, произнес:

– Дай-ка помогу тебе.

Марфа одобрительно кивнула и, скрестив руки на груди, стала наблюдать, как мужчина набирает воды из колодца.

– Эх, соскучился я на фронте по простым вещам…, – весело произнес Степан, ставя полное ведро на землю у колодца, – Вот утром встал, руки-ноги размял и живым себя чувствуешь. А главное – никакой пальбы и грохота.

Марфа внимательно посмотрела на мужчину:

– Слышала, не ладное в городе твориться. Правду говорят или брешут?

– Ох, Марфуша, ждут нас перемены. Вот увидишь, жить будем по-новому.

– Как это, по-новому? Не понимаю я…

– Время придет – узнаешь. Люди такие есть, что за простой народ редеют. Жизнь нашу лучше сделать хотят.

– Не понимаю я…

– Царя уже скинули, осталось дело за малым – свое правительство назначить.

– Ох, неужто правда то была молва про царя?– Марфа прикрыла рот ладошкой от удивления.

– Правда. Еще в марте месяце. И временное правительство скинем и заживем, как люди. Вот увидишь. А ты, Марфа, приходи как-нибудь к нам, к Силантьевым. Матушка моя рада будет. Как-никак, а Спиридон мне родственником приходился. Героем погиб.

Марфа немного покраснела и отвела глаза в сторону:

– Дел много. Пойду я, Степан. Матушка заждалась.

Мужчина помог ей накинуть на плечи коромысло с двумя полными ведрами:

– Ты, Марфа, баба хорошая, тебе о будущем думать надо. Вот придут к власти наши люди, и такие, как ты жить станут, как барыни…

– Ох, Степан, не нужна мне жизнь барыни, просто по-человечьи жить хочется.

Оставив позади Степана, Марфа не поднимая глаз, шла к дому, где уже на крыльце ждала её недовольная Евдоксия, скрестив руки на груди:

– Голова бедовая, ты чего с мужиками зубы чешешь?

Подняв на свекровь глаза, Марфа покраснела:

– Что же мне молчать, когда спрашивают?

– И молчала бы! Вдовая ты, а не невеста на выданье! – зло ответила Евдоксия и резко развернувшись, вошла в дом.

Марфа отчаянно вздохнула: " Без вины – виноватая", подумала она и вошла в дом следом за свекровью.

День набирал свои обороты, все начинало бурлить в доме, каждый был занят своим делом. Фотя и Фиса сегодня работали на огороде, Николай Феофанович ремонтировал крыльцо, менял на нем прогнившую доску на новую, нежно им обструганную. Никита колол дрова во дворе, привезенные еще с две недели назад из леса, а Евдоксия с Марфой хлопотали по дому, редко разговаривая друг с другом. У шестилетнего Феди тоже была своя обязанность – пасти цыплят и следить, чтобы ни один коршун или рыжая хитрая лиса не унесли птицу.

Все шло своим чередом. Все было, как обычно. День быстро сменился прохладным вечером и после ужина, зевая, все домашние стали готовиться ко сну. Марфу била мелкая дрожь от волнения и даже лежа в постели, она не могла сомкнуть глаз, все думала, как ей поступить: идти на болото или нет. Вот уже громко захрапел за занавеской Николай Феофанович, тихо засвистела во сне Евдоксия, заворочался сын под боком. Марфа пыталась закрыть глаза, но они сами собой открывались, и она упиралась взглядом в бревенчатую стену и все смотрела на неё, как будто там можно было что-то рассмотреть. Поняв окончательно, что заснуть ей не удастся, Марфа осторожно встала с постели, накинула на себя сарафан и, одев чуни, вышла из дома.

На улице её встретил прохладный ласковый ветер и ночное стрекотание сверчков, а на небе так ярко горели звезды, что Марфа опрокинув голову, с восторгом рассматривала каждую звездочку. Глубоко вдохнув ночной воздух, она все-таки отвела взгляд от неба и быстро пошла в сторону того самого болота, где когда то Строгов утопил свою жену и дочерей. Постоянно оглядываясь и делая попытки остановиться и вернуться назад, Марфа все-таки дошла до дороги, которая вела к поляне, где недавно они собирали ягоду. Еще раз вздохнув, и набравшись смелости, она ступила на эту дорогу, и смело пошла по ней.

Подходя уже к поляне, где то по близости послышалось зевающее тявканье лисы, которая заметив человека, была удивленна этим и шмыгнула обратно в траву. От неожиданности по коже Марфы пробежали мурашки, и, остановившись, она снова огляделась по сторонам. Никого, не заметив, она свернула на поляну и шла уже в сторону леса, где за узкими стволами не высоких деревьев скрывалось то самое болото.

Чем ближе она подходила к лесу, тем больше её накрывал страх, но как под воздействием неведомых сил, её ноги шли вперед, не останавливаясь. Прямо у первых деревьев Марфа вдруг заметила чью то фигуру, а приглядевшись, она смогла различить знакомую уже ей девушку-утопленницу, которая, не моргая, смотрела прямо на неё. Она выглядела так же, как и в прошлый раз, только что венка на голове в этот раз не было.

– Ты все-таки пришла… – почти не шевеля губами, произнесла девушка, когда Марфа оказалась возле неё,– Пошли за мной…

Девушка ласково взяла её за руку, как вдруг Марфа дернулась назад:

– Стой! – крикнула ей Марфа – Уж не утопить ли ты меня задумала?

Утопленница посмотрела ей прямо в глаза своим неживым взглядом:

– Нет времени, Марфа. Пошли за мной…

Отпустив её руку, утопленница развернулась и пошла вдоль деревьев в сторону болота. Марфа, не отрывая взгляда от её спины, нерешительно шла за ней, прислушиваясь к загадочным и страшным ночным звукам. Впереди вдруг отчетливо послышался девичий шепот и песня, от которой навевало грустью и печалью. Когда деревья стали редеть и отступать перед болотом, Марфа заметила несколько женских фигур, освещенные лунным светом и кружащих на берегу в каком-то мистическом танце.

Утопленница, которая привела её сюда, остановилась и обратилась к ним:

– Сестры, я привела её к нам. Она здесь!

Все женские фигуры разом остановились и уставились своими неживыми рыбьими глазами на Марфу.

– Сестры, она здесь, – повторила утопленница и указала рукой на гостью.

Одна из женских фигур вышла вперед и пошла в сторону Марфы, а дойдя на расстояние вытянутой руки, склонив голову на бок, спросила:

– Ты боишься?

Марфа дрожала, как осиновый лист на осеннем ветру:

– Да,– тихо ответила она.

– Зря, ты нужна нам живая. Голуба, ты, наша, не дрожи. Мы не причиним тебе зла.

Перед Марфой стояла утопленница старше возрастом, чем та, которая её привела. Одетая в такую же длинную сорочку, её волосы на голове были заплетены в тугую косу ниже пояса, в которой застряла трава и ил. Она протянула свою бледную руку и провела ласково по щеке Марфы:

– Устали мы, голуба, освободи ты нас от этого бремени. Помоги нам.

– Но чем я могу вам помочь? – не понимая, чего хотят от неё утопленницы, спросила Марфа.

– Прокляты мы, как и эти болота. Разрушь эту цепочку бед.

– Ершиха по делам этим, а я простая деревенская баба…

– Ты, голуба, послушай. Не отпускает нас болото, не можем мы этот мир покинуть. Души наши маются. Давно эти места уже прокляты, до нас, а мы стали его заложниками и ты тоже. Найди ты идола, найди и принеси ему кровь ведьмы, что прокляла всех нас! Она это сделала! Она нас всех утопила! Она души не отпускает!

– Да кто же эта ведьма? Где найду я её?

– Найдешь! Ты найдешь! А мы подойти к её логову не можем, заколдовала те места она. На другую сторону болота, где Ершиха живет, иди. Там она! И идол где то там же! Спрятан он ото всех, а ты найди его, найди, голуба! Освободи и себя и нас.

– Да за что, меня прокляли?

– За то, что не такая как все, голуба. Ты поверь нам, много нас и нет покоя в этом мире. Освободи ты нас от этого бремени. Возьми это, – она протянула сжатую в кулак руку и вложила что-то прохладное в ладонь Марфы.– Одевай, как из дома выйдешь, это сбережет тебя.

Марфа опустила взгляд на предмет в своей ладони и увидела серебряный перстень с гранатом. Удивленная, она рассматривала перстень, а утопленница продолжила:

– Ты его никому не показывай, Марфа. Он спасет тебя. А теперь иди и ничего не бойся. Одень перстень, а как дома будешь – сними и спрячь.

Марфа подняла на неё глаза:

– Как вас зовут?

– Ефросинья Строгова.

– Значит, это правда…

– Не думай об этом, ступай домой, отдохни.

Утопленница вдруг вытащила из косы, какой-то неведомой красоты белый цветок и протянула его Марфе:

– Иди, голуба, иди…

Марфа взяла из её рук цветок и, надев на палец перстень, попрощалась с утопленницами и пошла прочь, той же дорогой. Как шла, она уже не помнит и казалось, что она и на поляну не успела выйти, как память покинула её. Не приходя окончательно в себя, она почувствовала, как кто-то её грубо тормошит за плечо.

–… Да что ты заспалась-то! – грозно прозвенел над ухом голос Евдоксии – Не добудишься! Марфа, бесстыдница, просыпайся!

С большим трудом Марфа разлепила свои сонные глаза и непонимающе повернулась к свекрови.

– Еще смотрит на меня бесстыжими глазами! Все утро проспала!– все еще ругалась Евдоксия на неё.

Пристав на локтях, Марфа повернула голову, чтобы посмотреть спит ли её сын, но с ужасом поняла, что его рядом нет, а это значит, что он уже встал. Быстро вскочив с постели, краем глаза заметила, как на пол что-то упало. Накидывая на себя одежду, она быстро наклонилась и подобрала загадочный предмет – это оказалось белый неведомой красоты цветок. Удивившись, Марфа быстро спрятала его под подушку, где там же нащупала и кольцо. " Значит все это, не приснилось!": поняла Марфа, пряча кольцо тщательнее в наволочку подушки. Голос Евдоксии поторопил её и убедившись, что ничего не найдут, побежала на скотный двор, убраться у скотины в хлеву. В её голове все еще крутились слова утопленницы и её просьба найти ведьму. Но кто эта ведьма? Как её зовут? Все считали ведьмой именно Ершиху, но утопленницы говорили о другой, о той, что живет за болотом. Там за болотом в лесу попадались редкие пустые дома староверов, но живет ли кто-то там еще – никому было неведомо. Местные редко ходили в те места, считалось, что там, где то располагалось старое разоренное кладбище, а местные в этом плане уж больно были суеверные.

Сгребая навоз в кучу, Марфа задумалась, не обратиться ли ей за помощью к Ершихе. Хоть и не любит она её и боится, но помочь в просьбе утопленниц ей вряд ли кто-то мог еще. " Да, на днях надо сходить к ней. Испечь пирог и пойти к ней с этой непростой просьбой": окончательно решила Марфа для себя и, передохнув, продолжила сгребать навоз из загона.

Глава 7

7. Три нищенки.

Осень только вступила в свои права, а на улице уже без конца моросил холодный мерзкий дождь, от которого хотелось спрятаться дома и не высовывать нос наружу. Он стучал по лужам, по крышам домов, по оставленным ведрам на заборах. Даже собаки не подавали виду на улицу, не облаивали редких прохожих, проходящих мимо домов. В один из таких дней в Серапионово пришли нищенки: две женщины, одна постарше, другая помоложе и с ними девочка лет пяти. Мокрые с головы до ног, одетые в поношенные юбки в заплатах, в расползающие по швам серые кофты и укутанные в черные платки, они стучали в каждые ворота и окна, просили подаяние своей худой костлявой от голода рукой. Местные их боялись, редко выносили кусок черствого хлеба или пирога, чаще гнали палкой или просто кричали матерные слова, чтобы прогнать нищенок.

Уставшие от голода и от дороги, ближе к ночи, женщины брели за деревню в лес, где соорудив шалаш, отдыхали, а с первыми лучами солнца снова шли в ближайшие деревни просить еды. За плечами с собой они носили холщевый мешок с каким то тряпьем и остатками подаяний. Протянув руку вперед, опустив глаза на землю и упираясь другой рукой на палку, они проходили каждый дом в Серапионове, Гнилухе в Сомово и в других деревнях в округе.

При церкви тогда служил отец Иннокентий и он, подав единожды нищенкам, на второй раз велел их погнать.

– Приблудные это, батюшка – шептали ему бабки,– Не к добру. Уж ли не нечистая сила привела их сюда? Обморочат, ей-богу, обморочат!

– Дьявольские силы их сюда привели, ей-богу, батюшка… – голосила вдовая старуха, целуя золотой перстень на руке отца Иннокентия – Спаси ты нас, от его искушения.

– Нет тут им места. Своих бед хватает. Чего притащились они сюда? Скверные бабы эти, нечистые…,– тянула сама попадья ему.

Важно погладив длинную седую бороду своей пухлой рукой, батюшка закивал одобрительно и отвечал:

– Один раз уж подали, а теперь, извольте, гоните их прочь.

С этого момента, каждый, кто видел нищенок, кидал в них камнями, палкой, обругивал матерными словами, и никто ничего не подавал. Отчаявшись, нищенки хотели было уже уйти из этих неприветливых мест, как жар охватил тело ребенка, и в диком кашле стал исходиться он.

А дождь все моросил и моросил, как будто пел он скорбную песнь по нищенкам и всем, у кого не было крыши над головой, ни куска хлеба и жить, кому осталось в этом бренном мире пару мгновений, прежде, чем избавиться он от мучений и унесется душа его в небеса.

И возможно душа ребенка тоже унеслась бы в тот день на небеса, если бы мимо их шалаша не проходила баба Феодотия, возвращавшаяся с полной котомкой грибов из леса. Внимательно посмотрев на нищенок, а потом и на больного ребенка, она сняла котомку с плеч и подошла поближе:

– Вот, милые, возьмите …,– она достала уже влажный платок из пазухи и, развернув его, достала оттуда остатки хлеба с салом.

Феодотия протянула еду прямо в руки старшей из женщин, а потом снова перевела взгляд на ребенка:

– Плоха уж больно. Лечить бы надо, – произнесла она.

– Знаем, тетка, да богу вашему, видимо так угодно, – отвечала старшая из женщин.

– А вы, чего, не православные что ли? – удивилась Феодотия.

Та, которая помладше, достала из-под одежды крестик на кожаной веревке. Феодотия прищурившись, пригляделась:

– Крестик-то православный…

– Дочь моя крестилась в вашей церкви. Да не помог ваш бог… – ответила сухо женщина постарше, не отрывая взгляда от куска хлеба с салом.– А ты, женщина хорошая, поэтому тебя тут и не любят. Всем ты поперек горла. А ты стой на своем, твой род крепкий, жить будет, а их оборвется. Редко у каких твоих обидчиков жить род будет, все прервется. Земля тут такая, все видит, все знает.

Феодотия быстро перекрестилась:

– Что ты говоришь такое? Разве так можно?

– Говорю, что мне говорят.

– Кто говорит? Не пойму я тебя…

– Земля эта говорит. Все она видит, все знает.

– Цыганка ты что ли?

– Не было цыган в роду. Да и цыганам ли только знать все про всех положено? Вчера еще старик мимо проходил нас, камень в нас бросил, чертями назвал, а котомка то его и на половину лесными дарами не наполнилась. Земля не дала, разозлил он её больно. А ты сегодня с полной котомкой идешь, и земля под твоими ногами поет.

Феодотия грустно вздохнула:

– Поет ли… Сыновей моих забрала эта земля. Все тут покоятся.

– Не все. Младшего тут нет. Придет он. Вот увидишь, придет. Еще и не один придет, с женою и ребятишками.

Феодотия перекрестилась:

– Спаси тебя господь, за слова утешения. Да погиб он, милая, погиб.

Нищенка осторожно взяла её руку:

– Живой он, тетенька, живой. Ранен был, да выжил. Жену имеет и детей. В пути он уже, домой идет. Ты подожди и увидишь, не лгут мои слова.

– Зовут то тебя как?

–Радмилой зови меня, а дочь мою Марией.

– А внучку как называете?

Нищенка со скорбью и печалью в глазах посмотрела на девочку:

– Илинка.

Феодотия еще раз вздохнула, потом открыв котомку, произнесла:

– Набери грибов, мне все равно много.

– Эээ, нет, – протянула нищенка,– Тебе земля дала, значит, знает, что тебе нужнее. Ты лучше скажи, есть ли у тебя травы, чтобы мою Илинку вылечить?

Феодотия задумалась:

– Успела я собрать за лето, да не разбираюсь я толком в них, – она задумалась, приложив указательный палец к губам – Давай-ка вы ко мне сегодня, заодно и переночуете в тепле.

– Тетка, да ведь тебя вместе с нами камнями побьют…

– Не побьют. Я своего Полкана с цепи спущу, и духу их не будет.

Нищенка грустно улыбнулась, но немного поколебавшись, согласилась пойти с Феодотией к ней домой. Бредя под моросящим мелким дождем, упираясь палкой о мокрые листья и траву, нищенка пугливо озиралась по сторонам, и все время подгоняла свою дочь с внучкой. Дойдя до первых домов, Радмила вдруг сгорбилась и сжалась, превратившись в эдакого горбуна. Заметив это, Феодотия обернулась к ней и произнесла:

– Не останавливайтесь. Вон, за этим домом и мой дом уже,– она указала рукой в ту сторону,– Темнеет уже, идемте.

Заскрипела давно не смазанная дверь, три раза пролаял Полкан, не выходя из своего укрытия, но услышав голос хозяйки, замолк. Войдя в темную избу Феодотии, нищенки громко задышали, как будто пытались отдышаться от долгой дороги. В полном мраке на них уставилась пара сверкающих кошачьих глаз, которая прошипев на незваных гостей, шмыгнула тут же за печку.

– Вот дьявол, опять в избу пробралась! – ругалась Феодотия – Что за скотина! Мышей не ловит, а еду мою ест! Ну, за что мне это наказание?!

С этими словами, она махнула в сторону печи рукой и ловко стала зажигать лучину, закрепленная на светце. Слабый свет теперь освещал новое для нищенок пространство.

– А печь то я сегодня и не топила…,– с досадой произнесла Феодотия- Ты, Радмила, в сени сходи. Там травы висят, что я собрать успела. Возьми, какие тебе надо.

Молча, нищенка вышла в сени, не закрыв дверь в избу. Покопошившись там, пошуршав, она вернулась обратно с пучком разных трав:

– Тетка, дай чугунок, травы запарить. Внучку отпоить надо.

– Бери, бери, не стесняйся. Вот сейчас грибов с картошкой нажарим и поедим на славу. Мария, ты дите сюда положи,– указала рукой Феодотия на сундук, покрытый стеганным одеялом- А потом мне, старухе, помоги. Быстрее так будет.

Феодотия быстро разожгла огонь в печи, в теплую печь поставила чугунок с отваром, а как только дрова стали превращаться в уголь, поставила туда чугунную сковороду доверху наполненную грибами, картошкой и луком. Ароматные вкусные запахи заполнили избу, и наполнилось пространство уютом и теплом, чего давно тут не бывало после смерти мужа Феодотии.

Жадно ели нищенки угощение, давясь, и украдкой смотрели на хозяйку дома, не погонит ли она их сейчас. Доев, старая нищенка быстрым шагом подошла к чугунку с отваром, который она поставила остывать и, убедившись, что он уже не горячий, понесла его на сундук, где лежала больная девочка. Осторожно приподняв голову Илинки, она деревянной ложкой вливала ей отвар и что-то бормотала на неизвестном языке, а когда ей показалось, что достаточно, так же осторожно положила голову девочки на одеяло, прикрыв её тело другим её концом.

– Спи, соловей, спи, Илинка…,– повернувшись к сидевшей за столом Феодотии, нищенка вдруг обратилась к ней, – Устали мы, прилечь бы.

– Где место найдете, там и ложитесь. Я вот на печи люблю, уж простите, старую. А укрыться я вам дам чем. Будьте спокойны.

Ночью Феодотия плохо спала, все прислушивалась к кашлю ребенка, к тихим мольбам Марии и свистящему сопению во сне Радмилы. Казалось, что даже тараканы, учуяв пришлых людей, замерли и сбежали по своим норам.

Утром Феодотия встала с трудом, затопила снова печь, поставила вариться кашу. За ней следом встали и нищенки. Стараясь угодить хозяйке дома, они принялись подметать пол, убираться в хлеву и в курятнике. Феодотии было не по себе от их стараний, от чистого сердца она их к себе пригласила, не ради наживы.

– Хорошая ты женщина и дом хороший, – уже доев кашу за столом, произнесла Радмила,– Хоть и не цыганка я, а скажу тебе. Люди к тебе придут, окна побьют, да сами за это поплатятся. А окна тебе новые вставят. Не тужи ты о потерянном, радуйся приобретенному.

– Не пойму я тебя снова. О чем ты толкуешь?– спрашивала её Феодотия, но ответа так и не получила.

Заплакала вдруг девочка, попросила есть. Мария схватив девочку на руки, начала качать её.

– Каша то еще осталась. Накорми её.– обратилась к Марии Феодотия.

Та, вздрогнув, засеменила с ребенком на руках к столу и дрожащей рукой стала пытаться её накормить. Доев кашу из чугунка до конца, лицо ребенка порозовело, заплясало багровыми пятнами.

– Вот и выкарабкалась вроде…,– тихо произнесла Феодотия,– Что же ты такого наварила ей вчера, Радмила?

– Эээ, тетка, не в травах только сила,– отвечала та ей,– Слова – вот в чем сила.

– Откуда у тебя такие знания? Колдун что ли научил тебя, какой то?

– Колдун, не колдун, а тятя мой слова все наизусть знал. Он и меня и сестер научил им. Бродили мы с ним по свету, он и учил слова разные у колдунов, да знахарей. Матка моя померла давно, а тятя нас один и опекал. Не горевали мы с ним и жили без нужды, да в просторе. Куда хотели, туда и ходили. Много он народу спас словом, да от злых людей сестер моих не смог уберечь. Одну люди в реке утопили, другую камнями забили до смерти. А за что? За то, что помочь хотели! Да разве неразумным этого надо? Им только горя подавай, а радость для них горше редьки. Старшая сестра скотину в хуторе спасти решила, а баба одна такой хай подняла, мол, ведьма эта пришла та самая, что хворь на скотину напустила. А толпе много ли надо? Стадо – вот что такое толпа. Погнали мою сестру на реку, руки-ноги ей там связали и утопили, как щенка. А младшую сестру за её красоту забили люди камнями. Лечила она бедолагу одного, что в женихах у местной паночки был, да приревновала та к сестре моей и весь народ подняла. Со двора и выбраться не дали ей, камни все кидали в неё и мал и стар, да и забили так насмерть. А я вот еще хожу, брожу, костями брянчю.

Радмила глубоко вздохнула:

– Ээх, тетка, и любовь у меня была в свое время. Вот ты мужа своего не любила. Вижу, не любила, и он тебя тоже. Жаль мне тебя за это, да судьба видимо такая была.

– Ну что же ты такое говоришь? – возмутилась Феодотия – Любила я Григория! И замуж без слез выходила!

– Обманывай себя, тетка, да ты и сама знаешь. А вот у меня любовь была. Сын мельника однажды в меня влюбился. Эх, дурень, за русалку меня тогда принял! А я его тоже полюбила. Жили мы под одной с ним крышей, а жениться тятка то его нам не разрешал. Мол, не православная я, грешно будет. А я уж тогда дите под сердцем носила, расстроилась шибко. Решила тогда в церковь в их сходить, попросить, чтоб окрестили в веру вашу. Пришла я, как положено, укутанная с головы до ног, платок надела, захожу и к батюшке напрямик иду. А слух то по селу про меня уже прошел, мол, живет сын мельника с нечистой силой, да та еще и понесла от него. Я к попу, а тот рот разинул и крест выставил свой золотой перед собой и крестит все воздух, крестит, вроде как от меня открещивается. Дурень меня с нечистой силой спутал. А я уж и подошла к нему, в ножки ему упала, подол его рясы целую, прошу, чтоб в веру вашу меня окрестил. Батюшка то ругается, а потом хлоп и ногой меня в бок, мол, уйди от меня. Я на бок повалилась, боль сильная в животе, а тот грозиться, если я не покину церковь, то погонит меня метлой отсюда. Умоляла я его, просила, снова ножки ему целовала, а тот отбрыкивался. Нечистой меня называл. Так и прогнали меня оттуда. А уж на следующий день и мельник гнать меня стал. Сына своего запер, а меня погнал.

– Да что же это на свете то твориться…,– удивлялась Феодотия, прижимая край платка к губам.

– Эээ, тетка, это еще не конец. Ушла я в соседнее село. Жила у старушки древней, кормилась там, помогала ей, да и Марию там свою родила. А после узнала, что мельник сына все-таки оженил, да на второй день свадьбы утопился тот. Не смог без меня жить. Люди молвили, что по берегу в ту ночь ходил, все меня звал.

– И зачем же такая любовь нужна? Вот у меня; привели ко мне Григория, посмотрели мы друг на друга, согласие дали и женили нас. Так и жили, пока его не схоронила. И сыновей у нас трое было, и дочь была.

– Жаль мне тебя, тетка. Да радует, что сын твой вернется.

– Опять ты о своем… Зачем душу травишь?

– Может и доброе это, что любовь не познала. Горе от утраты на душе от неё. Мария моя тоже паныча одного полюбила. Да так сильно, что все терпела от него и побои и ласки. А он и сам, как дурной от любви был. Да ведь не холостой паныч был, а женатый! Обрюхатил он её, а сам напьется и давай по улицам голосить. Доголосился, ограбили паныча и в канаве оставили. В луже захлебнулся. А Марией моей что делать? Ушли мы с ней куда глаза глядят, а то ведь женка паныча от горя обезумела, кидалась все на нас. Много вёрст прошли мы, а Марии моей, уж и рожать скоро, а тут село и церковь. Увидал нас поп и давай звать к себе. Хороший был поп, окрестил он Марию мою и крестик на шею повесил. Ночевали мы у его семьи с три дня и три ночи, а потом уж решили в город пойти, что вблизи был. Пришли, место для ночлега нашли, знахарничать я там стала. Люди все шли к нам и шли. У всех свои проблемы накопились, беды. Тут и Марии срок рожать пришел. Внучка моя родилась. Имя я ей сама дала. Год мы в том городе жили, без нужды и с крышей над головой. А тут, как гром среди ясного неба. Марию мою под стражу взяли и в казематы. Говорят, мол, отравила она народу тьма, и светит ей казнь смертная. Наговоры это были, люди завистливые опорочили её. Да кто ж мне старой поверит?

– Да зачем же такое говорить про человека?– удивлялась Феодотия, внимательно, слушая рассказ нищенки.

– Эээ, тетка, люди разные бывают. Бывают с чистым сердцем и душой, а бывают и с прогнившей душонкой и пахнет от них за версту, словно от рыбы гнилой. Маялась Мария моя в тех подвалах. Год она маялась, все здоровье свое растеряла. А я бабка настырливая, все ходила туда, умасливала стражу: то пирога принесу, то сальце, а то и бутылочку подсуну. Одному дочь малолетнюю с того света вытащила, чахоткой она болела. Так он потом и помог сбежать моей дочери. А с тех пор мы и в бегах. Ходим по свету втроем, прибежища ищем, а мест для нас нигде и нет.

Феодотия грустно вздохнула:

– Жалко мне вас. Сиротины вы на всем белом свете.

– Ты, тетка, позволь мне сегодня еще раз травы запарить для Илинки, а завтра мы с утра уйдем. Мешать тебе не будем.

– Да что ты! Запарь конечно! А уйдете, когда дождь моросить прекратит. Куда в такую погоду идти то вам? Сейчас и баню затоплю, обмойтесь, обстирайтесь.

– Люди скоро прознают, окна побьют…

– Бог с ними, с людьми… – махнула в её сторону рукой Феодотия и встала из-за стола.

День прошел, ночь прошла, а утром все женщины разом проснулись от громкого звука разбитого стекла. Да так сильно загремело, что ребенок перепугался, поднял плач на всю избу. Вскочила с печи Феодотия в одной нижней рубашке, подбежала к окну и видит, вместо стекла одни лишь осколки, и на полу камень и стекло.

– Ах, вы, дети бесьи! Бестыжьи рожи! Да кто ж это такое надумал ?!– кричала Феодотия, накидывая поверху рубашки тулуп и обуваясь в старые дырявые калоши.

Прихватив палку у входной двери, она вылетела за ворота, под собачий лай Полкана, сидевшего на цепи. Там за воротами стояли трое малолетних мальчишек и кидали в её окна камни, а за ним, лузгая семечки, стояли Завалихины и еще несколько мужиков и баб. Феодотия, размахивая палкой, стала отгонять мальчишек от дома:

– Чего стоите, ироды? Смотрите, как представление! – кричала толпе Феодотия,– За что окна бьете, бесьи дети?

Тогда из толпы, предварительно сплюнув шелуху на землю, вышел один из Завалихиных:

– Ведьм приютила, за то и поплатилась! Держи от нас подарочек! – и, подобрав с земли камень, бросил прямо в Феодотию.

Камень попал ей прямо по бедру, и от неожиданной боли, женщина упала на колени:

– Господь все видит! – крикнула она толпе, а из глаз от обиды брызнули слезы.

– Не тебе, имя господне своим нечистым ртом произносить! – выскочила из толпы молодая женщина и бросила в неё камень.

Упавший рядом камень Феодотия быстро схватила и бросила прямо в толпу:

– А ну, бесы, пошли отсюда! Гиена огненная по вам плачет! А ну пошли от моего дома, ироды!– кричала охрипшим голосом она.

Из дома в этот момент, опираясь на палку, вышла пожилая нищенка. Она без страха в глазах подошла к Феодотии и, встав рядом с ней, внимательно посмотрела на толпу и произнесла:

– Души ваши больны, очернели. Мало вам горя? Зачем же вы еще его зовете? Смотрите глазами, а в глазах пустота, как у мертвецов. Вот ты, ты,– она указала на низенького мужчину в толпе, что стоял в заштопанных штанах на коленках,– Мало тебе горя? Жену схоронил, дочь схоронил, а теперь и сыновья сохнут. Мало тебе? А ведь дело это поправимое и жить они могут долго и детей своих родить. А ты? Чего хлопаешь глазами?– она указала на беременную женщину в темном платке,– Уж в десятый раз брюхатишь, а никак не родишь. А ведь способ есть, и дите живым и здоровым родиться может. А ты, ты, – длинным пальцем она указала на женщину, которая кидала камень,– Верующую из себя строишь, а сама от попа женатого понесла. Сколько уж ему годиков? Третий пошел?

Женщина открыла рот и попятилась назад в толпу, но нищенка и не собиралась сдаваться:

– Имя своего господа запрещаешь произносить? А давно ли ты сама праведная? У соседки давно ли кур ты воровала? Говори!

В толпе вдруг кто-то ахнул:

– Ах, ты, стерва, такая! Да это ты, значит, воруешь кур у нас!

Неожиданно началась драка двух женщин с визгами и бранными словами. Драли они друг другу клочки волос, царапали руки и лица. Толпа обступила их, забыв о Феодотии и нищенке. Стояли, смеялись и лузгали семечки, как на представлении. Тем временем нищенка посмотрела на Феодотию и произнесла:

– Сегодня же уйдем, а то чего бы хуже еще не случилось. А ты нас прости, прости за все.

Вечером, когда стемнело, нищенки, стоя у входной двери, опустив глаза в пол, прощались с хозяйкой дома. Феодотия, смущенная и расстроенная, смотрела на женщин и понимала, что уйдя сейчас странствовать, они навряд ли доживут до весны.

– Вот что, милые мои. Вспомнила я. Стоит баня, заброшенная у болота. Жил там один когда то, дом свой он перевез, а баню оставил. Сейчас переночуете, а завтра я вас туда отведу. И не перечьте.

Нищенки с нежностью посмотрели на женщину и без слов, поставили на пол свои холщевые мешки. На следующее утро с помощью Феодотии нашли они ту баню в неприветливом месте. Открыли скрипучую, давно не смазанную дверь, прошли сквозь паутину и огляделись.

– Большая была баня, – впервые заговорила Мария вслух, – Видимо не бедный человек тут жил.

– Не бедный, да и не шибко богатый,– подтвердила Феодотия, стоя у двери.

– А чего сбежал отсюда?

– Все виделись ему призраки всякие. То женщин, то детей, каких-то видел. Пил он, вот и мерещилось.

Старая нищенка подняла свой длинный нос к верху и, понюхав воздух, сморщилась и произнесла:

– Земля тут черная, проклятая. Голоса мертвых повсюду.

По коже Феодотии прошелся холодок:

– Бог с тобой, Радмила.

– За болотом кладбище иметься. Ходят оттуда мертвецы, покоя им нет.

Феодотия перекрестилась:

– Иметься кладбище, да старое оно, разоренное. Лихие люди могилы рыли, чтоб серебро с мертвецов снять.

– Люди эти места обходят, чуют страх тут, силу… Хорошее место для нас, тетка, хорошее. Не боимся мы покойников, от них зла меньше, чем от живых. Останемся тут мы, навсегда останемся.

Так и остались нищенки в той бане. А вскоре из города следователь приехал дело о краже расследовать, да заодно и о битых окнах Феодотии узнать. Так узнали, кто был зачинщик, назначили виновных, постановили, чтобы они окна новые вставили, а заодно полетела голова отца Иннокентия, так как дело о краже привело по цепочке к нему. Вместо его приехал тогда отец Сергий, который быстро завоевал любовь у местных благодаря своей доброте и отзывчивости.

Прошла осень, прошла зима, зазвенели капели, ярко засветило весеннее веселое солнце. Выходя однажды из дома, Феодотия прислушивалась к звукам оживающей природы, как вдруг кто-то забарабанил в ворота. Перекрестившись, женщина осторожно подошла к калитке и тихонько приоткрыв, присмотрелась.

– Мамка, дорогая, я это. Пусти! – послышался знакомый до боли голос.

Едва не потеряв сознание, дрожащей рукой Феодотия отворила настежь калитку и бросилась обнимать сына. Без слов, глотая слезу за слезой, она целовала его щеки, лоб, хлопала его по рукам, как будто проверяла – цел ли он. За его спиной, тепло укутанная, стояла чернявая женщина, держа мальчишку лет пяти за руку, а за ней стояла девчонка помладше, держась за её подол.

– Мамка, мамка, не один я вернулся,– осторожно отняв руки матери от себя, он отступил в сторону и показал на жену и детей,– Жена у меня и ребятишки. Асмира, это мамка моя. А это вот дети мои: Богдан и Оленушка.

Вытирая слезы с лица, Феодотия бросилась к молодой женщина и стала её обнимать. Немного придя в себя, она вдруг заохала:

– Да что я за мать такая! Все на улице вас держу! В дом, мои дорогие, в дом!

Тем временем к бане нищенок стали похаживать люди со всей округи со своими бедами. Получая помощь от старой Радмилы, они приносили ей: то яйца, то кусок пирога, когда и сала. Часто она не шла на компромисс, если видела что-то дурное в человеке и люди за её ершистый характер, прозвали её Ершихой, забыв вскоре её настоящее имя.

Время шло, и вскоре Радмила совсем стала плохая, а потом и вовсе скончалась. Продолжила её дело Мария, а потом уже и Илинка. Всех их люди так и называли одним именем – Ершиха.

Все они умели: и лечили, и плод вытравливали, и с мертвыми разговаривали. Ходили все чаще к ним женщины: одни избавиться от позора, другие наоборот, чтобы по быстрее понести, а третьи – присушить суженого.

Время все шло, менялись поколения, только сами люди, к сожалению, не менялись.

8. Ершиха.

Ершиха сидела возле тлеющего огня в костре, разведенного у своего дома. Все пространство вокруг заполнилось сопутствующими ночными звуками. Ночь, с её призраками, неупокоенными душами требовали помощи и защиты от неведомой силы, живущей в этих местах. Так делала еще её мать и бабка, а теперь и она.

Недалеко хрустнула ветка, зашелестел рядом рогоз, месяц выплыл из-за леса и снова скрылся за тучей. Прямо у ног Ершихи лежал упитанный камышовый кот, делая вид, что дремлет, но время от время приоткрывал свои желтые глаза и внимательно присматривался к темноте. Снова рядом шорох, еще раз и одним мощным прыжком кот оказался в том самом месте. Подняв морду кверху, он крепко держал в зубах полевую мышь, и гордо с добычей ушел за дом, наслаждаться ужином.

Ершиха довольно посмотрела ему вслед. Взяв ветку с земли, она стала ворошить угли в костре, прислушиваясь к звукам, шорохам, своим чувствам. Вдруг где то рядом послышалось странное урчание, и холодок прошелся по спине у Ершихи. Осторожно встав с места, она стала вглядываться в темноту, пытаясь разглядеть что-нибудь, что издает такие звуки. Совсем рядом из-за рогоза стало выползать нечто с размером с трехмесячного котенка, с качающей из стороны в сторону головой и издающее странное урчание. У этого создания не было ног, а только две тоненьких прозрачных ручки в синих жилках на которых он полз в сторону Ершихи. Печаль и скорбь заполнила сердце женщины. Она осторожно подошла к уродцу, взяла его на руки и сев с ним рядом у костра, поднесла к его маленькому рту свое запястье. Уродец приоткрыл свой рот, откуда показались острые маленькие зубки и с какой особой жестокостью впился в запястье женщины и жадно стал сосать её кровь. Сжав губы от боли, Ершиха отвела взгляд в сторону, ожидая, когда уродец напьется. Много тут таких было, и иногда они приходили к ней, изнемогая от жажды, а если не дать им крови, они начнут приходить в деревни, в села и мучить местных жителей. Все эти уродцы были никем иным, как убиенные младенцы и нерожденные. Кто-то избавлялся от бремени с помощью Ершихи, кто-то сам, иногда тайком родив, приносили сюда, на болото, и топили. Все эти младенцы после приходили к ней, к Ершихе, чуя свежую кровь.

Напившись досыта, уродец отлепил свой зубастый рот от запястья и, недовольно заурчав, стал извиваться всем телом, показывая этим, что его пора отпустить. Ершиха осторожно опустила его на землю и тот, немного извиваясь как змея, пополз в сторону болота, оставляя после себя характерный для змей след.

У самой Ершихи детей не было. Только раз она ходила брюхатая от местного парня из Скороходова. Парень жениться отказался, а вскоре и ребенок решил родиться раньше времени, да прожил всего лишь первые мгновения после первого вдоха. Похоронив ребеночка недалеко от дома, Ершиха часто приходила к его могилке, оставляя кусочек хлеба или пирога. Сердце её скорбело и стонало от печали утраты.

Парень тот уж скоро женился на местной девушке, родилось у них трое детей, и знать забыл, что признавался он, когда то в любви Ершихе. Эх, не хватает бабки Радмилы! Та бы её уберегла, подсказала, что за человеком был тот парень. Сама она не умела и половины того, что знала её бабка.

Снова зашуршало в рогозе, послышался отчетливый треск. Ершиха повернула голову в ту сторону, но ничего не заметив, снова отвернулась. Снова треск, только уже ближе, прямо за её спиной. Ершиха резко развернулась и увидела стоящую женскую фигуру в мокрой юбке и кофточке с кружевными манжетами.

– Марфа… – прошептала Ершиха, глядя удивленно на утопленницу.

Девушка неловко сделала шаг вперед, но тут же остановилась:

– Платок свой потеряла. Не видели? – как то холодно и одновременно ласково спросила утопленница, глядя сквозь Ершиху.

– Давно твой платок подобрали уже и унесли. А кто, так ты сама знаешь.

– Плохо мне… Маюсь…

– Всем таким, как ты плохо. Иди, дорогая, иди обратно.

– Маюсь…

– Не найдешь ты тут того, кого с собой унести в болото хочешь. Не ходят тут живые. Иди обратно, иди…

– Платок бы мне… Белый такой, бисером вышитый…

– Иди, дорогая, обратно. Иди…

Постояв у неведомый черты, утопленница медленно развернулась и ушла туда, откуда пришла. Посмотрев, какое-то время ей вслед, Ершиха снова села у костра, так же мешая угли веткой.

Ближе к рассвету, она затушила остатки костра и ушла в дом, выспаться остаток ночи. Проспав всего два часа, к ней нетерпеливо громко забарабанили в дверь. Неторопливо встав с постели, накинув на себя кафтан, она открыла дверь, где постукивая каблуком о крыльцо, стояла русоволосая женщина, обвязанная шерстяным платком.

– Не достучишься до тебя, Ершиха! – недовольно произнесла она и, протиснувшись в дверной проем, прошла в избу.

– Чего пришла? – спросила её Ершиха, закрывая дверь.

Бесцеремонно сев на покрытый одеялом, сундук, женщина ответила:

– Присуши ты мне Степана Силантьева! Мочи нет, измаялась я без мужика! Не старая еще, а как вдовая. За что мне муки такие? Я и клок волос его принесла! Сама состригла, когда он на сеновале пьяный дрых!– она достала из-за пазухи голубоватый платок и, развернув его, показала Ершихе прядь коротких волос – Присуши ты мне его! Горю уж вся, а рядом только тараканы, да мыши! Жить, как все хочется!

Ершиха внимательно посмотрела на лицо женщины, усеянное оспинами, посмотрела в её глаза, которые она почему-то стало отводить в сторону.

– Понесла ты от него уже? – вдруг спросила её Ершиха.

Та, сначала, было, рот открыла, а потом снова отвела взгляд в сторону и замолчала.

– Вот оно что. Не знаешь. А я вижу – понесла, – утвердительно произнесла Ершиха,– Только много у него таких, как ты. Присушивай не присушивай, а его все равно не удержишь. Только если до смерти присушить, то тогда и тебе мучиться и ребенку твоему.

– Ничего, выдержу, – подняв гордо подбородок, ответила женщина.

– Ну и дура… Себя не жалеешь, ребенка пожалей…

– Тебе то что? Не бесплатно, чай, будешь делать? – с вызовом спросила женщина Ершиху.

– Не бесплатно, твоя правда. Как думаешь, так и сделаю. Вот только потом ко мне не ходи. Не приму!

Женщина промолчала, но вновь просунув руку за пазуху, достала оттуда сверток с салом и пол каравая хлеба. Ершиха забрав плату, указала на скамью за занавеской, а сама пошла к печи за котелком и свечой. Долго она провозилась с женщиной, не шли слова, как будто путал её кто то, но, все же завершив заговор, она указала, наконец-то, рукой на дверь и проводила ту из избы.

Не долго пребывала Ершиха в спокойствие и уединении. Через некоторое время на крыльце мял фуражку гниловский пастух. Открыв ему дверь, Ершиха пустила его внутрь:

– Что привело тебя ко мне, пастух?– спросила она его.

Пастух опустил глаза, все так же мял в руках фуражку, ответил:

– Хворь меня одолела. Мочи нет, болит, свербит, горит огнем.

– Вот как… ,– она внимательно посмотрела на пастуха, – Глаза подними на меня. Дай посмотрю.

Она смотрела в его бегающие карие глаза и, разглядев, что-то неприятное, рассердилась:

– Наказание это тебе! Уйди ты с глаз моих! Уйди пока не пришибла!

Пастух вдруг упал на колени:

– Вылечи ты меня, исцели. Мочи нет, как горит все! – из глаз его брызнули слезы,– Нет до меня дела никому! Ни жены нет, ни детей! Дома и того нет! Исцели ты мою душу раненную! Все ради тебя потом сделаю! Все, что попросишь!

Пастух принялся целовать женщине ноги, громко чмокая и одновременно рыдая. Ершиха пятилась от него, пока не уперлась спиной о дверь:

– Весь род твой порченый, поэтому и прервется на тебе… Не я так решила. А недуг твой только физический могу излечить, а душу лечить я не умею.

– Излечи, излечи, барыня моя. Вечным твоим слугой буду!

– Встань ты с колен! Чего коленками пол протираешь?! – грозно прикрикнула Ершиха на него,– Встань и сядь на скамейку за занавеской! Сделаю, что смогу!

Провозилась она с пастухом чуть больше часа и, отпустив его с миром, принялась, наконец-то топить печь. Накрошив капусты, лука и репы, она кинула все это в чугунок и поставила в печь. Подмела полы, а после села на сундук и осмотрела свое жилище.

Неожиданно кто-то снова постучал в дверь. Ершиха медленно встала с сундука, прошла к двери и отворила её. На пороге стояла Марфа Малова.

– Здравствуй… ,– не смело поздоровалась та, топчась на крыльце.

– Тебя-то какая нелегкая привела сегодня ко мне?

– С просьбой я к тебе…

– Ну, проходи, коли только с просьбой…

Марфа осторожно вступила в избу и встала рядом с Ершихой:

– С чего начать и не знаю даже…, – начала несмело женщина, опустив глаза в пол.

– А ты начни.

– Ох, и не знаю даже…, что же это такое, стыдно, почему то…

– Да сядь ты уже куда-нибудь!

Марфа замешкалась, потом завидев сундук, аккуратно села на него:

– Утопленница приходила ко мне…

– Какая еще утопленница?– с удивлением спросила Ершиха её, скрестив руки на груди.

– Строгова… Сама она меня позвала, на болото то самое, что за поляной. Ночью я к ним ходила, всех их там видела…Ох…Просили они меня… Просили ведьму сыскать…

– Не меня ли они ищут? – с усмешкой в голосе спросила Ершиха.

– Не тебя, а ту, что за этим болотом живет.

Ершиха вдруг помрачнела, а Марфа продолжила:

– Обещали и с меня проклятие снять, если помогу им. И сама не знаю, зачем согласилась, да ведь теперь они меня в покое не оставят. А вдруг сына к себе унесут?– она резко закрыла ладонями лицо и взахлеб заревела.

– Ох, дуреха. Что же ты наделала? Да разве кто ведьму эту видал? Только слухи и ходят. Даже моя бабка и та не видала её ни разу. Да это же проделки русалочьи. И тебя к себе унесут и сына твоего… Что же ты наделала… Небось, гребень подбросили?

– Подбросили… ,-кивнула, не отрывая рук с лица, Марфа.

– Ох, дуреха. Ну не реви, чего мне лужу нарыдала. И так хата вся в щелях, так ты мне еще и влагу разводишь.

Марфа убрала с лица ладони и заплаканными глазами посмотрела на Ершиху:

– Слышала я давно, что ведьма та в полнолуние по старому кладбищу гуляет.

– Ну и что? Ну, придешь ты туда и что? Ловить её будешь? Странная ты.

Марфа вдруг что-то стала искать у себя в карманах и, найдя, протянула сверток Ершихе. Та осторожно развернула его и увидела серебряный перстень с гранатом:

– Вот. Это сама Ефросинья Строгова мне отдала, – произнесла Марфа.

Ершиха внимательно разглядывала перстень:

– Вот оно что… И правда, значит, ведьму ищут… Совсем плоха она стала, видимо, что покойники сами её смерти хотят.

Потом протянула обратно Марфе перстень и прошла к окну:

– Раз помощи моей хочешь, так и ты мне помоги.

– Да чем я помочь то могу? – удивилась просьбе Марфа.

– Утопленница ночью ко мне приходила. Тезка твоя. Все платок обратно свой хочет. А как получит его, то душа её и успокоиться.

Марфа от удивления открыла рот:

– Да где же найду я этот платок?

– А ты подумай!

– Да разве утопла она? Зверь её загрыз, все об этом знают! И похоронили её на кладбище давно…

– А чего хоронили то? Сарафан её из сундука в птичьей крови обмазанный?

По телу Марфы пробежались мурашки:

– Что же ты говоришь такое…

– Я что знаю, то и говорю! Поищи в сундуках, в углах… Спрятал платок, старый хрыч! Нет ей покоя без платка, мается, все ходит тут по болоту. То и гляди, унесет за собой кого-нибудь.

Марфа задумалась, приложив палец к губам:

– Что же это такое… Зачем же она утопилась? Ведь и дети здоровые все и муж молодой был…

– Много думаешь не по делу, Марфа. Да и от Спиридона ли сына она родила? Эх, наивная! Да ты глаза разуй!

– Не могу я в это поверить. Наговоры все это…

– Иди, Марфа, домой ступай. Ищи платок, а как найдешь, ко мне вертайся. Я ждать буду.

Марфа медленно поднялась с сундука и пошла к выходу. Уже открывая дверь, она вдруг остановилась и спросила Ершиху:

– За что страдаем мы так, что даже после смерти нет нам покоя?

– То мне неведомо. Ступай…

Как только закрылась за Марфой дверь, Ершиха села за стол и задумалась. С чего это все вокруг так забурлило, заклокотало в мире мертвых? Видимо ведьма и правда плоха, что не может удержать свои силы в уздах. Да, наврала она Марфе, что бабка Радмила не видела ведьму. Видела и не раз! Да и сама она её видала. Еще в детстве, когда лунной зимней ночью гуляла по берегам болота, в небе над ней пролетала ведьма на своей метле. Как она её тогда напугала! Увидала девчонку и давай гонять её с хохотом и мерзким визгом. Так её и гнала до самого дома. А бабка еще рассказывала, как в полночь на разоренном кладбище её видела. Танцевала тогда ведьма в образе старухи мерзкой полностью нагой среди могил в бешенном танце, мертвых поднимала и все хохотала и хохотала. Кто эта ведьма, сколько ей было лет, и кем она была раньше – никто не знал. Никто её дома не видал, кроме бабки Радмилы. Всем остальным он был не доступен.

Рассказывала ей однажды бабка: " По грибы пошла. Осень то дождливая, грибы как раз жирные. Хожу, собираю тихонечко себе за болотом. Никого рядом нет, даже птицы и те не поют. Корзину одну собрала, за вторую принялась. А тут грибы все жирнее, да жирнее. Ну, думаю, нечистое, что-то происходит, как будто что-то заманивает меня. Слова я тогда прочитала, потом еще одни. Смотрю, а впереди вроде дым виднеться. Пошла я на него, гляжу, вроде избенка стоит. Я к ней иду, интересно стало, кто это в лесу живет. К дому подхожу, а вокруг его забор, а на заборе черепа: то лошадиные, то песьи, а в уголочке у дровняка так складненько человечьи сложены. Страх меня тогда обуял. Уйти уж хотела, да слышу дверь заскрипела, и выходит ко мне девочка лет десяти. Нарядная такая, вся в новехонькое одета. Спрашиваю, мол, кто ты и как звать. А она мне в ответ отвечает, что зовут её Феодосией и живет она тут с отцом и братом. Охотники вроде. А я смотрю на неё и не верю, глаза уж больно умные у неё, взрослые. А она смотрит на меня, неприветливо как то улыбается. Говорю тогда, что пойду я дальше, а она вдруг как рассмеется в ответ, что хохот её дикий по всему лесу эхом прошел, и земля под ногами затряслась. Тут я совсем перепугалась. Бросила корзину, и бежать прочь. А за мной волки бегут. Откуда они выбежали и не знаю! Только бегу, а они меня за подол хватают, весь низ юбки в клочья у меня! Бегу, а сама слова читаю, да не читаю, а кричу. На всех языках кричу, а им хоть быхны! И только успела я за кладбище выбежать, тут и волков след простыл. Смотрела я все, высматривала их. Нет их и все, как будто и не было! Все, не пойду за грибами в то проклятое место! Ведьмино там прибежище! Древняя это ведьма, сильная." Вот такие были воспоминания бабки Радмилы.

Ершиха встала из-за стола и прошла к печи проверить варево. Достав ухватом чугунок, она зачерпнула полную деревянную ложку и, попробовав на вкус, снова затащила чугунок в печь.

Ближе к ночи в её дверь снова настойчиво постучали. Отворив дверь, на пороге своего дома она увидела снова ту женщину, что приходила утром. Теребя все тот же шерстяной платок в руках, опустив глаза, она жалобно протянула:

– Избавь ты меня от ноши…

– Дура! Ты ведь утром приходила!

– Так он и замуж меня берет, только от ребеночка просил избавиться. Время, говорит, не то…

– Дура есть дура! Местом только одним думаешь!

Но женщина не унималась, а, только достала из пазухи сверток, откуда виднелось горлышко от бутылки с самогоном. Протянув его Ершихе, она не смело подняла на неё свои синие глаза:

– Какая есть, а счастья и такой, как я хочется…

Не любила проводить Ершиха такие процедуры. Каждый раз она ругала себя, что соглашалась, да ведь эти женщины если не к ней, то сами от брюха избавятся. И ладно если выживут, а бывает и хоронят их после этого. И жаль их было, и злость за них брала. Но, что им делать? В обществе, в котором они жили, во всем всегда была виновата женщина, а с мужчины все беды, как с гуся вода. Куда, как ни к ней они еще пойдут? К Егошихе? Так та и травы до сих пор путает, и роды принять толком не может. Вот только Ершиху на роды только два раза и звали, и оба раза удачно. Вот только обычно люди бояться её звать, мол, ведьма, душу ребенка дьяволу продаст.

И вот лежит на столе расплатившись женщина в шерстяном платке. Уставшая, дрожащая от боли и унижения, она охала и проклинала свою судьбу. Ершиха быстро запарила травы и залпом велела выпить ей:

– Пей, дуреха, а то кровью изойдешься…

Женщина проглотив отвар, уронила устало голову на стол и уставилась в потолок:

– За что такие мученья? За что?

– Сама требовала, я исполнила. А рожать, думаешь, легче будет? Не-ет, милая. Через боль в этот мир приходят. Да только жаль мне тебя. Ради мужика жизнь свою губишь. Вот только ты сама утром выбор свой сделала. Больше ко мне не приходи.

Ершиха покрыла женщину старым одеялом:

– Отдохни малость. Успеешь еще домой.

Недолго женщина еще лежала. Потребовав самогонки, она выпила залпом всю кружку, а потом с трудом встав, побрела к себе домой.

И вот снова опустилась на землю ночь. Разведя опять костер у дома, Ершиха села на чурбак около него и вслушиваясь в звуки, смотрела по сторонам, высматривая движение в темноте. Полночи сидела она в странной тишине. Только кот приходил дважды, обнюхав хозяйку, вытребовав кусок пирога, принесенный ранее кем то, и снова скрывался в кустах. Немного погодя, позади послышался треск и шуршание, а потом и чей то грустный голос. Ершиха встала с чурбака, присмотрелась. Вдоль болота она заметила бродившую молодую женщину, одетую в красный жаккардовый сарафан подпоясанный шелковым поясом. Рубашка на ней была белая с кружевными манжетами, а на голове красовался расшитый золотом фиолетовый повойник, поверх которого был шелковый фиолетовый платок, заколотый на кромку. Она медленно двигалась, словно плыла, высматривая что-то в воде, и тихо звала:

– Феодосия, доченька моя… где же ты, Феодосия…

Ершиха сдвинула брови на переносице, скрестила руки на груди и крикнула:

– Уходи-ка, подобру – поздорову, пока я тебя сама еще раз не утопила! Болотница чертова!

Тут же повернула к ней голову молодая женщина и разом вдруг обратилась она в дряхлую старуху с длинными когтистыми руками и громко зашипела на неё.

– Уходи, уходи! Нет тут тебе места!– кричала ей Ершиха – Совести у тебя, нечистая сила, нет. Ведь лежит эта женщина на дне болота, а ты её телом пользуешься! Ничего, доберусь я еще до тебя! Отправлю тебя к твоим хозяевам! Попомни мои слова!

Она погрозила кулаком болотнице, а та, словно большая жаба, прыгнула прямо в болото и исчезла из виду. Посмотрев на болтающую ряску на поверхности и убедившись, что та уже не вернется, Ершиха села обратно у костра.

Просидев остаток ночи на чурбаке, вороша угли палкой и не завидев ничего необычного, Ершиха затушила, наконец-то, костер и ушла в дом, чтобы проспать остаток ночи и начать свой новый день.

Глава 8

8. Ершиха.

Ершиха сидела возле тлеющего огня в костре, разведенного у своего дома. Все пространство вокруг заполнилось сопутствующими ночными звуками. Ночь, с её призраками, неупокоенными душами требовали помощи и защиты от неведомой силы, живущей в этих местах. Так делала еще её мать и бабка, а теперь и она.

Недалеко хрустнула ветка, зашелестел рядом рогоз, месяц выплыл из-за леса и снова скрылся за тучей. Прямо у ног Ершихи лежал упитанный камышовый кот, делая вид, что дремлет, но время от время приоткрывал свои желтые глаза и внимательно присматривался к темноте. Снова рядом шорох, еще раз и одним мощным прыжком кот оказался в том самом месте. Подняв морду кверху, он крепко держал в зубах полевую мышь, и гордо с добычей ушел за дом, наслаждаться ужином.

Ершиха довольно посмотрела ему вслед. Взяв ветку с земли, она стала ворошить угли в костре, прислушиваясь к звукам, шорохам, своим чувствам. Вдруг где то рядом послышалось странное урчание, и холодок прошелся по спине у Ершихи. Осторожно встав с места, она стала вглядываться в темноту, пытаясь разглядеть что-нибудь, что издает такие звуки. Совсем рядом из-за рогоза стало выползать нечто с размером с трехмесячного котенка, с качающей из стороны в сторону головой и издающее странное урчание. У этого создания не было ног, а только две тоненьких прозрачных ручки в синих жилках на которых он полз в сторону Ершихи. Печаль и скорбь заполнила сердце женщины. Она осторожно подошла к уродцу, взяла его на руки и сев с ним рядом у костра, поднесла к его маленькому рту свое запястье. Уродец приоткрыл свой рот, откуда показались острые маленькие зубки и с какой особой жестокостью впился в запястье женщины и жадно стал сосать её кровь. Сжав губы от боли, Ершиха отвела взгляд в сторону, ожидая, когда уродец напьется. Много тут таких было, и иногда они приходили к ней, изнемогая от жажды, а если не дать им крови, они начнут приходить в деревни, в села и мучить местных жителей. Все эти уродцы были никем иным, как убиенные младенцы и нерожденные. Кто-то избавлялся от бремени с помощью Ершихи, кто-то сам, иногда тайком родив, приносили сюда, на болото, и топили. Все эти младенцы после приходили к ней, к Ершихе, чуя свежую кровь.

Напившись досыта, уродец отлепил свой зубастый рот от запястья и, недовольно заурчав, стал извиваться всем телом, показывая этим, что его пора отпустить. Ершиха осторожно опустила его на землю и тот, немного извиваясь как змея, пополз в сторону болота, оставляя после себя характерный для змей след.

У самой Ершихи детей не было. Только раз она ходила брюхатая от местного парня из Скороходова. Парень жениться отказался, а вскоре и ребенок решил родиться раньше времени, да прожил всего лишь первые мгновения после первого вдоха. Похоронив ребеночка недалеко от дома, Ершиха часто приходила к его могилке, оставляя кусочек хлеба или пирога. Сердце её скорбело и стонало от печали утраты.

Парень тот уж скоро женился на местной девушке, родилось у них трое детей, и знать забыл, что признавался он, когда то в любви Ершихе. Эх, не хватает бабки Радмилы! Та бы её уберегла, подсказала, что за человеком был тот парень. Сама она не умела и половины того, что знала её бабка.

Снова зашуршало в рогозе, послышался отчетливый треск. Ершиха повернула голову в ту сторону, но ничего не заметив, снова отвернулась. Снова треск, только уже ближе, прямо за её спиной. Ершиха резко развернулась и увидела стоящую женскую фигуру в мокрой юбке и кофточке с кружевными манжетами.

– Марфа… – прошептала Ершиха, глядя удивленно на утопленницу.

Девушка неловко сделала шаг вперед, но тут же остановилась:

– Платок свой потеряла. Не видели? – как то холодно и одновременно ласково спросила утопленница, глядя сквозь Ершиху.

– Давно твой платок подобрали уже и унесли. А кто, так ты сама знаешь.

– Плохо мне… Маюсь…

– Всем таким, как ты плохо. Иди, дорогая, иди обратно.

– Маюсь…

– Не найдешь ты тут того, кого с собой унести в болото хочешь. Не ходят тут живые. Иди обратно, иди…

– Платок бы мне… Белый такой, бисером вышитый…

– Иди, дорогая, обратно. Иди…

Постояв у неведомый черты, утопленница медленно развернулась и ушла туда, откуда пришла. Посмотрев, какое-то время ей вслед, Ершиха снова села у костра, так же мешая угли веткой.

Ближе к рассвету, она затушила остатки костра и ушла в дом, выспаться остаток ночи. Проспав всего два часа, к ней нетерпеливо громко забарабанили в дверь. Неторопливо встав с постели, накинув на себя кафтан, она открыла дверь, где постукивая каблуком о крыльцо, стояла русоволосая женщина, обвязанная шерстяным платком.

– Не достучишься до тебя, Ершиха! – недовольно произнесла она и, протиснувшись в дверной проем, прошла в избу.

– Чего пришла? – спросила её Ершиха, закрывая дверь.

Бесцеремонно сев на покрытый одеялом, сундук, женщина ответила:

– Присуши ты мне Степана Силантьева! Мочи нет, измаялась я без мужика! Не старая еще, а как вдовая. За что мне муки такие? Я и клок волос его принесла! Сама состригла, когда он на сеновале пьяный дрых!– она достала из-за пазухи голубоватый платок и, развернув его, показала Ершихе прядь коротких волос – Присуши ты мне его! Горю уж вся, а рядом только тараканы, да мыши! Жить, как все хочется!

Ершиха внимательно посмотрела на лицо женщины, усеянное оспинами, посмотрела в её глаза, которые она почему-то стало отводить в сторону.

– Понесла ты от него уже? – вдруг спросила её Ершиха.

Та, сначала, было, рот открыла, а потом снова отвела взгляд в сторону и замолчала.

– Вот оно что. Не знаешь. А я вижу – понесла, – утвердительно произнесла Ершиха,– Только много у него таких, как ты. Присушивай не присушивай, а его все равно не удержишь. Только если до смерти присушить, то тогда и тебе мучиться и ребенку твоему.

– Ничего, выдержу, – подняв гордо подбородок, ответила женщина.

– Ну и дура… Себя не жалеешь, ребенка пожалей…

– Тебе то что? Не бесплатно, чай, будешь делать? – с вызовом спросила женщина Ершиху.

– Не бесплатно, твоя правда. Как думаешь, так и сделаю. Вот только потом ко мне не ходи. Не приму!

Женщина промолчала, но вновь просунув руку за пазуху, достала оттуда сверток с салом и пол каравая хлеба. Ершиха забрав плату, указала на скамью за занавеской, а сама пошла к печи за котелком и свечой. Долго она провозилась с женщиной, не шли слова, как будто путал её кто то, но, все же завершив заговор, она указала, наконец-то, рукой на дверь и проводила ту из избы.

Не долго пребывала Ершиха в спокойствие и уединении. Через некоторое время на крыльце мял фуражку гниловский пастух. Открыв ему дверь, Ершиха пустила его внутрь:

– Что привело тебя ко мне, пастух?– спросила она его.

Пастух опустил глаза, все так же мял в руках фуражку, ответил:

– Хворь меня одолела. Мочи нет, болит, свербит, горит огнем.

– Вот как… ,– она внимательно посмотрела на пастуха, – Глаза подними на меня. Дай посмотрю.

Она смотрела в его бегающие карие глаза и, разглядев, что-то неприятное, рассердилась:

– Наказание это тебе! Уйди ты с глаз моих! Уйди пока не пришибла!

Пастух вдруг упал на колени:

– Вылечи ты меня, исцели. Мочи нет, как горит все! – из глаз его брызнули слезы,– Нет до меня дела никому! Ни жены нет, ни детей! Дома и того нет! Исцели ты мою душу раненную! Все ради тебя потом сделаю! Все, что попросишь!

Пастух принялся целовать женщине ноги, громко чмокая и одновременно рыдая. Ершиха пятилась от него, пока не уперлась спиной о дверь:

– Весь род твой порченый, поэтому и прервется на тебе… Не я так решила. А недуг твой только физический могу излечить, а душу лечить я не умею.

– Излечи, излечи, барыня моя. Вечным твоим слугой буду!

– Встань ты с колен! Чего коленками пол протираешь?! – грозно прикрикнула Ершиха на него,– Встань и сядь на скамейку за занавеской! Сделаю, что смогу!

Провозилась она с пастухом чуть больше часа и, отпустив его с миром, принялась, наконец-то топить печь. Накрошив капусты, лука и репы, она кинула все это в чугунок и поставила в печь. Подмела полы, а после села на сундук и осмотрела свое жилище.

Неожиданно кто-то снова постучал в дверь. Ершиха медленно встала с сундука, прошла к двери и отворила её. На пороге стояла Марфа Малова.

– Здравствуй… ,– не смело поздоровалась та, топчась на крыльце.

– Тебя-то какая нелегкая привела сегодня ко мне?

– С просьбой я к тебе…

– Ну, проходи, коли только с просьбой…

Марфа осторожно вступила в избу и встала рядом с Ершихой:

– С чего начать и не знаю даже…, – начала несмело женщина, опустив глаза в пол.

– А ты начни.

– Ох, и не знаю даже…, что же это такое, стыдно, почему то…

– Да сядь ты уже куда-нибудь!

Марфа замешкалась, потом завидев сундук, аккуратно села на него:

– Утопленница приходила ко мне…

– Какая еще утопленница?– с удивлением спросила Ершиха её, скрестив руки на груди.

– Строгова… Сама она меня позвала, на болото то самое, что за поляной. Ночью я к ним ходила, всех их там видела…Ох…Просили они меня… Просили ведьму сыскать…

– Не меня ли они ищут? – с усмешкой в голосе спросила Ершиха.

– Не тебя, а ту, что за этим болотом живет.

Ершиха вдруг помрачнела, а Марфа продолжила:

– Обещали и с меня проклятие снять, если помогу им. И сама не знаю, зачем согласилась, да ведь теперь они меня в покое не оставят. А вдруг сына к себе унесут?– она резко закрыла ладонями лицо и взахлеб заревела.

– Ох, дуреха. Что же ты наделала? Да разве кто ведьму эту видал? Только слухи и ходят. Даже моя бабка и та не видала её ни разу. Да это же проделки русалочьи. И тебя к себе унесут и сына твоего… Что же ты наделала… Небось, гребень подбросили?

– Подбросили… ,-кивнула, не отрывая рук с лица, Марфа.

– Ох, дуреха. Ну не реви, чего мне лужу нарыдала. И так хата вся в щелях, так ты мне еще и влагу разводишь.

Марфа убрала с лица ладони и заплаканными глазами посмотрела на Ершиху:

– Слышала я давно, что ведьма та в полнолуние по старому кладбищу гуляет.

– Ну и что? Ну, придешь ты туда и что? Ловить её будешь? Странная ты.

Марфа вдруг что-то стала искать у себя в карманах и, найдя, протянула сверток Ершихе. Та осторожно развернула его и увидела серебряный перстень с гранатом:

– Вот. Это сама Ефросинья Строгова мне отдала, – произнесла Марфа.

Ершиха внимательно разглядывала перстень:

– Вот оно что… И правда, значит, ведьму ищут… Совсем плоха она стала, видимо, что покойники сами её смерти хотят.

Потом протянула обратно Марфе перстень и прошла к окну:

– Раз помощи моей хочешь, так и ты мне помоги.

– Да чем я помочь то могу? – удивилась просьбе Марфа.

– Утопленница ночью ко мне приходила. Тезка твоя. Все платок обратно свой хочет. А как получит его, то душа её и успокоиться.

Марфа от удивления открыла рот:

– Да где же найду я этот платок?

– А ты подумай!

– Да разве утопла она? Зверь её загрыз, все об этом знают! И похоронили её на кладбище давно…

– А чего хоронили то? Сарафан её из сундука в птичьей крови обмазанный?

По телу Марфы пробежались мурашки:

– Что же ты говоришь такое…

– Я что знаю, то и говорю! Поищи в сундуках, в углах… Спрятал платок, старый хрыч! Нет ей покоя без платка, мается, все ходит тут по болоту. То и гляди, унесет за собой кого-нибудь.

Марфа задумалась, приложив палец к губам:

– Что же это такое… Зачем же она утопилась? Ведь и дети здоровые все и муж молодой был…

– Много думаешь не по делу, Марфа. Да и от Спиридона ли сына она родила? Эх, наивная! Да ты глаза разуй!

– Не могу я в это поверить. Наговоры все это…

– Иди, Марфа, домой ступай. Ищи платок, а как найдешь, ко мне вертайся. Я ждать буду.

Марфа медленно поднялась с сундука и пошла к выходу. Уже открывая дверь, она вдруг остановилась и спросила Ершиху:

– За что страдаем мы так, что даже после смерти нет нам покоя?

– То мне неведомо. Ступай…

Как только закрылась за Марфой дверь, Ершиха села за стол и задумалась. С чего это все вокруг так забурлило, заклокотало в мире мертвых? Видимо ведьма и правда плоха, что не может удержать свои силы в уздах. Да, наврала она Марфе, что бабка Радмила не видела ведьму. Видела и не раз! Да и сама она её видала. Еще в детстве, когда лунной зимней ночью гуляла по берегам болота, в небе над ней пролетала ведьма на своей метле. Как она её тогда напугала! Увидала девчонку и давай гонять её с хохотом и мерзким визгом. Так её и гнала до самого дома. А бабка еще рассказывала, как в полночь на разоренном кладбище её видела. Танцевала тогда ведьма в образе старухи мерзкой полностью нагой среди могил в бешенном танце, мертвых поднимала и все хохотала и хохотала. Кто эта ведьма, сколько ей было лет, и кем она была раньше – никто не знал. Никто её дома не видал, кроме бабки Радмилы. Всем остальным он был не доступен.

Рассказывала ей однажды бабка: " По грибы пошла. Осень то дождливая, грибы как раз жирные. Хожу, собираю тихонечко себе за болотом. Никого рядом нет, даже птицы и те не поют. Корзину одну собрала, за вторую принялась. А тут грибы все жирнее, да жирнее. Ну, думаю, нечистое, что-то происходит, как будто что-то заманивает меня. Слова я тогда прочитала, потом еще одни. Смотрю, а впереди вроде дым виднеться. Пошла я на него, гляжу, вроде избенка стоит. Я к ней иду, интересно стало, кто это в лесу живет. К дому подхожу, а вокруг его забор, а на заборе черепа: то лошадиные, то песьи, а в уголочке у дровняка так складненько человечьи сложены. Страх меня тогда обуял. Уйти уж хотела, да слышу дверь заскрипела, и выходит ко мне девочка лет десяти. Нарядная такая, вся в новехонькое одета. Спрашиваю, мол, кто ты и как звать. А она мне в ответ отвечает, что зовут её Феодосией и живет она тут с отцом и братом. Охотники вроде. А я смотрю на неё и не верю, глаза уж больно умные у неё, взрослые. А она смотрит на меня, неприветливо как то улыбается. Говорю тогда, что пойду я дальше, а она вдруг как рассмеется в ответ, что хохот её дикий по всему лесу эхом прошел, и земля под ногами затряслась. Тут я совсем перепугалась. Бросила корзину, и бежать прочь. А за мной волки бегут. Откуда они выбежали и не знаю! Только бегу, а они меня за подол хватают, весь низ юбки в клочья у меня! Бегу, а сама слова читаю, да не читаю, а кричу. На всех языках кричу, а им хоть быхны! И только успела я за кладбище выбежать, тут и волков след простыл. Смотрела я все, высматривала их. Нет их и все, как будто и не было! Все, не пойду за грибами в то проклятое место! Ведьмино там прибежище! Древняя это ведьма, сильная." Вот такие были воспоминания бабки Радмилы.

Ершиха встала из-за стола и прошла к печи проверить варево. Достав ухватом чугунок, она зачерпнула полную деревянную ложку и, попробовав на вкус, снова затащила чугунок в печь.

Ближе к ночи в её дверь снова настойчиво постучали. Отворив дверь, на пороге своего дома она увидела снова ту женщину, что приходила утром. Теребя все тот же шерстяной платок в руках, опустив глаза, она жалобно протянула:

– Избавь ты меня от ноши…

– Дура! Ты ведь утром приходила!

– Так он и замуж меня берет, только от ребеночка просил избавиться. Время, говорит, не то…

– Дура есть дура! Местом только одним думаешь!

Но женщина не унималась, а, только достала из пазухи сверток, откуда виднелось горлышко от бутылки с самогоном. Протянув его Ершихе, она не смело подняла на неё свои синие глаза:

– Какая есть, а счастья и такой, как я хочется…

Не любила проводить Ершиха такие процедуры. Каждый раз она ругала себя, что соглашалась, да ведь эти женщины если не к ней, то сами от брюха избавятся. И ладно если выживут, а бывает и хоронят их после этого. И жаль их было, и злость за них брала. Но, что им делать? В обществе, в котором они жили, во всем всегда была виновата женщина, а с мужчины все беды, как с гуся вода. Куда, как ни к ней они еще пойдут? К Егошихе? Так та и травы до сих пор путает, и роды принять толком не может. Вот только Ершиху на роды только два раза и звали, и оба раза удачно. Вот только обычно люди бояться её звать, мол, ведьма, душу ребенка дьяволу продаст.

И вот лежит на столе расплатившись женщина в шерстяном платке. Уставшая, дрожащая от боли и унижения, она охала и проклинала свою судьбу. Ершиха быстро запарила травы и залпом велела выпить ей:

– Пей, дуреха, а то кровью изойдешься…

Женщина проглотив отвар, уронила устало голову на стол и уставилась в потолок:

– За что такие мученья? За что?

– Сама требовала, я исполнила. А рожать, думаешь, легче будет? Не-ет, милая. Через боль в этот мир приходят. Да только жаль мне тебя. Ради мужика жизнь свою губишь. Вот только ты сама утром выбор свой сделала. Больше ко мне не приходи.

Ершиха покрыла женщину старым одеялом:

– Отдохни малость. Успеешь еще домой.

Недолго женщина еще лежала. Потребовав самогонки, она выпила залпом всю кружку, а потом с трудом встав, побрела к себе домой.

И вот снова опустилась на землю ночь. Разведя опять костер у дома, Ершиха села на чурбак около него и вслушиваясь в звуки, смотрела по сторонам, высматривая движение в темноте. Полночи сидела она в странной тишине. Только кот приходил дважды, обнюхав хозяйку, вытребовав кусок пирога, принесенный ранее кем то, и снова скрывался в кустах. Немного погодя, позади послышался треск и шуршание, а потом и чей то грустный голос. Ершиха встала с чурбака, присмотрелась. Вдоль болота она заметила бродившую молодую женщину, одетую в красный жаккардовый сарафан подпоясанный шелковым поясом. Рубашка на ней была белая с кружевными манжетами, а на голове красовался расшитый золотом фиолетовый повойник, поверх которого был шелковый фиолетовый платок, заколотый на кромку. Она медленно двигалась, словно плыла, высматривая что-то в воде, и тихо звала:

– Феодосия, доченька моя… где же ты, Феодосия…

Ершиха сдвинула брови на переносице, скрестила руки на груди и крикнула:

– Уходи-ка, подобру – поздорову, пока я тебя сама еще раз не утопила! Болотница чертова!

Тут же повернула к ней голову молодая женщина и разом вдруг обратилась она в дряхлую старуху с длинными когтистыми руками и громко зашипела на неё.

– Уходи, уходи! Нет тут тебе места!– кричала ей Ершиха – Совести у тебя, нечистая сила, нет. Ведь лежит эта женщина на дне болота, а ты её телом пользуешься! Ничего, доберусь я еще до тебя! Отправлю тебя к твоим хозяевам! Попомни мои слова!

Она погрозила кулаком болотнице, а та, словно большая жаба, прыгнула прямо в болото и исчезла из виду. Посмотрев на болтающую ряску на поверхности и убедившись, что та уже не вернется, Ершиха села обратно у костра.

Просидев остаток ночи на чурбаке, вороша угли палкой и не завидев ничего необычного, Ершиха затушила, наконец-то, костер и ушла в дом, чтобы проспать остаток ночи и начать свой новый день.

Глава 9

9. Платочек беленький.

Уставшая от жаркого дня, Марфа присела, прям на крыльцо и, сняв с головы платок, начала им обмахиваться. Сколько дел сегодня было переделано, сколько сил потрачено, а ей еще баню топить и воды натаскать. Ни Фисы ни Фоти рядом не было. Девочки сразу при первой возможности сбежали на речку.

Передохнув и, остыв, Марфа медленно поднялась с крыльца и побрела в баню за коромыслом и ведрами. Ступая босыми пятками по разгоряченной земле, она попутно вытирала пот с лица и мечтала о том времени, когда её голова окажется на подушке, и она заснет мертвецким сном.

Уже доходя до колодца, Марфа заметила Анфису Нечаеву, которая как обычно тепло одетая не по погоде, набирала воды. Увидев Марфу, женщина скривила рот и отвернулась. Поставив рядом ведра, Марфа села на скамейку и поздоровалась с ней:

– Доброго денечка, Анфиса Васильевна. Что-то ты тепло уж больно одета. Жара такая стоит. Не продохнуть, всю глотку жгет.

Анфиса поправила свой платок, потом вытерла о юбку мокрые руки и ответила:

– Жар костей не ломит. А ты чего так рано с покоса? Или все на мужиков своих свалила?

– Отправил нас свекор домой. Готовить надо, да за скотиной убрать.

– Ну, конечно. Это не наше хозяйство: три гуся да один порося. Оно и понятно. Эх, уведут вашего Николая Феофановича, плакать будете горькими слезами. Нынче с мужиком туго; что есть – того мало, а то и вовсе пол мужика. Война проклятущая, сколько покосила народу то.

Марфа устало подняла на женщину глаза:

– А тебе-то чего? Свекра моего жалеешь? Замуж, небось, хочется?

– А чего не хотеть? Все там были, а я нет! Чем я хуже, тебя, например?

– Ничем, Анфиса Васильевна…

– Вот то-то и оно. А я теперь тоже замужняя буду. Замуж меня на днях позвали.

– Кто же? – удивилась Марфа, разглядывая оспины на лице Анфисы.

Та загадочно улыбнулась и отвела взгляд в сторону:

– Степан Силантьев.

– Вот оно что…

Анфиса вдруг встрепенулась, схватила свои ведра:

– Идти мне надо! Заговорилась я тут с тобой! Делов – прорва!

Расплескивая по дороге воду, Анфиса быстро засеменила в сторону дома, изредка зачем-то оборачиваясь на Марфу. Странное поведение женщины озадачило её, да и известие о её замужестве совсем выбило из колеи. Нельзя было представить Степана и Анфису вместе, как ни крутила Марфа в своей голове, но все же разные они были.

Хотя ей было и жаль Анфису. Старше Марфы она была всего на три года, а замуж её никто не брал. У Нечаевых было три дочери. Двоих младших разобрали, как породистых щенков, а старшую все обходили за внешность её и за болезненность. А после смерти обоих родителей дом остался на Анфисе, и совсем ей стало не до личной жизни. Все тягости легли на её плечи, все заботы. А тут вдруг такая новость – замуж выходит!

Шла Марфа обратно с коромыслом на плечах, как на втором дыхании. Не шла, а летела! Поставив ведра в предбанник, она забежала в избу, где сев рядом с печью на скамейку, громко заявила:

– Ох, мама, а Анфиса то Нечаева замуж выходит! И за кого! За Силантьева!

Рубя зеленый лук в корыте, Евдоксия строго посмотрела на невестку:

– А тебе-то чего с этого? Радуешься или злорадствуешь?

– Да что ты, мама! – отмахнулась Марфа рукой – Это ж новость то такая! Анфиса и замуж!

– Не достойно это, Марфа. Сама ты на себя не похожа от злости. Сама видимо на Степана глаз положила? Да-да, знаю я за кого она замуж собралась. Туда ему и дорога. Бог все видит, за то и невесту ему такую дал.

– Да за что вы, мама, так Степана то невзлюбили?

– Курощуп он и есть. За что его любить то? А как он о царе-батюшке молвит? Да за то язык ему отнять надобно!

– Нет уже царя вашего, мама… – тихо произнесла Марфа, отведя в сторону глаза.

Евдоксия вдруг схватила рядом лежащую тряпку и со всем силы огрела ей по лицу невестки:

– Ты чего несешь, оглашенная! И ведь язык не отсох у тебя! Уйди с глаз моих долой!

Марфа вскочила с места и выбежала в сени, где прислонившись плечом к косяку, вздрогнула несколько раз от обиды, а потом, словно придя в себя, вдруг уставилась на сундук, стоящий в самом темном углу. " Что же я делаю такое? Ведь платок мне надобно искать, а я сплетни разношу, как баба базарная": подумала она про себя. Вытерев слезы со щеки, она осторожно прошла между пустых кадушек и бочек к тому самому сундуку. Застыв на месте, она прислушалась, нет ли кого поблизости, не застанут ли её при таком нехорошем деле. Убедившись, что свекровь занята в избе, а во дворе никого нет, Марфа осторожно приподняла крышку сундука и откинула её назад. Нырнув рукой в сложенные хаотичном порядке, вещи, она осторожно стала их раздвигать, рассматривать, ища тот самый платок, о котором говорила ей Ершиха. Сколько прошло времени, Марфа и не заметила, только как послышались голоса с улицы, она быстро закрыла сундук, вскочила с места и выбежала во двор.

Мимо их дома гнал стадо гниловский пастух. Видя Марфу, он улыбнулся ей своим беззубым ртом и, хлестнув кнутом по земле, погнал коров дальше. Сердце у женщины забухало в груди, что приложила руку к ней, пытаясь отдышаться. Что ж, пронесла нелегкая. Немного успокоившись, Марфа побрела снова в баню, чтобы перелить принесенную воду в бак и сходить еще пару раз к колодцу набрать еще, пока бачок не наполниться полностью.

Вечером, когда мужчины приехали с поля, они первые пошли в баню, а женщины в это время быстро приготовили тюрю: в квас добавили лук и редьку, покрошили туда хлеб. Рядом поставили миску с зеленым луком и укропом и миску с печеной картошкой. Сразу, как вернулись мужчины, в баню побежали женщины, прихватив с собой и грязное белье, чтобы выстирать. Не долго они мылись, старались без разговоров, чтобы мужчины в избе не заругались на них потом.

После бани, наконец, сели за стол. Ели молча, чавкая, немного нервничая. Николай Феофанович не поднимал сегодня на женщин глаз, видимо устал, что и сил не осталось ругать кого-то за что-то. Доев все до последней крошки, он, молча, встал, повернулся к образам и перекрестился, а потом, не поднимая не на кого глаз, ушел на свою кровать, где вскоре уже громко захрапел.

– Умаялся, батюшка… – тихо пронесла Евдоксия, убирая с внучками со стола – Тише ходите, медведицы, разбудите.

До самого утра Марфа снова плохо спала. Заснет на пол часика и глаза сами собой открываются. Через мгновение вроде и сон уже видит, а тут зашуршит мышь где-нибудь и снова глаза разлепляются, упрутся в стену, и не знаешь, как и быть.

С первыми петухами Марфа встала с постели, побрела босыми ногами до печи, взяла ведро с помоями для поросят и пошла в хлев. Не успела выйти из дома, как облепили её со всех сторон голодные комары. Отмахиваясь от них одной свободной рукой, она вошла в помещение для скота и вылила помои прямо в корыто для свиней. Те, учуяв еду и человека, радостно захрюкали и облепили корыто своими розовыми пятачками, громко чавкая, прямо как вчера Николай Феофанович за столом.

Взяв вилы со стены, Марфа стала бросать сено корове и лошади в стойло. Те медленно, совсем не спеша стали пережевывать еще свежую траву, глядя своими добрыми глазами на женщину. Что ж, осталось корову подоить, птицу выгнать на волю, да яиц накопившихся за ночь собрать,. И хотела было она уже выйти из хлева, как взгляд её упал в самый дальний угол, где стоял старый трухлявый сундук с такими же старыми инструментами, мало на что пригодными. А что, если этот платок лежит там? Марфа быстро, стараясь не касаться грязных балок, прошла в самый конец хлева, присела рядом с сундуком и без труда откинула крышку назад. Внутри лежал разный хлам, но она все-таки перебирала его, осматривала все углы сундука, цепляясь взглядом за все детали. Не найдя ничего похожего на платок, Марфа закрыла крышку и посмотрела наверх на подловку, где хранилось солома и различные мелочи, чаще, всем давно забытые. Забравшись по шаткой лестнице наверх, Марфа, пригнувшись в три погибели, стала рассматривать пространство вокруг себя, все углы и различные странные детали. Борясь с чесоткой от соломы, она осторожно ступала по колючей давно сухой траве и проходила все углы, беря в руки старые сломанные инструменты, побитые кувшины и разбитые миски. Немного раздвигая солому, она думала, что может под ней есть что то, где хранит свекор этот чертов платок. Но ничего так и не найдя, Марфа стала слезать по той же лестнице вниз, а когда ступила голыми ступнями на прохладные доски хлева, то услышала прямо за спиной голос:

– Воруешь, гадина?

Марфа дернулась, сердце её быстро забилось. Она уткнулась прямо в грудь Николая Феофановича и, почувствовав мерзкий запах пота, рванула назад, больно ударившись спиной об лестницу:

– Напугали, батюшка! Что же тут воровать то? Послышалось мне просто, будто лиса у нас. Вот и залезла проверить! А то и до беды так не долго!

– Врешь! Рыскала ты там! Искала чего то!

– Да чего искать то мне? Посуды разбитой что ли? Вы лучше пса с цепи ссадите, а то не дай бог, лиса кур таскать начнет. Как жить то потом будем? А вдруг чего хуже? Вор объявиться?

Николай Феофанович был удивлен разговорчивостью невестки и не найдя, что ответить, махнул на неё рукой и побрел устало к выходу:

– На сенокос собирайся! Время спорить, с тобой нет!– пробурчал он ей.

Проводив его фигуру взглядом до самого выхода, Марфа выдохнула и побрела из хлева в дом, чтобы переодеться.

День выдался снова жарким и знойным. Постоянно першило горло от жажды, и пот стекал со лба прямо в глаза. Чтобы не терять время, отправил свекор Никиту с Федей наловить в речку рыбы на уху. Речка тут находилась совсем рядом и все, останавливаясь от усталости, упираясь на черенок от косы или граблей, смотрели в её сторону, мечтая, наконец-то, искупаться после жаркого дня в прохладной воде.

Видя такую не справедливость, Анфиса бросила косу и прокричала:

– Все, хватит с меня! Опять Никитка прохлаждается, а мы за него работай? Я и сама рыбы наловить могу! Тоже мне, наука! Все, баста! Сяду тут и отдыхать буду! А лучше на реку купаться пойду!

Евдоксия испуганно посмотрела на супруга, потом на внучку и прошипела:

– Ополоумела ты, что ли!? А ну брось, свои штучки! Подними косу и работай, как все!

– Не заставите! Что, побьете? Ну, бейте меня беззащитную! Ни отца у меня, ни матери! А вам бы только еще больше в грязь меня втоптать! А ты чего молчишь, сестрица? Как лошадь работаешь, а брата нашего все равно больше, чем тебя, уважают! А за что, скажите, мне? За что? Неужто, мы даром хлеб свой едим?

Николай Феофанович остановился, строго посмотрел в сторону своей внучки и прокричал супруге:

– Уведи ты, жена, эту бесноватую в тень! Перегрелась видимо! Наговорит себе на плетей! Не бери ты грех на душу, уведи!

Евдоксия передав свою косу Фотинии, быстро засеменила к младшей внучке. Ухватив ту за локоть, повела в сторону реки, где под тенью деревьев, усадила её на землю и пригрозила пальцем:

– Смотри, Фиса, беду не накликай своими словами погаными… Сама будешь виновата, так и знай. Передохни и снова за работу. А не придешь, защиты от меня тогда не жди. Всех плетей тогда получишь. И хлеба крохи не дам, пока уважать не научишься! Матери с отцом на том свете за тебя должно быть стыдно! Ты о них подумай! Опомнись!

Вдруг со стороны дороги послышался шум проезжающей телеги. Евдоксия повернула голову на звук и видит, как по пыльной дороге едет разодетый Денис Волков, а рядом с ним сидит важная такая и во всем праздничном Прасковья – невестка её. Увидав свою свекровь, женщина отвела в сторону глаза, а потом, поправив на себе кофточку, крикнула Волкову:

– Гони ты лошадей! Не поспеем! Ей, богу, пешком быстрее будет!

– Это мы исправим… – с улыбкой отвечал ей Денис Волков и хлестнул воздух плеткой.

Увидав в тени Евдоксию, он, привстав с места, снял с головы фуражку и громко поздоровался:

– Доброго денечка, тетя Евдоксия!

Ошеломленная Евдоксия не смогла ничего ответить, только ахнула и села рядом на землю с внучкой. Схватившись за сердце, она произнесла:

– Вот они плоды слов твоих поганых…

– Всех мужиков ваша Прасковюшка в округе окрутила, – усмехнулась Фиса, – Да не переживайте вы так, бабушка. Это она на свадьбу к сестре своей едет в Скоморохово. Все уже об этом знают, а вы все, как дикие.

Отдышавшись, Евдоксия ничего не стала больше говорить, а только встала с земли и побрела обратно в поле. Вскоре вернулся и Никитка с Федей, неся карасей и раков в деревянном ведре. Разведя ближе к реке, костер, женщины стали варить уху и там же сварили и раков. Под стрекот светлячков и пение вечерних птиц, вся семья ужинала, сидя вокруг котелка. Закусывая хлебом и хрустя зеленым сочным луком, они по очереди черпали ложками с котелка ароматную жидкость и с жадностью вкушали простое яство.

Поужинав, решили заночевать прямо тут же под деревьями в быстро возводимом шалаше, и по очереди следить; вдруг воры придут и увезут накошенное сено? Было это дело в последнее время частым, поэтому нельзя было лишний раз разнеживаться. Никитка с вилами в руках проходил недалеко по полю, высматривал человеческие фигуры в темноте, прислушивался к странным звукам похожим на человечьи голоса.

Сам Николай Феофанович тоже не спал. Лежал, смотрел на звезды, а рядом свистела во сне супруга его, широко раскинув в стороны руки. Не мог он заснуть, пока Никитка один по полю ходит, все слушал, вдруг что услышит, вдруг помощь нужна. Дорог был он ему, единственное, что для него важного осталось.

Знал Николай, что грешен был, что грешник он страшный. Но любил он Марфу и она его любила. Помнит тот день, когда впервые её увидел, тогда на масленицу. Смотрела она на него, улыбалась, и он улыбался, как мальчишка в ответ. Стал он тогда частым гостем в доме Вавиловых. Все гостинцы ей приносил: то пряники, то леденцы на палочке, а то и платочек. Удивлены были Вавиловы таким приездам Николая, да больше печалило, что сама Марфа ждала его и всех женихов от себя отваживала. Время шло, и случился самый страшный грех – понесла от него Марфа. Испугался и сам тогда Николай Феофанович, понимал, что ждет теперь девушку, которая до замужества стала нечистой. Тогда и задумал он женить своего непутевого Спиридона на Марфе. Плакал ночами, у бога прощения просил, у Марфы в ногах валялся. Вавиловы – семья безлошадная, безземельная, поэтому и рады были выдать пятую дочь по счету хоть за кого-нибудь. Сам Николай покупал ей тогда приданное, ни на что не скупился. Даже после свадьбы одевал её, как куклу, и работать лишний раз запрещал. Терпела все это жена его – Евдоксия, уж больно смиренная у него она была. А что Спиридон? Тюфяк он был, да блаженный. Весь в мать свою. Все терпел, хоть и понимал, что происходит. Вот только после рождения Никиты, сама Марфа как с ума сошла. Перестала подпускать к себе Николая, все огрызалась на него, а то и хуже, молчит все время. Родила от Спиридона двух дочерей и совсем схудела, побледнела. Только и знала, что головой кивнет на любые слова и глаза в сторону отводит. Знал он, что на его совести смерть Марфы, из-за него она утопилась, он всему виной. Да что теперь сделаешь? Обратно время не воротишь!

Сердце заболело от воспоминаний. Приложил Николай Феофанович руку к груди, почувствовал, как бьется его сердце, а из глаз вдруг скатилась слеза за слезой. Вытер он тогда тыльной стороной ладони слезы, перевернулся на другой бок и ноги подогнул. Сколько уж живут они с Евдоксией? Кто бы посчитал? Да, впрочем, зачем? Поженили их родители, когда Николай с вдовой Василисой Ярковой загулял. Молодая вдова то была, грудастая, мягкая, как тесто. Мнешь её, она только смехом заливается. Перепугались такого сраму родители Николая, да быстрее жену ему искать. И нашли ему шестнадцатилетнюю Евдоксию. Сговорились две семьи и свадьбу вскоре сыграли. Все обещали, что время пройдет, полюбят они друг друга, но время шло, а ему только противнее жена и противнее. Да и сама Евдоксия теплых чувств к нему не испытывала.

Подул с севера прохладный ветер, зашелестела листва на деревьях и в ветках шалаша. Снова тишина. Вдруг слышно, шаги, чьи-то рядом. Николай перевернулся на спину, и привстав на локтях, посмотрел в ту сторону, вглядываясь в темноту. Различив образ Никитки, выдохнул и встал на ноги.

– Ты бы, дед, поспал. Нет тут никого, – сообщил ему Никитка.

– Не спиться. А ты ложись, завтра работы много. Сил набирайся.

Никитка только пожал плечами и сел на чурбак у шалаша. Стряхнув с себя траву, Николай Феофанович взял в руки вилы и пошел в поле один.

Идя по ночной тишине в призрачной дымке, он вглядывался и прислушивался, как зверь, стараясь ступать по траве, как можно тише. Снова подул прохладный ветер, заколосилась волной еще нескошенная трава. Впереди неожиданно взлетела ночная птица, громко взмахивая крыльями, она уносила добычу в клюве куда-то прочь. Николай остановился, огляделся и снова пошел вперед. Держа крепко вилы, он не осмеливался расслабиться, чтобы недруги не застали его врасплох.

Снова холодный ветер колыхнуло зеленое травяное море.

– Ни-ко-ла-й…

Николай Феофанович резко обернулся на странный голос, подобный эху, но, сколько не всматривался, никого не мог увидеть.

– Ни-ко-ла-й…

Сердце забилось чаще, холод прошелся по его телу. Николай Феофанович, не смея сделать еще один шаг, прислушался.

– Ни-ко-ла-й…

Мужчины смотрел по сторонам, пока впереди в ночной дымке не стал различать женский силуэт. Сделав не решительные два шага вперед, он снова остановился и присмотрелся. Женщина, как будто и не шла, а плыла к нему на встречу, раскинув в сторону руки. Николай сделал еще один шаг вперед и вдруг ужаснулся:

– Марфа!

Женщина летела к нему, открыв беззвучно рот, и когда оказалась совсем рядом, не шевеля губами, заговорила:

– Николай, где же мой платок, что ты подарил мне на именины?

Николай, не веря своим глазам, начал медленно отступать назад, бросив вилы на траву:

– Нет тебя, Марфа. Утопла ты. Уйди. Не мучай меня!

– Отдай мой платок, Николай, мучаюсь я, маюсь…

– Нет его! Уйди! Не Марфа ты вовсе! Уйди! – он громко стал читать молитву и, крестясь, все отступал назад.

– Отдай платок, отдай… – она протянула к нему свои бледные руки, и увидел тогда Николай, что на них ил и ряска.

– Утопла ты! Сама утопла! Уйди, нечистая сила!

Как только добрались руки утопленницы до его горла, схватила она его и стала душить неведомой силой. От страха, ничего не понимая, Николай стал пытаться освободиться от крепкой хватки покойницы, молясь уже про себя о спасении богу.

Пустые глазницы утопленницы смотрели своей чернотой прямо в душу Николаю и из глаз его брызнули слезы. Паника охватила его разум, и попрощался он уже с этим миром, как позади его послышался женский голос:

– А ну прочь! А ну пошла отсюда! Не твои это владения!

Это был голос Ершихи. Она бежала к Николаю, читая, какие-то слова на непонятном языке и размахивала палкой. Утопленница расслабила хватку и, склонив голову на бок, посмотрела на бегущую в её сторону женщину, а потом, резко развернувшись, поплыла прочь, исчезая в ночной мгле. Николай Феофанович упал от бессилия на траву, пытаясь отдышаться, он трогал свое горло и не мог поверить, что с ним сейчас произошло.

– Вот, стерва, и досюда добралась… Душа неспокойная… – добежав до мужчины, пробормотала Ершиха.

Подав ему руку, она помогла ему встать:

– Вы бы обратно шли, а то много тут душ неупокоенных.

Смотря прямо ей в лицо, тяжело дыша, он спросил:

– Неужели это была она?

– Она, она. Иди, родимый, нечего тебе тут делать. Вон как их скрутило, что по округе шляются. Неспокойно им что-то сегодня. Ты вот только, платочек то ей верни. Может душа её, и успокоиться и трогать больше не будет. Платочек беленький, бисером вышитый.

Николай Феофанович удивленно посмотрел на неё:

– Откуда ты знаешь?

– Я все, родимый, знаю. Земля мне все говорит. А она все видит, все знает. Ты платочек то Марфе-невестке своей передай, а она уж мне его и принесет. Я то, уж знаю, как успокоить душу утопленницы.

Николай Феофанович, сгорбившись, смотрел на женщину удивленными глазами, но та, больше ничего не сказав, пошла в ту сторону, где исчезла утопленница. Возвращался он обратно в шалаш весь уже опустошенный, в мыслях, в скорби и печали.

Глава 10

10. Окончательно решение.

Все перевернул он в погребе. Нет, он точно помнит, что спрятал его сюда. Николай Феофанович с остервенением ронял все кувшины, переворачивал худые мешки с уже гнилой морковью, разбрасывал прошлогоднюю мелкую картошку и, ругаясь, метался в замкнутом пространстве, освещенное лишь одной свечой. Пытался Николай вспомнить, куда спрятал платок, да все было тщетно.

Отчаявшись, обхватил он обоими руками голову, завыл, как зверь и сел на земляной пол. Успокоившись, Николай, шатаясь, встал на ноги, еще раз огляделся и, забрав битый подсвечник с полки, стал подниматься наверх. Сверху, громко закрыв крышку старого погреба, он осмотрел огород и задумался. Да, не молодой он уже, память его подводит. В его возрасте старики на печи лежат да кости греют, а он все скачет аки стригунок. Но не было ему покоя, продержаться бы в уме и на ногах еще два-три лета, а там Никитка совсем возмужает, полностью на себя хозяйство возьмет. На Ермолая он не надеялся. Только вознесется Николай Феофанович на небеса, тут же старший сын начнет в свой дом все добро родительское тащить, да и оставит Никитку и женщин без крова и средств к существованию. Тьфу, как вспомнит женку его, Настю, так прям, крутит всего Николая от злости. Эта баба своего не упустит! А на Терентия он тем более не рассчитывал. Даже если и вернется, то все добро растащит, прогуляет, да пропьет. Уж, Николай Феофанович знал это наверняка. Только и была надежда на Никитку. Этот и жениться на той, на кого ему укажут, и добро все доме оставит, да и приумножит еще его.

Постоял Николай Феофанович у старого погреба, почесал озадачено за ухом и побрел, пошатываясь в сарай. Да, подводит его умишко. Ведь платок то он мог за это время перепрятать! И не раз!

Решил зайти в сарай и давай все там углы просматривать, все ящики открывать, все верх дном переворачивать. Ну, нет нигде, этого платка чертового! Разозлился Николай, пошел в сенник, где сеном дальний угол до потолка забито. Взял вилы и давай во всех углах швыряться. Все тело от сена чешется, по лицу пот стекает, глаза красные от натуги. Тут вилы вдруг глухо брякнули об что то. Николай остановился, потом еще раз тыкнул вилами в то место – опять брякнуло. Тогда бросил он вилы в сторону и стал руками сено разгребать, пока не показался маленький старый чугунный ларчик. Ишь, чего, да это же он сам его сюда два лета назад прятал под старым сеном! Ларчик этот от матери достался, а той еще от своей. Прятал он раньше в нем от жены монеты в лучшие времена. С нетерпением откинул он крышку ларчика и увидел там тряпицу. Взяв тряпицу в руки, стал её аккуратно разворачивать, а под ней забелел тот самый беленький платочек в разводах засохшего ила.

– Ох, силы небесные, нашелся,– прошептал Николай, сжимая в руках платок.

Закрыв крышку ларчика, закидал он обратно его сеном и вылетел из сенника. Сегодня все женщины были в поле, один он – в доме. Сев в избе за стол, стал Николай рассматривать платок, руки его притом дрожали, губа верхняя задергалась, слеза скатилась по щеке. Накрыла его такая грусть и печаль, что и весь свет не мил стал. Что ж, обратно ничего не вернуть…

И вдруг он вспомнил, что платок этот ему придется отдавать. Стало, ему жаль этого, на память бы себе оставить. В голове зароились мысли, как пчелы, и все пытается придумать, как обхитрить Ершиху. Тогда вдруг вскочил он с места, подошел к образам и аккуратно, сложив платок, вложил его за икону Николая Угодника. Перекрестился Николай Феофанович и вышел тогда из дома.

Вскоре с поля вернулись и женщины с Никиткой. Уставшие, они сразу принялись за готовку, уборку, а Николай с Никитой стали сено в сенник с телеги перетаскивать.

Где то вдалеке послышались первые раскаты грома, подул прохладный ветер. Темная туча надвигалась с юга, грозно заслоняя свет, делая мир хмурым вокруг.

– Эй, Никитка, поднажми! Вот-вот польет с небес, не поспеем!– кричал, работая вилами, Николай Феофанович.

Парень вытер пот со лба и принялся энергичнее работать, под пугающие раскаты грома. Ветер становился все резче и холоднее, колыхая зеленое море бурьяна вокруг построек и дома.

– Федька, Фиса, кур скорее гоните в курятник!– послышался голос Евдоксии,– Марфа, половики сними с забора! Намочит ведь!

Среди этой суеты снова послышался, как выстрел, гром, яркой вспышкой прошибло небо молния над головой.

– Баста! Животину в стойло, а сам в дом!– крикнул Николай Никитке.

– Да ведь не все еще…, – начал было тот.

– Сам я добросаю! Распрягай животину! Кому говорю!

Не стал больше возражать Никитка, распряг лошадь и повел её в хлев в стойло. А ветер уже пригнал первые капли дождя, пока еще лениво падающие с неба. Почернело все вокруг, холодный ветер затрепал деревья и заколыхал траву. С визгом побежали поросята в дровяник, почуяв приближение опасности, хрюкая, прижались друг к другу, выглядывая оттуда своими розовыми пятачками на улицу.

– Домой, домой!– кричала Евдоксия, стоя на крыльце дома и держась рукой за балку – Кому кричу! Домой!

Гоня ветками птицу на двор, уже намокшие Федя и Фиса бежали с довольными лицами. Этим только дай слабину, так они под дождем и останутся. А ветер тем временем еще сильнее стал, и дождь забарабанил по крыше, по оставленным ведрам и собирался в лужи на земле.

Николай Феофанович докидав остатки сена, бросил вилы недалеко от входа, быстро запер дверь в сенник и побежал по лужам в дом. Войдя в избу, он быстро снял мокрую рубаху и, бросив её на пол, плюхнулся устало на скамью у печи. Евдоксия, молча, подошла, подняла его рубаху и посмотрела строго на мужа:

– Чего по дождю бегаешь? Не молодой уже. Оставить раньше времени нас решил?

– Рассуждать уж больно много ты к старости стала, жена,– спокойно ответил он ей, подняв на неё свои глаза,– Распоясалась…

– Э-эх, голова твоя дубовая. Все учишь, да учишь. Поздно уже учить бабку то.

– Ну, поговори мне еще! – он вдруг резко стал со скамьи – Дай рубаху чистую! Или мне голышом ходить?

Евдоксия покачала недовольно головой, но волю мужа исполнила. Переодев его в чистую рубаху, да в сухие штаны, она немного погодя принесла на стол тюрю и миску с луком. Все домашние жадно и с аппетитом вкушали простую еду, стараясь не уронить ни капли на стол, изредка пугливо посматривая на Николая.

– Ишь, зарядил. Громыхает… ,– вытерев ложку об рубаху, произнес Николай Феофанович,– Будто сам бог сердиться.

Вскоре все-таки звуки грома и молнии стали удаляться от села, ветер потихоньку начал стихать, и только дождь ливнем громыхал за окнами.

– Кости что-то ломит. Пойду, полежу,– произнес устало Николай Феофанович и удалился на свою кровать за занавеской.

Никто ему не ответил, только, молча, проводив его взглядом, каждый занялся своим делом. Марфа, подойдя к окну, посмотрела на улицу, грустно вздохнула и отошла обратно, сев рядом с сыном, что гладил беременную мурчавшую кошку.

Дождь затих лишь ближе к вечеру, оставив после себя свежесть и прохладу. А там вскоре наступил закат и в доме стали готовиться ко сну, чтобы набраться сил для завтрашнего дня.

Так прошел день, потом еще один, а на третий, возвращаясь с поля, Николай заметил знакомую фигуру женщины, идущей по полю. Присмотрелся он внимательно и узнал в этой женщине Ершиху. Та, завидев его, махнула ему рукой и стала зазывать его к себе. Николай Феофанович спрыгнул с телеги и крикнул своим:

– Без меня езжайте! Сам дойду!

Идя по скошенной траве, вдыхая пряные ароматы лета, он приближался к женщине, что таинственно ему улыбалась, держа в руках полевые цветы. Подойдя ближе, он оглядел её с головы до ног, но, что хотел сказать, вдруг забыл.

– Здравствуй, Николай Феофанович. Вижу все в заботах ты,– произнесла Ершиха, отгоняя цветами от себя назойливого слепня.

– В заботах…, – подтвердил он.

– Про платочек то не забыл? Время идет, покойница все ходит, мучается…

– Не забыл. Искал, да не нашел. Старый я стал, память подводит. А ты что, ко мне, что ли шла?

– Смотри, Николай Феофанович, все ближе к деревни покойники ходить стали. Я пока помочь могу, а потом уже поздно будет. С собой они уносят живых и не смотрят стар или млад. Души их неспокойные.

– Правильно про тебя молвит народ, что ты ведьма. Крутишь! А может это ты наслала на меня покойницу? Может, хочешь чего? Только не пойму, чего!

– Стар ты для меня уж больно, чтобы чего-то с тобой хотеть,– она снова стала отгонять от своего лица слепня цветами,– Ты покойницу всего раз после её смерти видел, а я почти каждую ночь. Ходит она все, платочек просит, мается. Думаешь, душа у меня каменная? Не жаль мне покойницу? Да только души эти неупокоенные ходят так по земле и собой живых на тот свет забирают. Ты, Николай Феофанович, смотри, я предупредила. Меня потом ни в чем не вини. Я помочь хотела, да ты отказался.

– Ведьма ты, есть ведьма!

– Ты платочек поищи, Николай Феофанович, поищи.

– Иди ты уже с глаз моих долой! – махнул он на неё рукой.

Женщина понюхала свой букетик, потом резко развернулась и пошла прочь. Постояв в полном одиночестве в поле, Николай медленно побрел домой, думая как теперь ему быть. И веры больно Ершихе нет, и отдавать платок не было никакого желания.

Дома его ждала нервная Евдоксия, которая, не дав ему и за порог ступить, сразу принялась бранить:

– Пень трухлявый! Уже сыпешься весь, а все туда же! Стыд весь растерял! При внуках к бабе, как завороженный побежал! Стыд то, какой! Курощуп! Да я тебя сейчас тряпкой грязной огрею! А ну иди сюда! Курощуп проклятый!

Схватив облинявшую тряпку со стола, она быстро направилась к мужу и, хлестав воздух, пыталась попасть ему по лицу:

– Курощуп! Охальник!– кричала гневно женщина, хлестав того тряпкой.

Выставив руки перед собой, Николай Феофанович, пытался увернуться от гнева жены.

– Шалопут проклятый! Всю жизнь мою сгубил! – не унималась Евдоксия.

Наконец, схватив жену за руку, он отобрал тряпку и бросил её на пол:

– Угомонись, жена! Бестолковая женщина, развела базар! На потеху соседям представление устраиваешь?! Стыд растеряла?

Евдоксия высвободила свою руку и, рухнув на пол, заголосила во весь голос не разборчивые слова от слез.

– Жрать, бы лучше дала… ,– пройдя мимо неё, произнес Николай Феофанович- Марфа! Фотиния! Жратву на стол тащите, чего уставились!

Немного ошарашенные таким представлением, девушки не сразу отреагировали на его слова, и только когда он еще раз прикрикнул, быстро забегали по избе, накрывая стол.

Ели как обычно молча, не смотря друг на друга. А по окончанию каждый разошелся по своим углам. Весь вечер в доме царила какая то липкая, неприятная атмосфера, от которой хотелось сбежать и помыться дочиста.

А рано утром их разбудил громкий стук в ворота и в окна. Вскочив с кровати, Николай в одном исподнем подбежал к окну, где увидел растрепанного внука Петра. Сердце, почему то забилось от дурного предчувствия и, побежав открывать ворота, Николай даже забыл обуться, так и выбежал босиком. За воротами стоял растрепанный Петр и заплаканная внучка Маша.

– Чего случилось то? – спросил озадаченно Николай их.

Всхлипывая и опуская глаза, Петр ответил:

– Тятька убился. Насмерть…

Прям у тех ворот и рухнул Николай. Положив руку на голову, он уставился впереди себя и сидел так, пока не вышел Никитка и не поднял его с земли.

Горе окутало дом, тоска, как паутина оплела все кругом. Евдоксия еще до похорон держалась, а как вернулись с кладбища, так рухнула у печи и завыла. Перенесли её тогда на кровать, так она, и вставать больше не захотела. Лежала, как покойница, изредка разрешала себя только сырой водой напоить.

Всю неделю после похорон ходила Марфа в дом покойного Ермолая помогать его жене. То приготовит, то обстирает, то грядки прополет. Старший, Федор, был всего на год старше Никитки, но теперь ему предстояло стать главой дома. Немного важный, небольшого роста парень и крупными губами на лице, как у девицы, он обходил дом и хозяйство, осматривал все кругом и раздавал указания своим сестрам и брату.

Однажды, оставшись на ночь в их доме, Марфа сидела на сундуке и штопала платьишко для Маши. Освещенная лишь одной свечкой комната, казалось неприветливой и даже враждебной. Рядом с ней вдруг присела бледная Настя с опухшими от слез глазами и молча, стала наблюдать, как та ловко ставит заплату на платьишко её дочери.

– А вот Ермолай бы выбросить его попросил… – вдруг спокойно произнесла она.

– Да, что, ты, Настя. В нем еще ходить и ходить можно, – ответила Марфа, не отвлекаясь от работы.

– И чего он только на крышу то полез… Не пойму никак… Ведь крышу он ту починил. Зачем он туда полез? Ну, скажи мне…

Марфа, не зная, что ответить, промолчала, только громко вздохнув в ответ.

– Умирал, а все шептал…" Её, её видел…"… Кого он видел? Что за напасть? Выпил то в тот день всего два стакана в гостях, да разве с этого такое бывает?! А люди то бесстыжие, теперь слухи разносят, мол, допился Ермолай до чертей! Не бывало с ним такого никогда… И ведь спал рядом… Чего это ему ночью там понадобилось? Господи-и-и…– она закрыла ладонями лицо и зарыдала.

Марфа бросила штопку, обняла Настю за плечи и попыталась её утешить.

–… Ах, за что… за что…– разносилось вдовьи слова по избе.

Рано утром Марфа возвращалась домой, идя огородами, чтобы сократить путь. Дойдя до сенника, она вдруг заметила черную маленькую собаку, которая металась и странно подвизгивала. Заметя человека, собака вдруг остановилась на месте, а потом, зарычав, бросилась на Марфу, сбивая росу с травы. Марфа не сразу поняла, что собака бежит на неё и, встав на месте, просто смотрела, а придя в себя, бросилась с криками к забору, чтобы перелезть в палисадник. Хватая её за подол, громко трещала ткань юбки в её зубах, а Марфа, вырвав, наконец, юбку из её пасти, ловко перелезла через забор и бросилась к окну барабанить. Пока в доме еще соображали, кто там пришел, черная псина перелезла между балками и снова бросилась на женщину. Марфа и сама не поняла, но как только собака схватила её за юбку, она со всей силы пнула её ногой и, как будто, на миг услышала женский визг, вместо лая:

– Прочь, пошла! А ну отсюда!

Собака снова бросилась на женщину, но только в этот раз ухватила за рукав её блузки и остервенением рвала ткань. Выбежав из дома Никитка, схватил палено и бросил в псину, попав той прямо в голову, потом схватив рядом лежащую палку, бросился на животное, отгоняя её от Марфы. Почуяв силу, собака бросилась в бега, прочь в сторону леса.

– Чья еще псина! Узнаю, прибью! – прокричал злой Никитка, а потом обратился к мачехе, – Живая?

Марфа осмотрела блузку и юбку:

– Оцарапала только, а вот блузку уже не спасти, да и юбку тоже…

– Бог с ней, с одеждой. Вроде, бешеная. Как бы чего не случилось.

– Да оцарапало меня, когда через забор перелазила.

– Ну и славу богу…

Войдя в дом, Марфа быстро переоделась и умылась, а потом сев на сундук, уставилась куда-то и задумалась о своем.

– Марфа! – вдруг послышался глухой голос свекра из-за занавески – Марфа, подь сюда!

Марфа устало встала с сундука, прошла за занавеску, где застала сидящего на кровати свекра:

– Голова кружиться… встать не могу… – начал он, глядя на пол, – Не оставит она меня в покое. Лучше уж отдать.

– О ком вы, батюшка?

– А то и сама не знаешь? Иди, подойди к иконе. Иди, чего встала?

Марфа послушно засеменила к иконостасу и, встав напротив, перекрестилась:

– Стою я.

– Видишь икону Николая Угодника?

– Конечно, вижу, батюшка,– озадаченно отвечала Марфа.

– Руку за икону протяни и достань.

– Чего достать-то надобно? – а сама уже начала догадываться и мурашки от волнения по телу пробежали.

– Да ты руку то просунь!

Марфа протянула руку и, нащупав, что-то нежное, как шелк, вытащила оттуда и приблизила ближе к глазам. В её руках лежал платок, вышитый бисером, в небольших грязных разводах от ила. Ахнув от удивления, Марфа села на стул:

– Платок…

– Ты его к Ершихе снеси,– командовал свекор,– Она знает, что с ним делать. Ступай прямо сейчас.

– Да как же дома без меня?– хотела возразить Марфа.

– Без тебя управятся. Не дети уже. Ступай, тебе говорят! Чего сидишь?

Марфа встала со стула, бережно сложила платок в три четверти и вышла из дома. Не забыв взять с собой палку со двора, на случай, если снова собака наброситься, она пошла в сторону леса. Идя уже по привычной дороге, она завернула в сторону болота, и, идя вдоль его, едва не столкнулась с зареванной Анфисой Нечаевой. Все в том же шерстяном платке, накинутый на плечи, женщина, немного шатаясь и вытирая попутно слезы с лица, шла по тропинке, а сравнявшись с Марфой, проигнорировала её, как будто и не заметила вовсе.

Посмотрев вслед Анфисе, Марфа замешкалась на месте, и только странный птичий крик, где то в болоте привел её в себя и заставил идти дальше. Подходя к дому Ершихи, она все крепче сжимала платок, как будто опасаясь, что сейчас его могут украсть. Не успела она и на крыльцо взойти, как дверь неожиданно отворилась и в проеме возникла сама Ершиха:

– Ну, чего тебе еще! … А, это ты. Раз явилась, заходи.

Войдя в дом, Марфа встала у порога, разглядывая висевшие под потолком пучки трав, пока Ершиха не указала ей на скамью:

– Присядь. Устала, вижу.

Марфа осторожно протянула женщине платок:

– Вот. Сам свекор отдал.

Взяв в руки платок, Ершиха развернула его и внимательно осмотрела:

– Вот оно что. Нашел, стало быть. А-то отдавать не хотел.– Ершиха вдруг смяла платок и бросила его на стол,– Дальше этой избы все равно не уйдет. Как вечер настанет, так и начнем.

– Что же мне сейчас делать?– озадаченно спросила Марфа.

– А хочешь, поспи. Небось, не высыпаешься? Вон, ложись на кровать и спи. А мне есть, чем заняться. До вечера еще долго.

Марфа огляделась вокруг себя и произнесла:

– Настя, жена Ермолая, все сказывала, что муж её на крыше кого-то видел… Женщину вроде…

– Об том, я твоего свекра предупреждала. Чуяло мое сердце, не просто так зачастила утопленница, разозлилась.

– Как же, это так?

– А вот так. Да чего теперь об этом думать? Ложись ты спать, нечего мне голову дурить.

Марфа вздохнула, потом встала со скамьи и осторожно прилегла на кровать Ершихи, где очень быстро её одолел сон. Сама же Ершиха быстро взяла платок со стола и бросила его в сундук, и только после этого принялась за готовку. В чугунок накрошила лук и репу, добавила пшена и залив водой, поставила это варево в печь. Может она и не была, как все другие люди, но есть ей хотелось в точности так же, как и другим.

За окном послышался шум и шелест. Ершиха осторожно приоткрыла дверь и увидела на крыльце молодую заплаканную девушку лет шестнадцати. Теребя небольшой узелок в руках, она пропищала тоненьким детским голосом:

– Спаси, тетенька, от сраму избавь…

Ершиха внимательно посмотрела ей в лицо и громко ответила:

– Ой, дура, кто ж надоумил то тебя? Нет никакого сраму от поцелуя! Иди, детонька, домой и не приходи сюда больше! Чего не придумаете!

– Тетенька, так ведь не пустят…

– Ох, люди дурные. Да, слышишь ли ты меня? Не было никакого сраму. А парня своего не подпускай и целовать не давай, все равно не жениться. Иди, детонька, все хорошо у тебя и хлеб свой забери. Дома то вы сами его почти не видите! Иди, иди!

– Тетенька, так мамка меня к вам послала…

– Дура твоя мамка! Придешь к ней, так и скажи, Ершиха мол сраму не увидела, чиста, как и была, осталась. А если не поверит, то только в церковь тебе богу молиться. Иди, детонька, дел и так много.

Немного потоптавшись на крыльце, девушка развернулась и пошла быстро прочь, плотно прижимая к груди узелочек с хлебом.

Глава 11

11. Вернуть обещанное.

– Подглядела всего лишь раз по дурости, в щелочку, а он возьми дверь-то и раскрой. Да как кулаком в глаз вдарит. Ох, перед людьми стыдно. Подгляд, он и есть подгляд. А об чем говорили они, так и не разобрала. Только рожи злые были, что аж жуть. Теперь шепчется народ, пальцем на меня показывают. А я что, прокаженная что ли? …

За занавеской слышался скрипучий жалкий бабий голос. Марфа уже давно открыла глаза, но решила пока не подавать виду, тем более у Ершихи была гостья. Сама же Ершиха, плотно прикрыла кровать занавескою, чтобы гостья не задавала лишних вопросов, к то муже, баба та была, как оказалось очень любопытная по природе.

– … И страшно, а все равно слушаю. Что ж мне делать с этим наваждением? Тянет слушать, как зачарованную. Бывает такое, заставляю себя не слушать, а меня всю крутит, все зачешется. Дай ты мне зелья какого-нибудь от этого. Страдаю я. Так и до греха дойдет, побьет народ то меня когда-нибудь, – продолжала жалобно баба.

– Нет от этого зелья. Сама себя держи,– говорила Ершиха,– Что же тебе, совсем заняться нечем, что ты соседей подслушиваешь? Муж-то твой где? На войну вроде не ходил, дети у тебя при тебе. Не пойму, зачем жизнь тебе чужая?

– Ох, муж-то дома. Да при живом муже, словно бобылиха живу. Сидит он днями и ночами в своей мастерской, ложки-плошки мастерит на продажу, а до меня и дела нет, будто и не меня вовсе. И сынков моих к делу приобщил, что и лишний раз словом перемолвить не с кем, все в делах они. А мне хоть волком вой, никто не услышит…

– От одиночества душа твоя мается. А ты возьми и делом займись.

– Да делов то у меня полный дом, да разве это меня утешит?

– Ну, а в церковь ты ходила? Молишься богу?

– Что ты?! Да разве отцу Алексию до бабьих бед? У него мы завсегда грешницы! И ходить туда я перестала, все дома больше молюсь. Помоги ты мне. Не к кому идти то больше. Только ты и осталась, как последняя надежда.

Наступила тишина, Ершиха думала. Потом вскочив с места, она стала, что-то высматривать среди трав, висящих под потолком:

– Так, так… знаю я, чем тебе помочь. Только приходи ты завтра. Слышишь? Завтра приходи, после обеда.

Баба тяжело встала со скамейки, подошла к Ершихе, глубоко в пояс поклонилась ей:

– Спасибо тебе, матушка ты наша, спасительница…

– Иди, иди…

Как только дверь закрылась, Марфа осторожно встала с кровати и раскрыла занавеску:

– Долго я спала, стыд-то какой.

Ершиха не обратила на неё внимания, а отщипывала травы в глиняную миску и с ними прошла к столу.

– Обыскались меня наверное…– продолжала Марфа.

– Никто не искал,– вдруг ответила Ершиха,– Не дурак-то свекор твой. Знает, куда тебя послал.

Марфа прошла к столу и посмотрела в окно, где уже начинало смеркаться:

– Ох, батюшки, да я же целый день проспала!– она схватила руками свою голову и повернулась к Ершихе, – Что же ты меня не разбудила?

– А зачем будить-то? Спала и спала. Дрыхла без задних ног. Небось, и забыла, когда в последний раз высыпалась? Чего сокрушаться?

– Да что ты говоришь такое! У меня же сын есть! Как он целый день там без меня?

– И без тебя нянек полный дом. Не мешай ты мне, сядь, не дури.

Марфа плюхнулась на стул и, уронив голову на грудь, стала качаться из стороны в сторону. Ершиха подняла на неё глаза и строго сказала:

– А, ну, брось! Вон, лучше молока выпей! Кому говорю! Сама Сорока свежее мне принесла. Слышала, небось, её исповедь?

Марфа медленно подняла голову и посмотрела на кувшин, стоящий перед её глазами на столе.

– Сорока, есть Сорока,– продолжила Ершиха,– Все сплетни собирает по селу, а потом страдает, что за это хвост ей повыщипывали. Вон, как Легаев ей приложил. Решила подслушать разговоры чужие, вот и получила. Он, то, небось, и не думал, что за дверью баба стоит.

– Ты ей средство обещала какое-то дать…– тихо напомнила Марфа, не отрывая взгляда от кувшина.

– Обещать, не обещала, но сделаю. Только от болтовни средств нет, а вот для поднятия силы мужской – имеется. Уж и муж её вроде не старик, а сил уже нет, вот она и мается. Так что, на время дело поправимое, а дальше, как сама она решит. Знамо дело, любое лишнее любопытство от скуки происходит. А Сороку я читаю, как книгу, не затейливая она баба. Все у неё просто. Вот только не по себе мне от внезапной ярости Легаева. Не хорошее что-то обсуждали. Как бы Сорока не права оказалась. Уж больно чутко она опасность чувствует.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Разве не в секрете должна это держать?

– От тебя-то? Не-ет, ты баба не болтащая, все в себе держишь. Да я и неспроста говорю тебе это. Ты на ус наматывай, а там уж и видно будет, зря я тебе рассказала, или – нет.

Больше Ершиха ничего не сказала. Замолчав, она принялась за свою обыкновенную работу и не отрывалась от дел, пока солнце полностью не исчезло за горизонтом. Отложив сразу ступку, ложки и миски в сторону, она прошла к Марфе и легонько дотронулась до её плеча:

– Зря не поела. Теперь уж пора. Вставай.

Медленно встав с места, Марфа прошла за Ершихой из дома. Та, привычно развела костер, указала женщине на чурбак, чтобы та присела. Несмотря на первые дни августа, уже тянуло сыростью с болот, и было очень зябко. Марфа от холода поежилась и руками обняла себя, чтобы как то согреться.

– Озябла? Сейчас принесу накинуть… – Ершиха бросилась в дом и вернулась оттуда уже с шалью, хоть и местами уже съеденная молью, но все-таки так же способное согреть озябшее тело.

Никогда Марфа еще не была на болоте в вечернее время. Все вокруг как будто окутало мистическими звуками: лягушачий хор вперемешку с треском костра, крики выпи, писк комаров, ночное пение неизвестных птиц, прячущихся в рогозе и в лесу, что близ болота. Бултых, бултых – резвились на болоте лягушки. Рванные клочья тумана плыли, словно призраки по болоту, а там на другой стороне туман стоял сплошной стеной, как будто закрывал от всего мира что-то неведомое. А небо то, небо! Такое чистое, такое яркое, усыпанное звездами, которые появлялись то тут, то там, вспыхивая яркой вспышкой, как будто радостно приветствуя гостя.

– Боишься, как погляжу?– вдруг спросила Ершиха, вороша угли в костре палкой и отмахиваясь другой рукой от комаров.

– Боюсь…,– еще больше кутаясь в шаль, ответила Марфа.

– Не бойся раньше времени. Еще, не известно придет ли она сюда. А то может опять душа её подастся в деревню.

– А как же узнать?

– То неизвестно. Бывает, сама земля мне говорит, а бывает и молчит.

Марфа осторожно посмотрела на Ершиху. Красивая женщина стояла перед ней. И как только она умудрилась ни разу замуж не выйти? Высокая, статная, хоть и сорокалетняя женщина, имела тугую косу ниже пояса из черных, как проволока, волос. Кожа была её смугла, глаза карие, большие, горящие в ночи, как у кошки. Нос на лице её был тонкий, длинный, немного с горбинкой, но придавал он ей какую-то породистость, какой не было ни у кого в округе. Одетая в мужские штаны и женскую старую полинявшую кофту, она гордо смотрела в сторону болота, и ничего в ней не выдавало страха.

– Чего смотришь? – вдруг спросила Ершиха, заметив на себе её взгляд.

Марфа отвела глаза в сторону:

– Ничего. Вот еще…

– Обидчивая. Вижу, о чем думаешь. Да зря. Предлагали мне замуж и не один раз, да я отказалась. За все платить в этой жизни надо, у всего своя цена. Я свою высоко заплатила.

– Как же так жить можно? Баба без мужа и детей – уже не баба, а так… остаток.

– Дуреха. Жаль мне тебя. Каждый в праве жить, как ему сердце и совесть велит. Или раба ты, чья то? Или Спиридона ты любила? Любила его? А-а-а, вижу, терпела и смерти его ждала. Не грех ли это?

– Бог с тобой, зачем ты напраслину наговариваешь! – Марфа резко встала с чурбака – Не желала я ему смерти!

– Сядь ты! Не ты его убила, а пуля вражья. А не пуля, так змий зеленый все равно бы его забрал. Судьба у него такая была. Да сядь ты!

Марфа села обратно на чурбак:

– Не любила его никогда – это правда. Только без него и сына моего – бы не было. Тебе этого никогда не понять,– сказав это, Марфа отвела взгляд в сторону.

– Любите, вы бабы, тыкать всех своим геройством. А в чем оно? В терпение? В смирение? Много ли это дало тебе и другим подобным?

– На то и бабы, так жить нам заповедано, наше это бремя, – сухо отвечала Марфа.

– Молись, голубка, чтобы не испытать горечь утраты, которую я испытала. Молись своему богу, голубка. Вот когда очи-то мои полностью открылись. Да и желать врагу такого не могу. Как будто умерла и заново родилась тогда, только душу вернуть мою забыли. Воет она теперь , где то средь этих болот.

Марфа вдруг испытала такой стыд, что щеки её покрылись багровыми пятнами. Она подняла свои глаза на Ершиху, которая смотрела поверх её в сторону болота и о чем-то думала о своем. И правда, с чего это она подумала, что кроме неё, Марфы, никто больше не страдает? В чем хуже все те, которые живут без мужа, без детей, без близких? Кто решил, что это неправильно? Что плохого несут вдовы или бобылихи? Ей, Марфе, должно быть стыдно, за её слова, ведь у неё хотя бы есть сын – смысл её жизни. Но, что кроме этого она может миру дать еще? Что? Даже грамоте и то той не научена. Вот стоит перед ней гордая женщина и вроде неправильная, грешная, да только народу она спасла больше, чем земской врач, который и принять не может в тот день, в который ты явился, потому что либо народу много, либо выпил лишнего, а закусить забыл.

Из мыслей её выдернул неожиданный шум. Прямо возле дома из кустов вдруг неожиданно взлетела сова, шумно взмахивая крыльями, унося в клюве какую-то зверюшку. От испуга Марфа быстро перекрестилась и нервно стала озираться по сторонам. Ершиха ухмыльнулась и кинула палку рядом с собой, которой только, что ворошила угли:

– Не придет утопленница сюда. Идти нам надо.

– Куда?– удивленно спросила Марфа.

– Искать её. За болото ушла. Земля так мне говорит.

– Темень кругом такая, как найти-то её? Утопнем!

– Я найду, а ты позади меня иди и не отставай.

Ершиха быстро закидала костер землей и, взглянув последний раз на болото, похлопала себе по карманам брюк и пошла за дом. Марфа резко встала с чурбака и, все так же часто озираясь по сторонам, шла за ней, стараясь унять дрожь в теле. Идя вдоль болота, они огибали его и шли в сторону леса, в ту самую сторону, где располагалось старое разоренное кладбище.

Звуки лягушачьего хора не унимались, а только усиливались и делались все громче. Бултых, бултых! Марфа испуганно дергалась от каждого звука, от каждого шороха, от мерзкого чавканья под ногами. Почва под ногами угрожающе, то дрожала, то пружинила и хлюпала, выпуская наружу просочившуюся болотную жижу. Ей все казалось, что вот-вот из-за рогоза выйдет утопленница протянет свои синеватые руки к ней и утянет её за собой в царство мертвых. Тьфу, ты, о чем думается! Раньше надо было думать, а теперь обратной дороги нет. Иди себе и иди за Ершихой, может и обойдется. А если замешкаться, то и без утопленницы, можно уйти на дно болота.

Вдруг женщина впереди остановилась и подняла правую руку, мол, остановись. Прислушалась, но ничего кроме уже привычных звуков не услышала. Сделала еще три шага, снова остановилась и давай оглядываться по сторонам. Марфу от страха совсем всю скрутило, встала она на месте и не шелохнется. А впереди уже шумит лес, только шумит он не листвой на ветках от ветра, а скрипит, стучит и как будто даже воет.

Марфа привязала концы шали под грудью, поежилась от холода и смотрит внимательно в спину Ершихи, а та, как встала, так и стоит и все высматривает что-то, высматривает в темноте. Неожиданно с севера подул ветер, колыхая рогоз и пронизая холодом до самых костей. И откуда только взялся такой ветер в начале августа? Ершиха снова сделала шаг вперед и снова остановилась. Женщина как будто не осмеливалась пойти дальше, но перед Марфой храбрилась, не отступала назад. Марфа тоже осмотрелась и ужасом заметила вдалеке едва мелькающие огоньки на болоте. "Чур, меня!": подумала она про себя и отвернулась.

Вдруг дикий хохот раздался в воздухе, от которого кровь в жилах стыла, и тело сковывало от страха.

– Ложись! – крикнула Ершиха Марфе и не думая, сама упала на землю, утопая в мокрой болотной жиже коленками.

Марфа немного замешкалась, уставившись в темноту впереди себя, пока хохот не повторился, сотрясая землю под ногами, и воздух вокруг. Ершиха тут же крикнула ей:

– Ложись, дуреха!

Марфа упала в болотную грязь, уткнувшись лицом в свои коленки, и не поднимая головы, прислушалась. Громко дыша и дрожа всем телом, она пыталась уловить хоть что-то, но все как будто кругом замерло. Только и слышно было еле различимый шепот Ершихи и ветер, качающий рогоз и осоку. Что она шептала, Марфа не понимала, но от этого разум её немного успокаивался и она, даже подняла голову, чтобы оглядеться, но рядом ничего не было. Тогда Марфа подняла голову наверх к звездному небу, но и там все было обыкновенно, как и любой другой ночью. Немного еще просидев в рогозе, Ершиха все-таки встала и повернулась к Марфе:

– Вставай. Идем дальше.

Руки Ершихи были до запястья все в грязи, как и коленки на штанах. Марфа оглядела её, потом себя, свою мокрую юбку, и тихо вздохнув, решила об этом сейчас не думать. Они снова осторожно пошли вперед, приближаясь к мрачному лесу, который казалось, что поглощал весь лунный свет, как огромное голодное чудовище. А луна, хоть и шла уже на убыль, и правда все становилась ярче, выходя из-за туч, освещала своим холодным светом все болото.

Под ногами Ершихи вдруг громко хрустнула сухая ветка и Марфа, дернувшись от страха, громко ойкнула:

– Ой!

Ершиха вдруг замерла и быстро огляделась, потом повернулась к Марфе и шикнула на неё. Немного постояв на месте, она снова двинулась вперед, раздвигая рогоз руками. А лес был все ближе и ближе и веело оттуда могильным холодом из черной его пасти. Но Ершиха и не собиралась туда. Она снова повернула и пошла дальше вдоль болота, где светились вдалеке таинственные блуждающие огни, которые, как будто, зазывали пойди путников поближе. Верили в народе, что огни эти, как свечки покойников, зажигались на месте, где покоился утопленник.

Теперь лес был слева от них и, казалось, сотни горящих глаз наблюдают за ними, шепчась и переговариваясь между собой. Марфу всю передернуло от ужаса, и теперь она старалась смотреть строго только на спину Ершихи.

Вдруг впереди мелькнула какая-то тень. Ершиха остановилась, зашептала какие-то непонятные слова. Марфа стала всматриваться в освещенное луной болото и заметила едва уловимое движение среди рогоза. Мурашки пробежали по её телу и, вцепившись в руку Ершихи, сжала её, как будто боялась, что та оставит её здесь, с неведомым наедине.

Тем временем Ершиха засунула свободную руку в карман и достала оттуда платок утопленницы. Немного помахав его перед собой, женщина несколько раз выкрикнула непонятные слова и замолчала. Из-за рогоза стала медленно выплывать женская фигура, немного неуверенно двигаясь в их сторону. Чем ближе она подходила, тем яснее при свете луны, Марфа видела, что эта была молодая необычно красивая женщина в мокрой юбке и в грязной кофточке с кружевными манжетами. На лице её отпечаталась такая тоска, что в глазах у Марфы появились от этого слезы.

– Пришла. Вот и хорошо,– ласково заговорила с утопленницей Ершиха,– А я платочек беленький твой принесла. Возьми его, да душу свою успокой, людей живых не трогай, детей малых не забирай. Уходи спокойно спать вечным сном. Заждались тебя на том свете.

Ершиха протянула утопленнице платок, но как только та протянула к ней руку и ухватила один конец, в тот же момент Ершиха схватила покойницу за локоть:

– Ведьму, ведьму видела? Она тебя не отпускает? – строго спрашивала она утопленницу, глядя ей прямо в лицо.

– Отдай платочек, маюсь я…– лицо её скривилось как будто от боли.

– Отдам, обещаю, что отдам. Только скажи мне, ведьма не отпускает тебя? Она посылала тебя в деревню? Ну, отвечай!

– Маюсь я…– немного дергая свою руку из хватки Ершихи, жалобно отвечала утопленница.

– Да отвечай же и отдам тебе твой платок!

– Она, она меня послала… Сила в ней большая. Не вини меня, не могу я ей сопротивляться…

– Ничего, голубка, не виню я тебя. Да ты, только ответь. Кого-то еще она просила тебя погубить?

– Просила… не могу я ей сопротивляться… платочек мне мой нужен…

– Отдам я тебе платочек. Отпускаю я тебя, покойся с миром. Не тронет она тебя больше,– в этот момент Ершиха отпустила её руку, и платок оказался у утопленницы,– Иди, голубка, отпускаю я тебя. Заждались тебя на том свете.

Марфа лишь успевала вытирать слезы со щек от грусти, которая накрыла её при виде своей предшественницы, утопшей несколько лет назад. Так жаль ей было эту молодую женщину, которая приняла на себя такую страшную смерть, что хотелось чем-то помочь, но чем – она не знала. В это время утопленница, с какой-то детской улыбкой смотрела на платок в своей руке и, не переставая его разглядывать, пошла прямо в болото, постепенно погружаясь в воду. Когда на поверхности осталась лишь одна голова, в воздухе вдруг что-то затряслось, затрещало, и пронесся дикий крик по всему болоту, от которого кровь в жилах стыла, и волосы дыбом встали на голове.

– Идем, Марфа. Нам тут больше делать нечего,– строго произнесла Ершиха, быстро уводя её от этого места.

Обратно они уже не шли, а бежали, сквозь море рогоза и утопая по щиколотку в грязи. Ершиха часто оглядывалась назад, пока впереди стала не различима её изба. Немного сбавя шаг, Ершиха снова оглянулась назад:

– Чертова ведьма… Это все её проделки… Идем, Марфа, быстрее. Тут живым сейчас не место.

Иногда Марфе казалось, что позади кто-то, то кричит, то хохочет, то шепчет какие-то страшные слова, но оборачиваться она не смела до самой избы Ершихи. Вбежав в дом, она устало плюхнулась на сундук, и, стараясь отдышаться, замотала головой:

– Как же так… как же так…– повторяла Марфа,– Ведь хоронили… Зачем она с собой это сделала? Как же так… как же так… она ведь была такой молодой и красивой… Сколько несправедливости вокруг… Сколько ненависти…

Ершиха заперла дверь изнутри и закрыла занавеской окно, потом села на скамейку и ответила:

– На себя вину взяла за связь грешную. Вот и не выдержала. Что теперь об этом? Освободили мы её. Успокоилась её душа. Нам теперь об другом думать нужно. Как до ведьмы добраться, вот вопрос. Я с ней одна не справлюсь. Сама сегодня её слышала. Это она покойников в деревню посылает за новыми душами. Все тут они её рабы.

– Что же это такое? Может отца Алексия позвать? Он-то молитвами успокоит нечистую силу…

– Глупая, да не боится она слов пустых… Были и до нас такие хитрые… Тоже пробовали. Древнее в ней зло. Бабка моя и то её боялась, а она сильнее меня была.

– И все же, отца Алексия позвать надо. Меня сила молитвы не раз спасала, может и тут поможет.

– Ну-ну, зови.

Ершиха медленно встала и, не стесняясь, стала снимать с себя грязную одежду. Марфа смущенно отвела взгляд и пока Ершиха переодевалась, разглядывала в потемках полочки на стенах, заполненные глиняными мисками, стеклянными бутылочками и каким-то еще неведомым ей барахлом.

Переодевшись, Ершиха вдруг кинула на колени Марфе заштопанную во многих местах холщевую юбку:

– Хоть юбку переодень, а то твоя совсем мокрая. Еще хворь какую подцепишь,– заботливо произнесла Ершиха.

Марфа не стала с ней спорить. Сняла быстро свою грязную юбку и, одев чистую, она посмотрела на Ершиху, чтобы понять, что делать дальше. Женщина лишь села за стол, взяла в руки кувшин и стала жадно пить оттуда молоко. Напившись, она вытерла рукой рот и поставила кувшин на место:

– Есть то будешь?– вдруг спросила Ершиха, все это время стоящую перед ней Марфу.

– Буду…

– Ну, садись,– Ершиха встала из-за стола, прошла к печи и ухватом вытащила оттуда чугунок с уже холодной картошкой,– Подкрепись, а утром уже и пойдешь.

Поставив на стол чугунок с картошкой, Ершиха достала из буфета бутыль с самогоном и две кружки. Разлив по половинке каждой, она пододвинула одну кружку к Марфе:

– Пей. Это лучшее средство от всех бед. Всю, разом выпей.

Марфа, жуя уже холодную картошку в полной темноте, послушно взяла в руки кружку и одним махом, обжигаясь, выпила самогон.

– Ох…– прищурясь и тут же прослезясь от горечи, произнесла Марфа.

– Вот, то-то и оно,– улыбаясь, ответила ей Ершиха, и так же опрокинула кружку с самогоном.

Глава 12

12. Явление покойницы.

Вся дорога казалось ей одним большим морем, где бушевали волны и шторм уносил её все дальше и дальше. Куда-то делась робость и вчерашний страх, а только мысль одна ютилась в нетрезвой бедовой голове – быстрей бы попасть в постель.

Не успела Марфа войти в избу, как к ней радостно кинулся сын Федор и, обняв мать своими маленькими мягкими руками, он уткнулся ей в самый живот и немного жалобно всхлипнул. Марфа, немного шатаясь, присела на корточки, поцеловала сына в макушку и, не смея его от себя отдалить, ноздрями вдыхала детский родной аромат и благодарила всех святых, за сына.

– Сыночек, мой, родной, мой… – шептала она.

Послышались тяжелые шаги, и из-за печки вышел взъерошенный свекор. Скрестив руки на груди, он недовольно посматривал на Марфу, ожидая её ответа.

– Здравствуйте, батюшка. Где доченьки мои? – спросила, немного фальшивя, его Марфа, поглаживая волосы сына.

– Фиску к Анастасии послал, пускай помогает, а Фотиния с Никитой в поле работают. Сам я нынче хворый, сил ни на что нет. Тебя вот всю ночь ждал, уж было сам за тобой пойти хотел.

Еще раз, поцеловав макушку сына, Марфа встала с корточек, немного потопталась на месте, что-то отряхивая с юбки, и ответила:

– Сделали мы все. Ночью сделали. Жуть, что было. Только вспомню, так волосы дыбом встают. Не дай бог, кому увидеть такое…

– Чую, самогоном от тебя тянет, – перебил резко её свекор, – Для храбрости тяпнула или Ершиха велела?

– Велела. Да, как без этого. Страсти такие видела, не дай бог, кому еще такое увидеть. Вот те крест,– и быстро перекрестившись, уставилась своими стеклянными глазами на свекра.

– Иди, Марфа, иди. Переоденься да ложись. Сделала свое дело, за то тебе спасибо. А за пьянку хвалить не буду. Ступай…

Немного потоптавшись на тот же месте, Марфа еще раз отряхнула с юбки невидимую пыль и, пошатываясь, ушла на свою кровать.

И снова Марфа проспала весь день, и снова никто её не будил. Она, то просыпалась, то снова засыпала. И снилось ей, то море штормовое, то болото ночное с блуждающими огнями, где манят они её и манят к себе. Сквозь сон она услышала голоса падчериц, которые что-то между собой делили, спорили, послышался шикающий голос свекра, который пытался поставить их на место.

– Чего завелись? Чего умудрили? Все завтра в поле поедем! Ишь, свободу почуяли! Отлынивать? Не позволю!– рассержено гремел голос Николая Феофановича.

– А кто поможет тете Насте? – послышался жалобный голос Фоти.

– Уж больно умна ваша Анастасия стала! У неё у самой детей полный дом. Не малые они у неё, вроде. Пускай и они поработают. Барья мне еще нашлись! И ты, жена, не вздыхай. Все завтра поедем! Належимся в земле еще! Не поспеем убрать, все пропадет! Вон как дожди накрыли. А если сгниет все? Как жить то будем? Кто подаст нам? Вот то-то и оно! Никто и гнилой репы в дар не даст! Все, баста! Как сказал, так и будет!

С трудом подняв голову с подушки, Марфа огляделась. Свекровь все так же лежала на кровати, положив одна руку себе на лицо, она вздыхала и охала, а рядом с ней сидел свекор на краешке кровати, строго смотрящий на внучек и грозя им пальцем. Никитка сидел за столом, наблюдая за дождиком за окном, вздыхал, о чем-то думал.

Да, ничего она не пропустила. Как обычно все было в этом доме: споры, страсти, ругань. Тихонько встав с постели, Марфа стыдливо отвела взгляд от любопытствующих глаз родных и прошла к умывальнику. Хорошенько смочив холодной водой лицо, она насухо вытерла его, потом снова повернулась ко всем:

– Дождь, то какой. Нынче видимо жары уже не будет,– и чтобы не ждать расспросов, взяла ведро с помоями для свиней и вышла быстро из избы.

Последующие три дня прошли как обычно, как будто и не было той ужасной ночи на болоте, не было той встречи с утопленницей и страшного голоса ведьмы, от которого стынет кровь в жилах. И только на исходе четвертого дня с улицы вдруг послышался истошный крик гниловского пастуха. Он размахивал руками и красным от натуги лицом, кричал во все горло, брызжа во все стороны слюной:

– Марфу, Марфу нашли! Марфу нашли! Всплыла покойница! Всплыла на болоте!

Из домов тут же повыходили старухи, мужики и бабы, вздыхая, они тыкали на пастуха пальцем, думая, что тот допился, видимо, до чертей. Из своего дома вышел вместе с попадьей и отец Алексий.

–… Оглашенный… Да какая Марфа то всплыла?– спросила его Сорока.

– Малова! Марфа Малова… на болоте всплыла…, – задыхаясь, кричал пастух.

– Ты чего же мелешь? – не унимался теперь и муж Сороки,– Вон, стоит, живая!– и указал рукой на молодую женщину, стоявшую растеряно у ворот дома Маловых.

– Всплыла, вот вам крест! – пастух упал вдруг на колени и стал размашисто креститься на глазах у всех.

– Вот горе, допился пастух…– проговорила вдова Семеновна, приложив ладонь к сердцу.

Пастух не унимался, крестился, припадал лбом к земле и снова крестился. Люди, окружившие его, вздыхали, охали, крестились сами, пока из толпы, как туча, не вышел высокий в новой рясе отец Алексий.

– Веди, раб божий. Где видел покойницу?

Пастух медленно встал с колен, странно заулыбался и пошел, покачиваясь, в сторону леса, а за ним, как рой комаров двинулась и вся толпа, за которой увлеклась и сама Марфа, не веря в его слова.

Уже завернув по дороге в сторону болота, Марфа обхватила себя руками, почувствовав озноб от страха. Она оглядывалась по сторонам, как будто показалось ей, что что-то следит за ней из-за леса. Чем ближе они приближались к болоту, тем чаще билось её сердце, и подступала тошнота к горлу.

Пастух уже замедлил шаг, дико осматриваясь вокруг, метался, как бешенный пес, пытаясь вспомнить, где он видел утопленницу. Неожиданно рванув в осоку, где виднелись две мужских фигуры. Они стояли и смотрели куда-то вниз грустными глазами, в руках мяли свои фуражки, а на плечах висели охотничьи ружья. Пастух упал на землю и выпустил из себя истошный крик:

– Тута! Тута она, отец! А-а-а…!

Толпа, во главе с отцом Алексия рванула на голос к пастуху и, обступив его полумесяцем, заохали и снова стали креститься. Марфа осторожно прошла вперед сквозь односельчан и, опустив взгляд вниз, она, от увиденного, открыла рот. Среди осоки лежала молодая женщина с распростертыми руками, одетая в юбку и блузку с кружевными манжетами. Она была вся в тине и иле, а главное, что в её кулачке был крепко сжат тот самый платочек, что передавали они той самой ночью с Ершихой. Глаза её на белом, как снег лице, были стеклянные и обращены к небу, и блаженная улыбка на её лице придавала какой-то ей особенно жалостный вид, что все бабы тут же стали вытирать проступившие слезы на глазах.

Плечи пастуха дергались от рыданий, а двое охотников растерянно смотрели то на утопленницу, то на толпу.

– Чертовщина, какая то…, – тихо проговорил отец Алексий.

– Вот и сходили уток пострелять,– вздыхая, начал один из охотников,– Ведь, как чуяло мое сердце, что добром этот день не закончиться.

– Разве утопленники в болоте всплывают, отец Алексий?– начал с мокрыми глазами от слез, другой охотник,– Да разве должна была всплыть после стольких лет? Да еще и лежит, будто положил её кто-то аккуратненько. Ведь, как будто вчера только утонула.

– Да ведь хоронили её вроде…– снова затороторил другой,– Ох, матерь божья… Что твориться-то…

– Бог один ведает!– ответил громко отец Алексий,– Не вините себя напрасно. На вас вины тут нет. Это рука божья вас направила сюда, чтобы великое правосудие творить! – потом вдруг повернулся и, найдя глазами Марфу, строго спросил её,– Утопленницу скрыть хотели? Землю погаными делами осквернили? Не вышло! Бог все видит!– он поднял руку над головой и указал пальцем в небо,– Все ведает! Явилась она сама к людям за грехи ваши! Покайтесь, грешные! Ибо не человек вершит судьбу, а Бог! И божья рука будет карать за грехи ваши! И кара его будет по вашим грехам соизмерима!

Вся толпа в один момент обступила Марфу, которая, как заколдованная стояла на одном месте и смотрела мокрыми глазами на утопленницу. Не обращая внимания, на дальнейшие угрозы отца Алексия и дыхание толпы в затылок, ожидающей над ней расправы, она шаг за шагом отходила назад, а потом, развернувшись, расталкивая односельчан, и вовсе побежала прочь от проклятого места. Никто за ней не кинулся, а только угрозы отца Алексия доходившие до Марфы били, как бичом по самому сердцу.

Запыхавшись, она влетела в дом, где упав на колени возле свекра, со слезами протороторила:

– Нашли её, батюшка! На болоте нашли. Лежит, как будто вчера только утопилась. Что же будет теперь? Что же теперь с нами сделают? Народ ведь не простит! Грех-то какой случился…

Свекор, все так же сидя на стуле за столом, отодвинул от себя старый башмак, который только что чинил, потемнел лицом, потом прикрыв рукой рот, ответил:

– А будь, что будет. Что теперь сделаешь? – и, встав с места, прошел мимо Марфы, запирать ворота.

Последующие дни были как в тумане. Хоронили повторно Марфу-утопленницу без отпевания за оградой кладбища. Старую могилу трогать запретили, так и оставили. Из города даже следователь приезжал, расспросил всех, записал, да и на этом все. Не до утопленников ему было, в стране и так творился натуральный хаос. Свекор почернел лицом, стал тихим, свекровь и вовсе замолчала, да все больше в кровати была, скрестив на груди руки, смотрела в потолок, словно покойница.

Сам дом Маловых теперь все односельчане обходили стороной. Слухи пошли, разные версии и одна страшнее другой. Раз даже камень в окно кто-то швырнул, да и на этом все.

Так прошел август, наступил сентябрь, а просьба строговских утопленниц была еще не исполнена. Да и до этого ли ей было? С большим бы удовольствием Марфа про то забыла, если в одно утро не напомнили ей об этом. Еще все спали, когда сквозь сон, услышала Марфа, как кто-то тихонько стучит в окно. Открыв глаза, она прислушалась, стук повторился. Встала осторожно с кровати и босиком прошла к окну, где только тень и успела заметить. На душе как то стало нехорошо, сердце застучало, но подавив в себе страх, Марфа быстро надела свекровины калоши и осторожно вышла из избы.

Не успела она подойти к воротам, чтобы открыть калитку, как услышала знакомый уже голос:

– Марфа…

Марфа дернулась от ворот, встала, как вкопанная, даже дышать перестала.

– Марфа, не забудь нашу просьбу. И кольцо, кольцо береги…

Марфу всю обдало холодом, она вдруг вспомнила, что забыла про то кольцо и даже не помнит, надевала ли его она после встречи с Ершихой. Тогда она осторожно отперла калитку и вышла за ворота, но там уже никого не застала. Краем глаза Марфа заметила, что на земле что-то блестит. Присмотрелась, нагнулась и удивленно схватила предмет с земли. На неё смотрело то самое кольцо с гранатом. Где же она успела его обронить!? Вот растяпа! Сжав кольцо в ладони, Марфа быстро вошла обратно в дом.

С кровати в это время медленно поднялась Евдоксия, накинув на плечи платок, она, молча, прошла к иконостасу и тихо стала творить молитву. Марфа, быстро спрятала кольцо в печурку, пока никто не видит, а сама, чтобы не мешать свекрови, снова вышла во двор, решив что сейчас лучше подоить корову, убраться в хлеву, а дома и без неё помощников хватает, чтобы печь растопить, да самовар поставить.

Подоив корову, убравшись, Марфа пошла выгонять птицу со двора. Выходя уже за ворота, она заметила проезжающего Дениса Волкова на телеге, а в самой телеге на соломе лежал его безногий брат – Афанасий. Заметив её, Афанасий вдруг крикнул брату:

– Стой, Дениска! Стой, говорю!

– Тпру-у-у!– Денис остановил лошадь и, привстав, снял фуражку и поздоровался,– Здравствуй, Марфа!

– Здравствуй, Денис Петрович,– растерянно отвечала Марфа, теребя передник.

– Доброго дня, Марфа… – поздоровался Афанасий,– Вот везут меня на поле посмотреть. Соскучился уж я больно по нашим просторам. Все лето хворал, дальше избы нигде не был.

– Здравствуй, Афанасий Петрович. Хорошее дело затеяли. Погода нынче добрая. Хорошего вам пути.

– Слышал, что у вас случилось, – продолжил Афанасий,– Прими от меня мои соболезнования. Вот ведь сколько горя случилось. И даже столько человек может сдюжить. Вот ведь какая в человеке сила храниться. Вы на людей только не гневитесь. Это они от необразованности все, – он немного замолчал, задумался, а потом продолжил, Скоро все измениться, Марфа. Скоро все по-новому будет.

– Спасибо за слова утешения, Афанасий Петрович, – сухо ответила Марфа, стараясь не смотреть на прикрытое дерюгой место, где должны были быть его ноги.

– И на Прасковью не гневитесь. Она баба хоть и резкая, но не гулящая. Узнаешь скоро. Ну да ладно, Марфа, ехать нам надо. Ты верь, все образумиться скоро. Поехали, Денис! До свиданьица, Марфа!

Попрощавшись с братьями Волковыми, Марфа, еще какое-то время смотрела им вслед, пока не заметила любопытствующий взгляд соседки из-за едва прикрытой калитки. Не успела она на неё осуждающе посмотреть, как из дома вышла Фиса и, заметив соседку, громко ей крикнула:

– Доброго утречка, Устинья Петровна!

Соседка резко изменилась в лице и шмыгнула обратно за ворота, откуда послышалось, как громко захлопнулась дверь в избу.

– Сейчас к Сороке побежит и растрезвонит по селу, что за тобой мужики уже домой приезжают. Вот потеха будет,– весело протороторила Фиса.

– Цыц, Фиска! – строго шикнула на неё Марфа,– Что ты такое говоришь? И не стыдно тебе?

– А мне то что? Вот увидишь, распустит слух! Да похлеще меня историю придумает.

– Ох, Фиса, Фиса. Жалко мне Афанасия, и жену его жалко. За что ему такие страдания? И без ног вернулся и с рукой одной. Что же столько горя то на свете? За что такие испытания?

Фиса только пожала плечами и, молча, ушла в баню за ведрами. Марфа же, посмотрев на соседские окна, где время от время выглядывал нос любопытной соседки, погрозила той пальцем и ушла в дом. Проверив кольцо в печурке, она стала помогать с готовкой Фоте, время от времени посматривая на схрон.

После обеда Марфа незаметно шмыгнула за ворота, пока все были заняты своими делами, и побежала к Ершихе, не забыв прихватить с собой кольцо. Одев его на палец, она шла все время оглядываясь по сторонам и прибавляя шаг. Подходя к дому знахарки, ей показалось, что где то с болота она услышала свое имя, но оглядываться побоялась. Не до игр с кикиморой!

В это время Ершиха складывала наколотые дрова, сваленные в одну кучу, в дровяник и, услышав шаги, обернулась. Поправив платок на голове, она с улыбкой обратилась к гостье:

– То-то рука моя чесалась. Чуяла, что придешь. Ну что, помог тебе отец Алексий?– с издевкой в голосе спросила она.

– И не просила. Не до этого было. Да ты и сама знаешь. Зачем смеешься напрасно?

Марфа подошла ближе к Ершихе, глубоко вздохнула:

– Да и не по этому делу я к тебе пришла. Строгова утопленница ко мне снова приходила. Сегодня утром. О просьбе мне напомнила. Что делать и не знаю даже. Страшно мне. За сына страшно.

– Вот оно что. Даже кольцо, смотрю, надела? То-то тишина вокруг. Интересно-о, – она задумалась,– А пошли-ка в дом.

Марфа еще раз огляделась вокруг, прежде чем пойти за Ершихой в дом и как только вошла внутрь, села за стол и чуть не заплакала:

– Боюсь, боюсь за сына! Вон чего натворила утопленница в прошлый раз! Ермолая за собой на тот свет утащила! Что же делать? Как до ведьмы добраться? Ведь у неё сила такая, что и думать об этом страшно…

Ершиха села напротив, поставив локти на стол:

– Ну, слезы брось. Они все равно не помогут. А что до ведьмы… так я и сама не знаю. Больно сильна она. Вот только я тебе расскажу кое-что. Про разоренное кладбище знаешь?

– Знаю,– вытирая слезы с лица, ответила Марфа.

– Старое оно, еще со времен Екатерины, царицы нашей. Уж, почему кладбище бросили, не знаю, а разоряли люди лихие его с весельем и куражем, пока на них хворь не напала. Прямо там и полегли. А кладбище тех пор опасным стало. Люди там пропадали невесть куда. А другие рассказывали, что мертвые по ночам из могил там встают. Бродят, костями бренчат, живых ищут. Вот и думаю я, не наша ли ведьма ту хворь на тех людей наслала тогда? Не она ли людей там с пути сбивает и из могил мертвецов призывает? Еще бабка моя говорила, что ведьма та древняя. Опасная она. Давече, в сторону того леса ходила я, грибов хотела набрать. Там лес раньше всегда был урожайным на грибы то. А тут смотрю, лес-то гнить там начал и тишина, тишина гробовая стоит. Все смердит вокруг, все, как на кладбище, как будто умирает. А, мертвые из-под земли, чувствуется, как шевелятся, почву руками гребут, высвободиться хотят. И уж меня страх тогда взял такой, что забыла тогда про грибы и вприпрыжку домой побежала. Вот сейчас думаю с тобой туда сходить. Ты кольцо свое не снимай, я с тобой рядом пойду. Вот и посмотрим, что там делаться будет.

– Да зачем это? Не пойму тебя…

– Вот глупая. А вдруг твое кольцо на ведьму как-то действует или на чары её? А как узнать то по-другому? Или сидеть тут будем и слезы лить? Много тебе они помогли?

– Не помогли…

– Смотри. Я тебе предложила, а ты сейчас думай. Нет – так нет, а если да, то прямо сейчас и выдвигаемся.

Марфа задумалась. Не исполнить просьбу утопленниц было страшно. А вдруг, как Ермолая, зачаруют её сына и унесут с собой на тот свет.

– Согласна,– ответила, подумав, Марфа.

– Вот и хорошо. Тогда вставай, голубка. До сумерек успеть бы.

Ершиха быстро одела на себя залатанную теплую кофту и, взяв за руку Марфу, вышла вместе с ней из дома. На ручку двери она вставила палку, как знак непрошенным гостям, что хозяйки дома нет. Большой камышовый кот внимательно посмотрел на Ершиху, потом лениво потянулся и шмыгнул в кусты, как будто решил следить оттуда тайком за домом. Обойдя дом, Ершиха пошла смело в сторону леса, не сбавляя шаг и не оборачиваясь. Днем идти было не так страшно, как в прошлый раз, когда они ходили ночью навстречу с утопленницей. И только когда лес был в ста метрах от них, Марфа почувствовала озноб в теле и даже в какой-то момент захотела сбежать, но тут к ней повернулась Ершиха:

– Чего встала? Бежать собралась?

– Нет, – поежившись от внезапного холода, ответила Марфа.

– Тогда не останавливайся. Времени у нас слишком мало.

Ершиха двинулась дальше и лес, становился все ближе и ближе, пока в какой-то момент они не вступили под тень его ветвей. Все разом как будто исчезло: звуки, солнечный свет. Марфа снова поежилась, а Ершиха замедлила шаг. Они шли осторожно по земле, покрытой моховым ковром, пригибаясь время от время от сухих широких ветвей деревьев, вдыхая затхлый гнилостный запах. Ершиха прислушивалась к своему внутреннему голосу, пыталась, что-то почувствовать, что-то понять, но все как будто замерло, испугавшись чего-то. Странно все было, неестественно. Вдруг впереди хрустнула ветка и с громким карканьем полетела прочь ворона, испугавшись непрошенных гостей. Или может она полетела оповестить о них свою хозяйку? От такой неожиданности сердце женщин забилось быстрее, и они остановились на месте, прислушиваясь к окружавшему их лесу. Но опять все окутало липкой тишиной, а свет как будто все мерк и мерк.

– Не пора ли нам обратно?– тихо дрожащим голосом спросила Марфа.

Ершиха подняла палец вверх:

– Тш-ш-ш…

В воздухе она уловила какое-то неожиданное напряжение, словно кто-то порвал струну на гитаре. Пальцы на руках от напряжения разболелись, колени заныли, а она все всматривалась сквозь ветви деревьев, стараясь хоть что-то рассмотреть.

– У-у-у-у.... – неожиданно раздался громкий голос по лесу, сотрясая воздух вокруг.

Марфа от страха закрыла рот рукой и часто задышала. Ноги её стали ватные, а сердце как будто вот-вот выпрыгнет из груди.

– У-у-у-у… – снова повторился звук, раздаваясь эхом вокруг.

Ершиха решила сделать два шага вперед, как вдруг впереди хрустнула ветвь и с треском упала возле ног женщины. От такой неожиданности Ершиха стала бешено оглядываться и шептать свои заклинания, стараясь все-таки рассмотреть кого-нибудь. Она снова сделала шаг, потом еще один и вот уже решительно, переступая упавшую ветвь, она идет вперед, а за ней, пригибаясь, идет и Марфа.

–У-у-у-у… – раздался снова трубный голос над головами, и ветер заколыхал верхушки деревьев, которые заскрипели, заныли, словно моля о помощи, осыпая головы путниц серой сухой листвой.

Впереди затемнели могильные холмы и тени как будто замелькали между ними. Голос Ершихи становился все громче и громче, она уже выкрикивала страшные неизвестные слова. Марфа задрожала всем телом, не веря своим глазам, она старалась не отставать от Ершихи, которая так уверенно шла к кладбищу. И вот дойдя до первой могилы, она вдруг встала и голос её затих. Она присела, приложив свои ладони к земле, прислушивалась. Лишь еле различимые толчки из-под земли выдавали в этих местах присутствие нечистой силы и власть ведьмы, но что-то сдерживало их, не давая пустить свои силы вход. Ершиха слабо улыбнулась и повернулась к дрожащей Марфе:

– Я узнала, то, что меня волновало. Мы можем уходить. Начинает темнеть.

Ершиха резко встала с корточек и быстро пошла прочь с кладбища. Она так быстро шла, что Марфа еле поспевая за ней, почти бежала, задыхаясь и каждый раз спотыкаясь о коряги. Где то позади неожиданно завыли волки, наполняя страхом разум женщин.

– Скорее, Марфа! Темнеет! – прокричала испуганная Ершиха и побежала со всех ног из леса.

Казалось, что за ними гоняться, а может это был обман разума, но время от времени слышался треск и шум позади. Поднялся снова ветер, пригибая деревья к земле, мешая пробираться сквозь него женщинам. Несколько раз хлестнула ветка по лицу Марфу, но, только ойкнув, она подставила впереди себе свои руки, пытаясь защититься от нового удара. Впереди показался спасительный свет, где солнце близилось к закату. Ершиха громко произнесла слова заклинаний и ветер немного стих, отступив и давая пробиться к выходу. И только нога коснулась земли за пределы леса, как ветер вдруг утих полностью и все вокруг стало прежним и привычным. Марфа упала на землю, как только выбежала из леса, всхлипнула и руками стала щупать свое лицо.

– Вставай, Марфа! Не время разлеживаться! Вставай!– произнесла, задыхающаяся от одышки, Ершиха и, протянув Марфе руку, помогла той встать.

Глава 13

13. Подарки.

Черная собака, поскуливая и визжа, металась из стороны в сторону, задевая и роняя чурбаки, поленья. Время от время она останавливалась, поднимала обмороженные уши, прислушивалась, всматривалась в болото, а потом снова начинала метаться и огрызаться на невидимых врагов.

На её голове виднелась плохо заживающая рана, из которой сочилась кровь и гной и приносила ей боль и беспокойство. Собака ждала спасения, она знала, что только здесь ей могут помочь в её беде.

Как только завиднелись женщины, выходящие из камыша и рогоза, собака остановилась и присмотрелась. Убедившись, что среди них есть и её спасительница, она заскулила и завиляла коротким хвостом.

Марфа, которая шла чуть позади Ершихи, заметив знакомую ей собаку, вцепилась руками в плечо женщины и произнесла:

– Ой, там та самая собака, что напала на меня. Я её боюсь.

Ершиха осторожно убрала её руки со своего плеча и ответила:

– Я эту псину знаю. Не причинит она вреда, пока я рядом.

Сказав это, Ершиха ускорила шаг, а Марфа, немного отстав, задрожала мелкой дрожью от волнения и страха.

Собака же, даже не смотрела на Марфу. Она неловко сделала несколько шагов навстречу к Ершихе, встала на месте, а когда та, оказалась совсем рядом, кинулась ей в ноги и, положив свою жалкую морду на старые калоши, заскулила. На лице Ершихе отразилась жалость и она присев на корточки, осторожно погладила собаку и, заметив рану, произнесла:

– Кто же это тебя, дорогая? За что тебя так огрели?

Собака в ответ только поскуливала и осторожно попыталась облизать той пальцы. Марфа, видя эту трогательную сцену, даже забыла уже про свой страх и, подойдя ближе, ответила:

– Это Никитка её поленом огрел. Меня спасал. Только это было то не вчера, с месяц уж прошел.

Ершиха встала во весь рост и строго посмотрела на Марфу:

– Значит, было за что?– она перевела взгляд на собаку, лежащую в её ногах,– Ступай, Марфа, домой. Я сегодня все, что надо было, увидела. И тебе отдохнуть надо. Сама я за тобой приду в следующий раз. Кольцо снимешь, когда из леса выйдешь, раньше не снимай. Ступай.

Собака в её ногах завозилась, подняла морду и, смотря прямо в глаза Марфе, зарычала.

– Ну, милая, не ругайся,– спокойно попросила Ершиха, – А с раной твоей я разберусь. Не ругайся.

Марфа, потопталась еще немного на месте, попрощалась с Ершихой и ушла привычной дорогой домой. Убедившись, что она уже сегодня не вернется, Ершиха снова обратилась к собаке:

– Пошли, милая, в дом. Лечить тебя будем.

Собака встала с земли, заглянула женщине мокрыми черными глазами, и как будто в чем-то убедившись, пошла за ней в дом.

Набрав нужных трав, запарив их в чугунке, Ершиха стала растирать и другую смесь, превращая её в мазь. Пока она готовила лекарства, собака лежала на старом половике и внимательно смотрела за процессом, иногда поднимая уши, а потом, снова делая вид, что её это совсем не интересует.

– Ах, ты, бедная-бедная… – приговаривала Ершиха, растирая смесь в маленькой ступке,– И чего ты накинулась на эту женщину? Ей тоже, как и тебе, от жизни досталось. Ну, что молчишь? Или сказать тебе нечего?

Собака виновато отвела взгляд в сторону, нервно облизнулась.

– А может, кто тебя надоумил? Может, кто команду тебе дал? Или пообещал чего то?– не унималась Ершиха,– Ты, милая, только мне скажи.

Но собака молчала, немного поскулив, закрыла глаза.

– Ах, бедная ты, бедная…

Намазав рану самодельной мазью, Ершиха велела собаке лечь под столом, куда постелила старое одеяло. Вздыхая, Ершиха сама села за стол и продолжила допрашивать:

– Вот молчишь. Все молчишь. А я ведь не в первый раз тебе жизнь спасаю. Чую, скрываешь ты от меня что то. Уж сказала бы своей старой подруге. Рана твоя все равно затянется, а доверие мое может уже не вернуться. Голубка ты моя, сказала бы ты, о чем молчишь.

Собака тихо поскуливала, но видимо ничего не отвечала Ершихе. А скоро закрыв глаза, животное заснуло, тихо похрапывая во сне.

В это время Марфа под полный взгляд упрека Евдоксии, смачивала свои царапины на лице запаренной травой.

– Сильно-то не мочи, загниет,– произнесла скрипучим голосом Евдоксия, сидя на краешке кровати,– Так, промыла и ладно. Теперь само заживет.

Марфа послушно положила тряпку на стол и, встав, решила убрать чугунок с травой.

– И куда тебя сегодня снова понесло?– спрашивала её Евдоксия,– Не уж то горя мало?

– Не ругайтесь, матушка, так надо было,– отвечала ей Марфа.

– Ох, беда-беда. Что вокруг делается, все кувырком.

Евдоксия осторожно встала с кровати, взяла тряпку со стола и, пошатываясь, понесла её к печи. Марфа, заметив это, покраснела. Ей стало стыдно от того, что заставила сделать свою работу свекровь, хоть и, не прося об этом. Евдоксия, положив тряпку, уперлась о побеленный бок печи рукой, продолжила:

– Сегодня Леонтий Захаров помер. Печник с соседней улицы. Семеновна вот прибегала перед тобой, сказала. Спасибо ей, что не отвернулась от нас. Уважила, оповестила о горе.

Марфа внимательно посмотрела на свекровь:

– А от чего помер то?

– Семеновна сказала, что, мол, от пьянки. Допился и в погреб упал, шею свернул. Эх, беда-беда. Набегут на его гнилую избу родственнички. С Матреной то его они были не венчанные, ей ничего не положено. Вот ведь как бывает. Всем печи ладил и богатым и бедным, а у самого и печь развалилась и дом прогнил.

– Вот оно что. Жалко мужика. Добрый был.

Евдоксия немного отдышавшись, медленно пошла обратно на кровать. Положив голову на подушку, она закрыла глаза и попросила:

– Ты, Марфа, состряпай чего-нибудь, приедут уж скоро с села. А как девки придут, так ты их не ругай, это я их к Матрене послала, чтоб помогли.

– Федьку то чего с собой в село утащили?

– А ты не серчай. Нечего ему среди баб бывать, пускай с ними по мужицким делам катается. Ему там баловаться никто не даст,– Евдоксия вдруг заохала,– Ох, силушек нет. Что же это такое. Все кувырком. Отдохну я, полежу немного.

Марфа с жалостью посмотрела на свекровь, на её сухое от точащих тело болезней, на её растрепанные по подушке седые волосы. Одна её рука лежала на лбу, другая на животе, она громко дышала и охала. Вид Евдоксии был настолько жалок, что хотелось ей как то помочь, но Марфа не знала как. Что ж, раз ничем помочь не может, то хоть надо поспешить с ужином.

Быстро поставив чугунок с горохом в натопленную печь, Марфа побежала во двор, где уже начинало темнеть. Усиливавшийся ветер сбивал с ветвей яблони желтые с красным бочком яблоки прямо на крышу дома, а те, скатывались и падали прямо у крыльца. Схватив рядом лежащую плетеную корзину, Марфа стала подбирать их с земли и складывать, чтобы потом помыть, высушить и заготовить сухие яблочные дольки для пирогов и компота. " И зачем опять свекор поехал в соседнее село? Чего он задумал? ": крутились мысли в голове у Марфы. Подбирая последнее яблоко с земли, она вдруг услышала шуршащие шаги за воротами. Разогнувшись, она прислушалась, повернув голову в ту сторону.

– Эй, хозяева, дома кто есть?– послышался скрипучий старческий голос.

Марфа осторожно поставила у крыльца корзину и медленно подошла к калитке:

– Может, кто и есть,– ответила она, тихонько отворяя калитку.

– Марфа, это я, дед Гаврила.

Марфа открыла полностью калитку и увидела знакомого ей сгорбленного старичка в картузе и потрепанном коричневом пиджачке. Он хитро прищурился, облизал губы и заговорил:

– Слыхала, чего случилось? Ленька-печник башку навернул до смерти. Вот как. Матрена говорит, что выпил стакан и пошел искать кого то. Вот и нашел. А ты чего в лес сегодня бегала? Смотрю, бежит, даже меня не заметила. Я свою Дочку, козу мою, как раз выгуливал. Видал тебя.

Марфа вся покраснела, нижняя губа задрожала:

– Дед Гаврила, так я грибы бегала смотреть. Вы не серчайте на меня, что не заметила. Уж такая я никудышная, что ничего вокруг и не вижу.

Старичок махнул своей скрюченной пятерней:

– Эй, ладно тебе. Дело молодое. Грибов то много нашла?

– Нет, дед Гаврила, не много. Еще подожду. Что же это получается, Леонтий Захаров утром или в обед умер?

– Да еще утром говорят. Только Матрена перепугалась, сначала к сестре своей побежала, а уж потом и до народа дошло. Вот как. Сам туда я ходил, глядел на него. Посинел он чего то, а голова то, как не своя. Брат Матрены да муж её сестры с погреба его вытаскивали. Вот как.

– Чертовщина какая-то…

– И я об том думаю, Марфа. Беды одни кругом. Я чего пришел-то. Марфа, одолжи ты, милая моя, самогону. Знаю, у Николая завсегда есть, хоть и сам он его и не пьет.

– Что вы, дед Гаврила, без спросу не могу!

– Так я ж не себе. Матрену отпоить, надо бы. И самому после такого придти в себя надобно. Во хмелю все беды уже не почем. А душа моя старая, ей волноваться не требуется. Пожалей старика, Марфушечка. Хоть в кружечку отлей и то уважишь.

– Не могу, не просите. С меня потом три шкуры сдерут. Свекор у меня злой, когда не по его делается.

– Не для забавы прошу, для успокоения души,– он достал из внутреннего кармана пиджака приготовленную заранее кружку и протянул её Марфе,– Кружечку отлей, милая, и на небесах тебе воздастся за дело доброе.

– Не могу, дел Гаврила, не просите. Пожалейте меня.

– Марфа, душа моя, кружечку только и уйду я. Знаю, душа у тебя добрая, старика не обидишь.

Марфа посмотрела на трясущие руки старика. "Что ж это делается, спиваются что ли все? Один-два раньше пьяницы были, а тут как очумели…": думала она про себя, но жалкий вид старика её разжалобил и она, забрав у него кружку, пошла с ней в дом к погребу, где стояло несколько бутылей с самогоном. Николай Феофанович всегда хранил несколько самогон на случай торжества или продажи, сам пить не любил и делал это редко.

Тихонько проскользнув мимо свекрови, Марфа взяла свечку с полки, зажгла её и, открыв крышку погреба, спустилась. Осторожно пройдя мимо кадушек и бочек, она заметила в углу заветный самогон. Поставив маленький подсвечник со свечой на бочку, Марфа откупорила одну бутыль и, держа его двумя руками, тихонечко наклонила. Скоро дедовская кружка быстро наполнилась до кроев. "Ох, узнает свекор, спустит с меня три шкуры за доброту мою": подумала про себя Марфа. Не забыв закрыть обратно бутыль, она взяла кружку, в другую руку подсвечник и быстро стала выбираться наверх. Так же тихонечко закрыв крышку погреба, почти на цыпочках прошла с полной кружкой самогонки мимо свекрови и вышла из избы. Там у ворот с нетерпением её ждал дед Гаврила, постоянно облизывая сухие губы и убирая с лица отросшую седую челку, которая падала от ветра прямо на глаза. Заметив Марфу с полной кружкой, его глаза заблестели:

– Спасительница моя, век доброты твоей не забуду.

Приняв с её рук кружку, он продолжил:

– Марфа, ты только не серчай. Спросить хотел. Чего лицо то у тебя исполосовано? Николай что ли отхлестал?

– Что вы, дед Гаврила! Скажите ведь тоже!– испугано отвечала ему Марфа, махая на него рукой,– Вот так ветер подул в лесу и ветками меня хлестнуло. Ничего, пройдет. Вы, дед Гаврила, только не говорите никому, что это я самогон вам дала.

– Ягодка ты моя, не дурак я, понял. Молчать буду. Спасительница ты моя…

– Ты если сейчас к Матрене, моих девок домой гони. Нечего им с покойником в одном доме быть.

– Все передам, спасительница моя.

– Иди, иди, дед Гаврила, а то уж и свекор приедет.

Проводив деда Гаврила, Марфа оглядела улицу, нет ли прохожих, что могли бы видеть её. Никого не заметив, она снова вошла во двор, подняла корзину с яблоками и унесла в дом. В тот момент когда она ставила корзину у печи, на кровати завозилась свекровь и послышался её скрипучий голос:

– Кто приходил, Марфа? С кем разговаривала?

Оцепенев от ужаса, Марфа не смела даже повернуть голову в сторону свекрови:

– Дед Гаврила,– не стала врать Марфа,– Про Леонтия Захарова пришел сообщить.

– А чего в погреб лазила?– не унималась Евдоксия.

Облизнув губы, Марфа замешкалась с ответом, но скрип на кровати быстро вернул ей язык:

– Самогону просил. Ругаться будете?

Евдоксия осторожно села на кровати и строго посмотрела на Марфу:

– Мне этого добра не жалко, а вот Николай…– она вдруг замолчала.

Марфа повернула к ней голову и встретилась глазами со свекровью. Всю её обдало холодом, сердце застучало от переживаний.

–… Николай тебе этого не спустит, Марфа. Самоуправство он не потерпит,– закончила наконец-то свекровь.

– Матушка, простите меня грешную. Бес попутал,– Марфа кинулась к кровати и встала на колени,– Не сдавайте меня. Не со зла я. Старика пожалела. Не для выгоды своей это сделала.

– Встань с колен, бесстыжая. Только хозяин из дома, так ты хозяйничать решила. Не позволю! Думала, не вижу ничего? Не слышу? А вот тебе! – она сложила пальцы в "фигу" и тыкнула им прямо в нос Марфе,– И тебе доверия нет. Все вы из меня веревки вьете! Уйду от вас в монастырь! Мочи нет! Не жизнь это, одно мученье…

Марфа, чувствуя, как сердце её сейчас выпрыгнет из груди, схватила свекровины худые руки и стала их целовать:

– Матушка, родненькая, не губи. Не со зла я. Кроме тебя и добра не знала. Только ты свет мой в этой жизни. Матушка, родненькая. Не губи не путевую…

Евдоксия, вырвав свои руки, довольная, закрыла глаза и произнесла:

– Не мучай ты меня. Утомила. Я-то молчать буду, а вот если другой кто Николаю скажет, защищать тебя не буду. Все, ступай во двор. Скотину накормить надобно.

Марфа встала с колен, вытерла рукавом слезы со щеки и выбежала во двор. Вот и сделала доброе дело, вот и попала как мышь в мышеловку!

Скоро прибежали и Фотя с Фисой. Перебивая друг друга они на перебой рассказывали Евдоксии, что видели в избе Захарова, все сплетни которые там услышали. Евдоксия ради этого встала с постели и села за стол. Подперев рукой щеку, она с наслаждением слушала внучек, иногда перебивая и переспрашивая. Когда в избу вошла Марфа, девочки неожиданно замолчали.

– Ну, чего замолчали?– удивленно спросила Марфа,– То тараторили без умолку, аж во дворе слышно было, а тут воды в рот набрали.

– Да ничего интересного и не рассказывали,– начала Фиса,– Так, покойник, как покойник, только шея свернута.

– Страсти какие. Вы бы в баньку сходили. Теплая она еще. После такого смыть с себя надобно грязь эту покойницкую.

Фотя презрительно фыркнула на это предложение, но Евдоксия неожиданно поддержала невестку:

– И, правда, ступайте, помойтесь. Белье чистое наденьте, а эту отстирайте от греха,– потом сморщила лоб и посмотрела на Марфу,– Как будто подъехал кто то. Иди, посмотри, может наши вернулись.

Марфа не заставила себя долго ждать, как ужаленная бросилась во двор, где уже открывались ворота и заводили лошадь запряженную в телегу. В ней, точно барин сидел Федька, а рядом с телегой шел Николай и Никита. Марфа ахнула, когда заметила, что на сыне выглядывает из дедовского пиджака порванная рубаха:

– Ах, батюшки, чего это с рубахой?

Николай остановил лошадь, движением руки показал внуку, что пора слезать и ответил, не поворачиваясь к снохе:

– Рубаху ему почини. С телеги навернулся когда баловался.

–Ах, батюшки… – Марфа кинулась к сыну, осматривать его в сумерках, тот отбивался, но вырваться из цепких рук матери не смог,– Федя, ну, не крутись, родной. Как же так ты навернулся? Как же умудрился?

К счастью, кроме царапин на лбу, на руках и коленях, она ничего не заметила, а Федька, как только вырвался из её рук, сразу побежал в дом, не дожидаясь дальнейших расспросов.

– Как же так, батюшка? Он же и убиться мог! – ругалась Марфа, наблюдая, как свекор распрягает лошадь.

– Уйди, Марфа, не мешай! Не убился и ладно,– нехотя отвечал свекор.

– Ведь один он у меня. Батюшка, да пожалей ты меня. Никого, кроме сына не осталось…

– Уйди! Заладила! Не дам из внука кисейную барышню сделать! Навернулся и ладно, чего сцены устраивать?– потом резко повернулся к ней и спросил,– Что с рожей?

Марфа схватилась рукой за лицо, стала его ощупывать и вспомнила, что вся исцарапана, после похода с Ершихой в лес.

– Это ветками меня хлестнуло. Грибы смотреть ходила…,– отвечала уже более спокойно Марфа.

– И где ж грибы?

– Мало их, не набрала.

Свекор сверкнул недобро глазами:

– Врешь. Только некогда мне с тобой разговоры разговаривать. Бери с телеги тот мешок и в дом тащи. Да бери, не тяжелый!

Марфа, как будто очнулась от сна и бросилась к телеге, где с краю лежал мешок. Она схватила его и сразу же удивилась, какой он был легкий. Как и велел ей свекор, понесла его в дом, положила на лавку в сенях. Любопытство её разжигало изнутри и она не выдержав, отвязала веревку и открыла мешок. Просунув руку вовнутрь, она схватила что-то мягкое и достала оттуда на свет. На неё смотрел красивый новехонький платок с красивыми цветами и бахромой. " Вот бы мне такой. Все бы смотрели и завидовали": подумала про себя Марфа. Из мыслей её выдернул свекор, который вошел в сени и скомандовал:

– Неси мешок в избу то!

Марфа покрылась краской от стыда, что её застали, как вора, за таким делом. Она быстро положила платок в мешок и понесла его в избу. На неё сразу же уставились три пары женских любопытных глаз, которые рассматривали то вылезший край платка из мешка, то на Марфу, то на Николая. Евдоксия осторожно встала из-за стола:

– Приехали, родные.

Рядом с ней тут же стал крутиться Федька, который схватил бабкины ладони и с каким-то странным любопытством стал их рассматривать. Евдоксия тут же заметила, что у внука порванная рубаха и лоб исцарапан.

– Чего с мальчишкой сделалось?– спросила Евдоксия, не поднимая глаз на мужа,– Как будто навернулся где то…

– Еще одна раскудахталась,– зло заметил Николай,– В порядке все с вашим Федькой! Он уж и забыл, а вы все ноете! Лучше мешок откройте. Давай, Марфа, доставай.

Николай сел на сундук и, как царь на троне, стал наблюдать за соблюдением своего приказа. Марфа всех оглядела растерянным взглядом, потом посмотрела на свекра и осторожно вытянула за край платок, тот самый с бахромой. Фотя и Фиса заохали, глаза их заблестели, но тут на всю избу прогремел голос хозяина дома:

– Это, жена, тебе, обновку купил. Носи на людях и живи долго,– потом поманил пальцем внука,– А, ну, Федька, возьми платок и бабке его отдай. Давай, негодник, отдай подарок то.

Федька нехотя отошел от бабки, взял из рук матери платок и с улыбкой передал его Евдоксии. Та смотрела на подарок не верующими глазами, трогала пальцами бахрому, гладила рисунок.

– Давай, Марфа, дальше доставай,– прогремел опять голос Николая.

Марфа снова просунула руку в мешок и достала оттуда зеркальце. Глаза Фисы от увиденного заблестели, как у голодного зверя.

– Бери, бери, Фиска – негодница, тебе это куплено,– с иронией в голосе произнес Николай.

Фиса, как кошка бросилась к мачехе и почти вырвала из её рук зеркальце и сразу стала рассматривать своё лицо в нем. Марфа же, не дожидаясь команды, снова просунула руку вовнутрь и достала оттуда пуховый платок, мягкий-мягкий, словно облако. Фотя опустила глаза, чтобы не соблазняться, если вдруг не ей предназначено.

– Бери, Фотя. Тебе надобно, тебе и дарю,– прогремел ласково голос Николая.

Фотя, немного покраснев, быстро подошла к мачехе и вырвала из её рук платок и, сразу накинув его на плечи, закружила по избе. Евдоксия довольно посмотрела на радостную внучку и произнесла:

– Одарил ты нас, батюшка. Спасибо тебе. Век не забудем.

Но Марфа в этот момент снова просунула руку в мешок и вытащила оттуда новую светлую женскую кофточку, в мелкий красный горошек и алые бусинки пришитые на манжетах загадочно блестели. Глаза у всех сверкнули, в воздухе почувствовалось напряжение. Вот-вот как будто гром грянет.

– Бери, Марфа. Это тебе. Не дело молодой женщине в заштопанном ходить,– спокойно произнес Николай, потом посмотрев на недовольную жену, продолжил,– Сына нашего все равно не вернуть, а Марфе еще жить надо.

Евдоксия до боли сжала платок в руках:

– И на что же подарки были куплены, батюшка наш родной?

– Мы с Никиткой наторговали, на то и купили, да и осталось еще. Опять же, Серафиму Митрофанову дом править помогли, он тоже заплатил немного. Вот так, жена. Иль ты недовольна чем?

Евдоксия отвела взгляд на иконостас:

– Тебе завсегда, хозяину, виднее, как правильнее будет. А за подарки спасибо. Уважил.

В дом вошел Никитка, сняв картуз, он принюхался:

– Кашей гороховой пахнет. Ух, как есть хочется. А на улице и ветер, и дождь закапал. Вот погодка то! Вовремя мы приехали! Не успели замочиться.

Марфа охнула, она совсем забыла про гороховую кашу! Положив кофточку рядом со свекром, бросилась к печи и ухватом вытащила чугунок с кашей. " Фух, успела, не сгорела, родимая": успокоилась про себя Марфа.

– Готово, что ли?– спросил нетерпеливо Никитка.

– Готова. Ужинать будем,– довольная ответила Марфа.

Глава 14

Глава 14. Восставшая из мертвых.

Не успели похоронить печника-Леньку, как тут же на следующий день новая беда на селе – Матрена, сожительница его, в колодец провалилась. И как умудрилась, никто понять не мог. Столпилась толпа односельчан вокруг гнилого покосившегося дома, смотрели на лежавшую на земле Матрену, охали и ахали, шептались. Доставшие её мужики, мокрые, сидели на корточках рядом тут же у покосившегося забора, укутанные кто в одеяла, кто зипун накинул на плечи, и густо дымили цигарками.

– Чего, православные, делать то будем?– послышался хриплый голос в толпе,– Сама она туда или может спьяну навернулась?

– Не бери грех на душу, Саввелий, не могла она сама, не таким человеком-то была,– огрызнулась на него вдова Семеновна,– Выпила она вчера с горя крепко, вот и навернулась. Вона, крышка у колодца какая, вся сгнила. Может села на неё, да та и проломилась под Матреной.

– Да, вроде, крышка то цела, Семеновна. Не иначе, сама, значит, сдвинула её и сиганула,– рассуждала Сорока.

Снова в толпе заохали, загалдели, рассматривали покойницу, её залатанную корсетку надетую на излинявшую серую рубашку, на её выцветшую в полоску юбку, на русые волосы с проседью, выбившиеся из-под толстой косы, а главное на большой перстень с зеленым камнем на её пухлом пальце, который так и манил к себе взгляды. Презрительно смотрели только родственники Леньки-печника, приехавшие с других сел на похороны. Им уже хотелось побыстрее поделить наследство, а не хоронить непутевую сожительницу своего родственничка.

– Что ни день, то покойник…– послышался шепот в толпе.

– Еще бабка моя говорила, в темные времена ведьма чертями хороводит, а те ей души на блюдечке приносят,– с умным видом проговорил дед Гаврила, тыкая указательным пальцем куда-то вверх.

– Не мели, Емеля, чего не знаешь,– огрызнулась Меланья, укачивая ребенка на руках.

Марфа тихонечко прошла сквозь шикающую на неё толпу, посмотрела на покойницу и ахнула:

– Горе-то какое,– она смотрела на блестящую рыбью чешую на щеке Матрены, взявшуюся невесть откуда,– Что же это делается?

– А беда не приходит одна, Марфа,– ответил ей дед Гаврила сочувствующим тоном.

– Вот что есть, то есть,– подтвердила Меланья.

– Православные, надо бы отца Алексия позвать,– не унимался Саввелий,– Грех её тут держать, да и дождь собирается.

Над толпой уже собирались холодные пунцовые тучи, и ветер колыхал фруктовые деревья в палисаднике Леньки-печника, срывая с них желтую листву и роняя желтые в пятнах яблоки на землю. Марфа поежилась от холода, по её щекам били редкие холодные капли дождя, но оторвать свой взгляд от той самой блестящей чешуйки никак не могла. Мысли все были только о ней. "А ведь, небось, русалки Матрену и утопили": с жалостью и печалью подумала про себя Марфа. В толпе в это время ходили уже простые житейские разговоры, никто не обращал внимания на мертвеца, лежавшего на сырой земле. От этого Марфе совсем стало печально; вот был человек, и не стало его, а людям только косточки перемыть, да придать после имя его забвению, как будто и не было такого на свете. Из грустных мыслей её оторвала невесть откуда взявшаяся Ольга, та самая, что с ней на поляне землянику лесную собирала. Девушка с любопытным взглядом рассматривала покойницу и, казалось, больше никого и не замечала. Марфа заметила, что девушка одета опять в новехонькое, совсем не как бедная крестьянка. На ногах чистые ботиночки, на тело надета кофточка с вышитыми елочками, а поверх цветастая душегрея с вышитыми цветами на ней, да юбка длинная с бахромой. Удивленная Марфа даже рот открыла и тихонечко стала пробираться к ней, чтобы поздороваться.

– Вот уж и не ожидала тебя тут увидеть,– начала Марфа, подходя к девушке,– Здравствуй, Ольга.

Та оторвала взгляд от покойницы и внимательно посмотрела на Марфу, глаза её вдруг недобро блеснули:

– Здравствуй. Опять гнать будешь?

– Что ты! Зачем мне это?

Ольга пожала плечами:

– А мне почем знать? Опять у вас покойник. Жила Матрена никудышно и умерла так же.

– А тебе откуда знать, как она жила?

– Так тетю Матрену у нас многие знают. С первым мужем она в Соболевском жила. У неё и сын там остался. Правда он хромой и косой от рождения, поэтому из дома почти и не ходит. Гуливать она любила, крепко любила. И седмицы не проходило, как муж её ходил по домам, искал, где его Матрена. А как муж её преставился, так тетя Матрена и вовсе из дома ушла. Сына на бабку оставила, а сама сюда. Вот видимо догуливалась.

– Не нам судить,– строго отрезала Марфа.

Ольга фыркнула:

– Мертвым уже все равно.

Марфа еще раз взглянула на покойницу. Жалко ей, почему то, её стало, хоть и сквернословила та часто и выпить была мастак, но нет да нет, да пожалеет порой Марфу, доброе слово скажет, надежду даст. А вот сейчас лежит она на потеху всей толпе на сырой холодной земле и, дела никому нет. Только судачат все вокруг, перемывают ей косточки, слышится галдеж вокруг. И эта рыбья чешуйка блестит на её щеке и никак не дает покоя Марфе.

Толпа вдруг неожиданно притихла и стала расступаться перед черным, как гора отцом Алексием. Ольга, заметив его, быстро юркнула под мышку деду Гавриле и скрылась в толпе, а Марфа только и успела охнуть, как тут же загудел трубный голос:

– По грехи ваши платят вам! Узрите, рабы божьи, кару небесную! Отвернулись от бога?! Вот она кара! Если же вы от гласа Господа отворачиваетесь, то рука Господа будет против вас! Каждый грех вас удаляет от Господа нашего!…

Марфа не стала дальше слушать пламенную речь отца Алексия, а осторожно, чтобы никто не заметил, выбралась из толпы и пошла огородами домой.

Когда заходила в избу, в нос ударил ароматный запах щей, а свекор со свекровью сидели молча за столом и перебирали крупу. Рядом с ними крутился Федька, который заметив мать, с улыбкой подбежал к ней и крепко, как смог, обнял:

– Мамочка, а мы все ждем тебя, ждем…

Марфа нежно погладила шелковые волосы сына и, отняв его от себя, спросила:

– Ты бабке с дедкой помогаешь или опять балуешься?

– Помогаю,– кивнул Федька, а сам лукаво улыбнулся.

– Вижу-вижу, как помогаешь. Возьми-ка ты блюдечко, да сходи в курятник, яиц набери,– и, взяв с полки блюдечко, передала его сыну.

Федька, радостный от того, что ему разрешили выйти сегодня из избы, схватил блюдечко, обул на босу ногу большие ему калоши и вылетел из дома. Марфа, убедившись, что сына дома нет, подошла к столу, поближе к свекру и свекрови и заговорила:

– Матрену из колодца достали. Говорят, что пьяная свалилась туда. Вот такие дела.

Евдоксия строго посмотрела на Марфу:

– Опять покойник. Баба она хоть и гулящая была, да добра от неё было больше, чем от некоторых.

– Вот так, матушка. Родственница, говорят, Леонтия-печника, за водой утром пошла, а она там уже вниз головой плавает. Вот какие страсти. Люди гадают, сама сиганула или же случайно. Вот, решают, как хоронить её: за оградой или на кладбище.

– Матерь божья…– быстро перекрестилась Евдоксия,– Да что за оказия такая…

– Ну, все!– прогудел Николай Феофанович – Хватит тут! Померла, так померла! Нечего за делом о мертвецах разговаривать. Нашли о чем беседовать, клуши. Ты, Марфа, иди лучше к погребу, детям перебрать на зиму картошку помоги. Сами не управятся за сегодня. Наверное, как и вы, языками сейчас чешут, а дело так и стоит на месте.

Марфа спорить не стала, а надев на себя старенький передник на юбку, вышла из избы и пошла в огород, где находился большой погреб для хранения овощей.

Когда пришел день похорон Матрены, Марфа ночь сидела в избе с родственницами Леньки-печника. Внимательно присмотревшись, она заметила, что, тот самый перстень с зеленым камнем уже отсутствовал на её пальце, и нигде в избе его не было видно. " Вот ведь, бесстыжие, с покойницы сняли. Наверное, и сундук весь её растаскали с тряпьем, родимец их забери": зло подумала про себя Марфа, глядя в белое лицо покойницы-Матрены.

Сидела вот так в тишине, в темной избе, которая освещалась только одной трескучей лампадкой и двумя свечами у изголовья гроба Матрены, да где шумели тараканы в углах и за печкой, а старые родственницы Леньки-печника уже заснули, и сидя на сундуке, повесили свои седые головы и тихо похрапывали. Разные мысли шли в это время в голову Марфе. Думала она и о жизни своей, и о сыне, и о русалках, и о ведьме, до которой и не дотянуться вовсе. Скучно совсем стало, да и душно в полумраке чужой избы и запах покойника совсем сморил Марфу. Сидела и, часто зевая, иногда посматривала на лица родственниц Леньки-печника. Все три старухи сидели рядышком к друг другу на большом старом сундуке. У всех троих был длинный крючковатый нос, руки, как плети, покоившиеся на их коленях и седые косы, уложенные на голове в виде корзинки. Все три старухи были похожи на старых ведьм, не иначе. За окном в это время изредка завывал ветер, который носил по улицам красные и желтые листья, стучал в окно головой веткой яблони. Марфа прислушалась, ага, снова ветер, да тараканы за печкой и ничего больше. Молодые родственницы Леньки-печника сегодня ночью готовят на помин обед в избе вдовы Семеновны, а тут оставили своих старух, что быстро повесили носы и уснули. Предвидя такой исход дела, попросили эту ночь и Марфе посидеть рядом с покойницей, никто потому что больше и не согласился. Марфа, помня какой была иногда доброй к ней Матрена, согласилась и вот теперь сидела в остывшей избе со старухами и покойницей, боролась с зевотой и сном. "Грех-то, какой, спать в такую ночь. Терпи, Марфа. Терпи": думала она про себя.

За окном снова забарабанил дождь, а храп одной из старух все усиливался, что Марфа не выдержав, закрыла глаза и уже не смогла их открыть. Даже сон уже видела, как идет она в жаркий день по полю и все вокруг золотиться от спелых колосьев, и запах такой вокруг пряный и теплый. Идет она и руками трогает колосья, молочные зерна в пальцах растирает, а поле как будто бесконечное, ни конца, ни края не видно. Босые ноги чувствуют нагретую землю и так приятно ступать по родной стороне. И все бы хорошо, да вдруг все темнеть стало, тучи на небе набежали, нахмурилось все кругом. В груди Марфа почувствовала, как сердце быстрее забилось, а вокруг тишина, какая то, ничего не слышно и темно, как ночью. Кажется, будто сверху на неё что-то надвигается, и боязно от не понимания, что не так, что-то смущает. Марфа остановилась посреди поля, осмотрелась. Вокруг ночь и прохладно, не так как было мгновение назад. Пахнет вокруг покойником. "Ой, что же я тут делаю? Я ведь с Матреной должна была быть": испуганно подумала Марфа во сне. "Как же мне проснуться?": не выходило из головы и страх все больше накрывал её, заставляя метаться на месте, пытаясь побольнее себя ущипнуть. Ничего не выходило, а вокруг все менялось, и не поле совсем уже это было, а изба Леньки-печника. " Проснулась я что ли, наконец-то?": спросила себя саму Марфа. Слышно только как свечи трещат и мерцает лампадка в темноте. Встала со стула, смотрит на старух – не спят, смотрит на гроб – а там Матрена лежит, но что-то в ней смущает. Марфа сделала два шага вперед, пригляделась, смотрит, а левое веко у покойницы дергается. От нахлынувшего страха Марфа дернулась назад, но взгляд все еще прикован к Матрене, а та вдруг возьми и открой левый глаз, а правый все еще закрыт.

– Ой, мама дорогая!– закричала Марфа и кинулась к старухам будить.

Тормошит каждую из старух, а те как будто и сами умерли, только сидя, не реагируют. Марфа снова повернула голову на покойницу и чуть сама от страха не умерла – сидит теперь Матрена в гробу с открытым левым глазом и беззвучно рот открывает, то ли говорит, то ли просто чавкает. Хотело было пуститься в бега из злополучной избы, да ноги Марфы вдруг как будто приросли к полу, не слушаются, только смотрит то на старух, то на покойницу и сердце бухает в груди, вот-вот выскочит. А Матрена ногу одну запрокинула из гроба, потом вторую и вот уже стоит она с одним открытым глазом и смотрит прямо на Марфу и рот все её двигается и чавкает-чавкает.

Воздух вокруг как будто стал липким, тягучим и смрадным, и дышать все труднее и каждый вдох отдается резкой болью в груди. Марфа от страха стала креститься, вслух читает молитву и сама не знает, откуда та взялась в её голове:

– Ангелы небесные, ангелы святые, услышьте мою просьбу, рабы божьей Марфы, заступитесь за меня от сил адовых, защитите от колдовства, от мертвых, что приходят забрать к себе живых…

Свечи у изголовья гроба громко трещат, лампадка дрожит и мерцает, а Матрена шаг уже делает, потом еще один, да руку левую вперед вытянула, то ли поймать хочет, то ли показывает на кого то.

– Да чего ты хочешь?!– не выдержала Марфа и крикнула на всю избу.

Покойница встала на месте, моргнула два раза левым глазом, а потом бесшумно зачавкала ртом и рукой все тычет и тычет в сторону Марфы.

– Чего тебе от меня надо?!– кричала Марфа, а из глаз брызнули слезы.

Матрена снова моргнула глазом и опять тычет рукой в сторону Марфы. Марфа, вдруг, догадалась, что не она ей нужна, а кто из старух, что позади сидели на сундуке, и спокойно в это время спали.

– Так и иди к ним! Меня не трогай!– и ноги сами как будто отлипли от пола, и Марфа отскочила в сторону ближе к божнице.

По избе вдруг засвистел ветер и зашевелил занавеску на печи и свечи разом погасли. Марфа упала на колони у божницы и громко стала читать "Отче наш", а по спине в это время мурашки от страха бегают, и ладони все вспотели.

Все разом укутало тьмой, и липкая тишина вокруг образовалась. Марфа перестала читать молитву, прислушалась и, вдруг, на всю избу раздался душераздирающий крик:

– А-а-а-а-а!

Марфа вскочила с колен, но тут же упала, и глаза её открылись. Не понимающе, она моргала и оглядывалась, а рядом топтались старухи, кричали, метались по избе. Марфа осторожно встала с колен на ноги и посмотрела на гроб. Матрена спокойно лежала в нем, как ни в чем не бывало, а у изголовья трещали все те же две свечки. Вот только там где покоились руки покойницы, на пальце ярко сиял перстень с зеленым камнем. Потрясенная Марфа даже сделала шаг вперед, чтобы приглядеться. Нет, она не ошиблась! Перстень был на пальце Матрены! Кто-то из старух задел ею в суматохе, и Марфа снова упала на колени:

– Ох…– только и вырвалось из её груди.

– А ты не стой столбом, молодая!– кричала старуха,– Ищи, ищи перстень то!

– Кошку, кошку чертову найдите! Всю меня исцарапала, холера её забери!– кричала другая, прижимая свою руку в крови к худой груди.

– Глашка, руку-то замотай! Кровит ведь! Весь пол уже заляпала!– кричала третья.

– Уйди со своим тряпьем! Глаз, глаз ничего не видит! Чертова кошка!

– У-у-у, Глашка, да он-то у тебя весь красный и опух!

– Дуры, перстень ищите! Куда пропал то!?

– Не вижу ничего, сестры! А-а-а-а!

Марфа медленно поднялась с пола, отряхнула юбку и потерла ушибленное колено. Потом оглядела старух и спокойно спросила:

– Не его ищите?– и указала рукой на гроб.

Старухи разом остановились и одна из них, словно кошка, метнулась к гробу. Заглянув вовнутрь и, видя, сияющий перстень на пальце покойницы, она громко ахнула и схватилась за сердце:

– Ох, сестрицы, оно тут! Ведьмины проделки!

Не веря словам своей сестры, тут же подошла и вторая старуха и заглянула в гроб:

– Матерь божья, не иначе нечистая сила правила её рукой…

Обе быстро перекрестились и снова посмотрели на перстень, который так и манил их.

– Ох, сестрицы, погибаю. Не вижу ничего-о-о!– вопила третья старуха, что металась возле печки с окровавленным лицом и рукой.

Не слыша мольбы сестры, обе старухи переглянулись между собой и одна, что посмелее, решила снять перстень с пальца покойницы. Только она схватила белый пухлый пальчик Матрены, как вдруг левая рука покойницы схватила резко за горло старушку и стала тащить к себе в гроб и душит её, что у той язык аж высунулся наружу и страшно кряхтит. От неожиданности вторая старуха завизжала и выскочила из избы, забыв даже про свою третью сестру, а Марфа кинулась к гробу, и топчется около его, бегает вокруг, не знает, что предпринять:

– Отпусти ты её, Матрена! Зачем она тебе! Отпусти, милая! Не нужна она тебе!– кричала в слезах Марфа.

А старуха кряхтит все тише и тише, и руки её слабеют и тело мягчает. Тогда Марфа кинулась к печи, пробежав мимо вопящей раненой старухи, схватила кочергу и понеслась обратно к гробу. Замахнувшись, она стала бить по руке, по телу покойницы, стараясь хоть как то помочь освободить старуху из её смертельных объятий.

– Ох, сестрицы, не вижу ничего! – вопила у печи раненая старуха, прижимая ладони к глазам.

– Кхр-кхра…– кряхтела другая.

Марфа все наносила и наносила удары по покойнице, пока вдруг рука той не ослабла и не освободила горло старухи. Где то в соседних дворах послышался крик петуха, и все разом в избе изменилось, как будто посветлело даже вокруг. Старуха, освободившись, упала у гроба и стала громко вдыхать в себя воздух, пытаясь отдышаться. Марфа кинула кочергу в сторону и кинулась к старухе:

– Подышите, подышите. Кончилось уже все. Ну, милая, дыши только.

В избу неожиданно ворвалась толпа из мужиков и баб, которых привела другая старуха. Одни столпились у порога, ошеломленно оглядывая избу, другие кинулись к израненной старухе, а третьи осторожно подошли к гробу и ахнули:

– Вы чего с покойницей наделали!?

– Ой, матерь божья, что натворили!

– Господи, спаси и сохрани…

Марфа подняла замученные глаза на толпу и ответила:

– Не видите? Чертовщина тут происходит!

На похороны Марфа уже не пошла. Замученная этой страшной ночью, она ушла домой и легла на кровать, где проспала до самого вечера. А в это время по селу быстро стали распространяться слухи, что, мол, Матрена даже мертвой своё забрала. Вот, какая, она ведьма! Так и похоронили её с перстнем на пальце, а чтобы народ синяками от кочерги не смущать, прикрыли тело крышкой гроба, пока отпевали.

Те старухи, что ночевали с покойницей вместе с Марфой, быстро уехали в тот же день, не забыв прихватить на телеге весь не богатый скарб из дома Леньки-печника. Почти все село наблюдало, как уезжали эти три особы и рукой придерживали тот самый сундук, на котором в ту самую ночь сидели. Долго еще будет ходить молва, как Матрена в виде черной кошки отомстила после смерти тем старухам, за то, что ограбили её с Ленькой-печника дом.

Прошла неделя прежде, чем Марфа отошла от этого происшествия. Вспоминая потом, она вдруг поняла, что Матрена не просто так кинулась забирать тот самый перстень у старухи. Без него она бы не ушла в мир иной! Прямо как та самая утопленница, что платок беленький просила! Что ж, может оно и к лучшему, а старухам поделом, нечего на чужое добро зариться!

Снова застучали холодные осенние дожди, снова хмуриться небо и ветер до костей пробирает, пока идешь к колодцу за водой. Всю неделю без перерыва лил, не давал лишний раз выйти на улицу по своим делам, даже собаки в такую погоду скрылись и не лаяли на редких прохожих, как в прежнее время.

Больше всех тужил Федька. Ему как никому хотелось побегать по улице с соседскими мальчишками, попрыгать по лужам и сбегать в лес по грибы, как взрослый, чтобы не думали, что он какой-то нахлебник. Но в такую погоду никто его конечно не отпускал.

– Не горюй, внучок,– ласково говорила ему Евдоксия,– Вот выйдет солнышко из-за тучи, прогреет землю и пойдешь гулять. Ты только потерпи. А то и ложись, спи спокойно, куды тебе торопиться? Вся жизнь твоя впереди, не то что моя…

Марфа с улыбкой смотрела на дувшегося сына, который махнул, как взрослый, рукой и залез на печку по маленькой лестнице, что ему недавно смастерил дед. Залез туда, пошуршал по мешкам с засушенными яблочными дольками и вскоре, видимо наевшись, заснул.

Вот и все, как будто и не было той страшной ночи. Как будто и не видела она восставшую из гроба покойницу и не спасала из её рук старуху. Вот так, рядом с сыном ей стало спокойнее, и появилась вера, что все будет у них хорошо.

Из мыслей её выдернул голос свекрови:

– А ты, Марфа, иди Николая Феофановича проверь. Что-то ушел в сарай и пропал. Чего ни случилось бы с ним. Не молод ведь уже. Да Фиску в дом позови. Опять, чай, с девками за баней стоит, лясы точит. И дождь и холод не берет её, беспутницу!

Марфа слабо улыбнулась и послушно вышла из избы. Выйдя на крыльцо, она надела на голову платок и глубоко вдохнула осенний воздух:

– Ах, как жить хорошо…

Глава 15

Глава 15. От смерти до рождения.

Неожиданно наступило бабье лето с его теплыми деньками, ярким солнцем и чистым осенним воздухом. Весь лес запел бабьими голосами, что собирали грибы там, а во дворах все чаще вытаскивали домашний скарб, чтобы отмыть, почистить. Готовились несколько девок к свадьбе и песни от этого все чаще звучали грустные. В окрестностях ходил запах костров, что жгли на огородах, сжигая траву, собирали зрелую тыкву, складывая их на телеги. Шумно было до самого вечера, когда у ворот собирались мужики на лавочках. Выходили, жгли золотистые огоньки самокруток и обсуждали, то, что сердце крестьянское волновало. Бабы в огородах в деревянных корытах шинковали капусту, рубя её тяпкой, потом там же солили, а уж оттуда раскладывали по бочкам. Бегали возле них ребятня, украдкой тащили маленькими ручонками соленую капусту из корыт и, не забывая подавать все новые и новые кочаны из большой высокой кучи. А рядом девки грибы моют, чистят, да готовят их к засолке. И тоже смеются, разговаривают, словно птички, щебечут, парней между собой обсуждают. Томно в эти дни было, сладостно и горестно одновременно. Много мыслей приходило в голову, много воспоминаний, а все больше в душе росла надежда на лучшую долю в жизни.

Однажды возратясь домой после грибов, Марфа прилегла на пять минут и крепко заснула. Так уж она устала за весь день, что даже сон был сейчас таким сладким, и ни за что не хотелось открывать глаза. Но сквозь сон она вдруг почувствовала чье-то присутствие. С трудом разлепив глаза, она села на постель, огляделась. С удивлением обнаружила, что в избе уже темно, а за окном ярко светит голубоватый свет луны, что даже соседний дом хорошо было видно. Марфа встала, посмотрела на постель, где обычно спят свекровь со свекровью, но никого там не обнаружила. Удивилась, но значению этому не придала. Тогда посмотрела на соседнюю койку, где спят падчерицы, но и там пусто. На койке Никитки тоже никого и сына её нигде не видно. Марфа заволновалась, все было таким странным и казалось, что даже не на своем месте. Тогда она решила подойти к окну, посмотреть, может, кого там увидит. И только она подошла, приложила руку к косяку окна, как неожиданно возникла тень и к окну резко прильнула огромная на все окно морда, вся в темной шерсти, с клыками с палец каждый и глаза горят адским огнем, высматривая кого-то. Марфа сразу же кинулась к стене в сторону от окна. Прижавшись всем телом к прохладным бревнам, она часто задышала, наблюдая за чудовищем искоса, а тот, видимо, почувствовав её присутствие, страшно заревел, как медведь и с грохотом кинулся к воротам. Марфа не думая, ринулась в сени, закрыть дверь, а закрыв ту, закрыла на крючок и дверь в избу. В дверь страшно забарабанили, стали её с хрустом дергать, дом весь ходуном стал ходить.

– Это все сон, просто сон…,– дрожащим голосом шептала Марфа.

Дверь в сенях хрустела под напором чудовища, и наконец-то, с треском поддалась и, отварившись, с грохотом наискосок упала на пол. От страха Марфа сделала шаг назад, но уперлась спиной в печку и, дрожа всем телом, перекрестилась. За дверью послышалось громкое сопение и тяжелые шаги, потом подойдя вплотную к двери, чудовище трубно проревело, и стал дергать на себя дверь. Марфа, чувствуя, что сейчас произойдет что-то страшное, от отчаяния стала кричать на него:

– Убирайся, чертово отродье, тебя тут не ждут! Я тебя так отхожу кочергой, что на веки вечные запомнишь! Всего тебя переломаю, что ходить больше в жизнь не сможешь! Слышишь меня? Я тебя не боюсь! Убирайся к своей хозяйке! Передай ей, что и её я не боюсь! Не запугайте! Ну, давай, не послушаешь, сразу огрею! Давай-давай, ломись, черт болотный! Переломаю всего!

Марфа от сказанного ею, сама в себя поверила и быстро схватила кочергу, что стояла рядом с нею. Вооружившись, она сделала шаг вперед и снова закричала:

– Вот уж огрею я тебя, так огрею, если не уберешься вон, черт проклятый! Уж я тебе все кости пересчитаю! Голову твою отделю от тела и принесу твоей хозяйке, как подарок, чтоб знала! Слышишь меня? Шел бы ты обратно в свое болото и не приходил сюда больше, а то голову в раз отсеку! Отсеку, слышишь? Эй, чертушка, чего затих? Слыхал меня? Передай своей хозяйке, чтоб больше не пугала, все равно найду её! За всех невинных еще ответит! Не запугает меня! А теперь вон пошел! И чтобы не возвращался! Слыхал меня? Чтоб духу твоего тут не было, а то пеняй на себя! Я вас не боюсь! Слыхал, чего говорю? Не боюсь! И до хозяйки твоей доберусь! За все ответит! Пугать меня решила! Не запугает!

За дверью стояла тишина. Марфа крепче сжала кочергу, но сделать шаг боялась. Стояла так, стояла, а потом схватилась одной рукой за сердце и часто дыша, пыталась отдышаться. Тут-то она и открыла глаза.

Лежала она в своей постели, за окном уже смеркалось. Рядом ворчала Евдоксия, что Марфа заспалась и забыла про домашние обязанности. Слышался голос сына, который деловито беседовал с дедом и топот Никиткиных ног.

– И долго дрыхнуть будет? Говорю будить её надо!– возмущалась Евдоксия.

– Вон принесла две полных корзины, отстань ты от неё,– не привычно заступался Николай Феофанович.

– Избалуешь, сам потом жалеть будешь!

Марфа встала медленно с постели, оглядела всех. На душе стало так радостно от того, что все живы и здоровы. Она кинулась к сыну и крепко его обняла:

– Ох, сыночек мой разлюбезный, ягодка ты моя…– обнимая, приговаривала она.

Три ночи подряд Марфе снились кошмары. Все видела она, то самое чудовище, что ломилось в дом, а на третью ночь оно все-таки вломилось и, пробежав мимо Марфы, кинулся к постели, где она обычно с сыном спит, и давай расшвыривать подушки, одеяло, простынь; явно, что-то искал. Но ничего не найдя, чудовище ревело страшным голосом и начинало крушить все подряд. На этом сон и закончился.

Устав от этих снов, Марфа решила, что пойдет к Ершихе, не смотря на то, что та велела ей ждать, пока сама за ней не придет. Но этого не случилось.

В этот день в селе запахло гарью. Тянулся дым с болот, где жила Ершиха. Это толпа мужиков и баб жгли её дом, а саму Ершиху всю избили и бросили там. За что же? А случилось вот что. За неделю до этого пропала Ольга Терехина из Соболевского. Ушла из дома нянчится с Лопуховскими ребятами и, не дойдя до них, пропала. Искал её отец с мужиками, нигде не мог найти, а тут кто-то из грибников душегрею с вышитыми цветами возле болота нашел. Показали отцу Ольги, а тот ахнул, душегрея то его дочери принадлежит! Все окрестности болота прочесали, нет нигде Ольги. Так и стало понятно, что дочь его там – на дне болота. Разозлился тогда Терехин и давай народ в округе подначивать, что, мол, это все проделки Ершихи, что там у болота живет, и собрав народ вытащил за волосы бедную женщину из дома, избил на глазах у всех, а дом народ уже подпалил. Так всё оставив, мужики и бабы разошлись по домам, оставив женщину у пожара.

В тот день Марфа заметив дым с болот, бросилась туда. Обойдя осторожно стороной разбушевавшуюся толпу, она бежала через лес в сторону пожара, в надежде спасти Ершиху. Когда уже подходила к пожару, увидела сидевшую на земле женщину, которая качаясь, закрыла ладонями окровавленное лицо и не человеческим голосом выла. Сердце у Марфы сжалось, она подбежала к ней и попыталась поднять её:

– Вставай, дорогая, горит все! Вот-вот огонь тебя настигнет!

Но Ершиха, не отлепляя грязных ладоней от опухшего лица, дергала плечами, не давалась и только выла, что даже кровь в жилах стыла.

– Вот она благодарность… вот она моя забота… – слышалось сквозь вой её слова – Проклинаю их всех… пусть их горе настигнет… пусть горе захлестнет их…

– Да, что ты, дорогая, говоришь такое! Ну же, вставай! Вставай!

Марфа изо всех сил старалась её поднять с земли, напрягая свои руки, но та не поддавалась.

– Всех их проклинаю! Всех!

Потом отлепив ладони от кровавого лица, она сама с трудом встала и, отмахиваясь от Марфы, пошла, пошатываясь, в сторону села.

– Всех их проклинаю! Всех! До одного!

Марфа шла за ней, стараясь ту успокоить, но Ершиха не замечала её, кричала проклятия и махала руками испачканные кровью и грязью. Пройдя поворот к болоту, Ершиха вдруг резко развернулась и пошла вглубь леса. Марфа, стараясь не отставать, почти бежала за ней, произнося утешительные слова. Неожиданно Ершиха встала на месте, потом развернулась к ней лицом и заговорила:

– Уходи прочь! Не хочу тебя видеть! Никого не хочу видеть!

– Что ты говоришь такое? Разве я тебе, когда зла желала?

– Пошла прочь от меня! Все беды от тебя! Уходи! Уходи, а то и тебя прокляну!

Марфа смотрела на опухшее от побоев лицо Ершихи и жалость заполнила её разум. Но как она может её сейчас бросить? Как это возможно?

– И не уйду! И не проси! Проклинай, сколько хочешь!

– Дура! Прокляну!

– К реке пошли, она тут рядом. А там придумаем, что делать дальше,– как ни в чем не бывало, говорила Марфа.

– Дура!

– Пусть будет так. Вот сейчас тут повернем и выйдем прямо к речке. Умоешься.

По лицу Ершихи побежали дорожки от слез и она, громко всхлипнув, обмякла и снова упала на землю, рыдая. Марфа подбежала к ней, обхватила её плечи и стала её утешать ласковыми словами, как могла. Немного успокоившись, Ершиха вдруг произнесла:

– Не выживу, все нутро горит, голова кружиться. Ты меня тут оставь. Не встану уже.

– Встанешь-встанешь…

– Ведьма это все, она это мне отомстила. Слишком близко я к ней подошла. Брось ты это, Марфа, уходи ты в город, брось эти проклятые места. Они тебя погубят и сына твоего заодно. Беги ты отсюда и не возвращайся.

– И не подумаю. Тут мой дом.

– Тут наша погибель…

Ершиха громко задышала, заохала, потом продолжила:

– Брось ты меня тут, Марфа, не встану я уже… никогда…

– И не подумаю, и не проси!

– У-у-у… сил нет… в глазах все плывет… темнеет…

– А ты полежи, отдохни…

– Оставь ты меня и не хорони. Земля сама меня заберет, будет только время…

– Рано умирать ты собралась…

– Оставь ты меня… умираю…

Ершиха полностью обмякла, глаза её закатились, и она повисла на руках Марфы.

– Ничего-ничего, я сейчас за помощью сбегаю. Не помирай! Слышишь?! – со слезами на глазах, произнесла Марфа, но ответа так и не услышала.

Осторожно прислонив Ершиху к стволу ели, Марфа побежала в сторону дороги, что шла из Сомова в Серапионово. Приткнув подол юбки, она бежала так, что ветер свистел в ушах. Как только выбежала она на дорогу, яркое осеннее солнце ослепило её глаза. Прикрыв ладонью, Марфа оглянулась по сторонам и пошла прямо по дороге в надежде, что встретит кого-нибудь, пока идет в Серапионово. Со стороны болота поднимался густой дым, и запах гари все усиливался. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, и сильно хотелось пить. "И зачем я иду в Серапионово? Кто мне там поможет? Те, кто её избивал, и дом её поджег? О чем я только думаю?!": думала про себя Марфа и резко развернувшись, побежала в сторону Сомова. И кажется ей, что вокруг какая-то липкая тишина, даже птицы смолкли, и все стало каким-то безжизненным. И пробирается Марфа через эту тягучую темную материю и ноги еле её двигаются, как будто увязает она в то ли в болоте то ли в киселе каком-то. "Проделки ведьмины! Тебе меня не запугать! Не старайся! Не боюсь тебя!": думала со злостью Марфа, задыхаясь и вытирая пот со лба. Впереди показался столб пыли, потом замаячила тень. Марфа встала на месте и присмотрелась. К ней навстречу на телеги ехал Денис Волков. Заметив озадаченную в кровавых пятнах на одежде, женщину, он попридержал лошадь и остановился рядом:

– Здравствуй, Марфа. Что это с тобой приключилось?

Марфа схватила двумя руками сбрую лошади и ответила:

– Помоги, Христа ради! Ершиху убивали! Умирает в лесу!

– За что?

– Бог его знает! Помоги! Нет больше надежды ни на кого!

– Показывай, куда ехать…

В этот день Денис Волков увез еще живую Ершиху к фельдшеру в город. Стоя в белоснежном фойе, он и Марфа, долго рассматривали разных людей с разными судьбами, ждали, когда к ним выйдет доктор. Через некоторое время к ним вышла помощница доктора и заявила:

– Пока жива, но состояние не стабильное. Как, говорите, её зовут?

Марфа и Денис замешкались, понимая, что настоящего имя Ершихи то и не знают.

– Ершиха, она и есть Ершиха,– озадаченно ответил Денис,– Не называли её по-другому.

– Как же так? Даже имени не знаете?

– Не называли её по-другому.

Прошел еще час, и Ершихи не стало, а Марфа с Денисом расстроенные возвращались обратно в Серапионово, не разговаривая, а только громко вздыхая от того, что нельзя уже ничего изменить.

В дом вошла Марфа уже затемно. За столом её ждала вся семья и когда они увидели в каком виде она вернулись, даже сил не хватило браниться и учить уму разуму.

– Переоденься, ради Христа, – произнесла Евдоксия.

– Нашла за кого заступаться. За ведьму! Уму не постижимо! А если и тебе бы кости переломали? Где твоя голова? – как то лениво ругался свекор.

– О себе не думаешь, хоть о сыне, о нас подумай…– продолжила Евдоксия.

– В баню иди, после вчерашнего теплая еще, отмойся…

– А одежу эту сожги. Кровь то на тебе ведьмина!

Марфа громко вздохнула и вышла из избы. На ясном небе ярко светили звезды, маня своей красотой любоваться на них. Марфа встала на крыльце, запрокинула голову, вдохнула бодрящий осенний воздух вперемешку с запахом гари с болот. Подул ветер и ударил прямо в лицо женщине, а сквозь ветер послышался шепот " Найду и тебя…".

– А меня и искать не надо. Я вся тут, – ответила сама себе Марфа.

Ей стало как то дурно, но пересилив себя, она прошла в баню, где долго просидев на лавке обессилевшая от эмоций, проплакавшись вдоволь от жалости к Ершихи, она все-таки отмылась от грязи и крови. Всю ночь Марфа не спала, смотрела в потолок и вытирала слезы со щек, стараясь себя успокоить.

Не долго, этот случай застал себя ждать. С города приехал следователь и быстро арестовал Терехина и еще нескольких зачинщиков пожара. Дело в том, что огонь перешел на лес, что был рядом с болотом, а за ним находился дом кузнеца Гаврилы Степашкина. Успел Гаврила только жену с дочерью из дома вытащить, все остальное дотла сгорело. Хорошо, что пошел сильный холодный дождь, а то, кто знает, куда бы дальше огонь перекинулся. Гаврила хоть мужик тихий, но на судьбу очень тогда разозлился и поехал в город, доложить об этом случае. Тут и начались аресты, допросы, расспросы. Сам Терехин из Соболевского даже с гордостью заявил, что лично учил уму разуму "ведьму", а народ уж сам рассудил и поджег её дом.

Теперь с приходом вечера мужики и старики собирались в каком-нибудь дворе, садились на лавки и обсуждали:

– Ишь, чего делается. Говорят, что на долго посадют..

– Мало дали еще ему! А наши то дураки обрадовались. Тьфу, бабу бить последнее дело, хоть ведьма, хоть не ведьма…

– А сам-то он лешак. Чисто лешак. Молотилка у него одна на все Соболевское. К нему все ходят, а он плату таку берет, что век с ним не расплачешься…

– Туда ему и дорога…

– Пожарищу какую устроили. Руки бы оторвать! Пущай этих разбойников тоже арестуют!

– Бог всех рассудит…

– Бабу загубили. А кто лечить мою спину будет? Умру и я так скоро…

– А девка то его может и не утопла вовсе, а сбежала от папаши-то. В город и сбежала. Он ведь сам барином ходил, а девка пахала. И молотилка у него и землицы у него не мало, а девку работать к чужим людям посылал.

– Не чистый мужик-то…

– Беда-беда, что на свете делается…

– Болото до сих пор горит. Хорошо, что огонь тогда на село не кинулось, иначе каюк на всем…

Бабье лето вскоре уже уступило холодным осенним дождям, пронизывающим ветрам, свинцовое небо опустилось на желтые поля. Во дворах протяжно мычали коровы, никто уже не выпускал птицу из птичника, а собаки, широко зевая, уходили прятаться от дождя и ветра под крыльцо и изредка лениво гавкали для приличия. Земля вся обледенела, и редко кто еще собирал запоздало капустные листья и другую ботву с огорода в яму, чтобы прело оно там до весны. С наступление темноты в окнах мелькали уютные огоньки керосинок, за светом которых хозяйки доделывали свои домашние дела, что не успели сделать при свете дня.

Никто еще не знал в селе, что в стране зреет новая беда – Октябрьская революция. Для одних это было долгожданное событие, к которому они шли всю свою жизнь, а для других – крах всех их чаяний. Пока в городах все бурлило и кипело, в Серапионове играли свадьбы, крестили младенцев и не думали, что уже завтра вся их жизнь может измениться.

В те дни революции в Серапионове играли двойную свадьбу в избе Маленковых. Женили сына старшего – Ивана, не солдатского еще возраста, и дядьку его вдового – Петра Харитоновича. Играли обе свадьбы у Маленковых, потому что изба была просторная, много народу вмешала и, поставив столы "подковой", еще место оставалось чтобы народу было где танцевать.

Грохотала свадьба в накуренной и надышанной избе. Полы ходуном ходили, стучали женские каблуки, раздавался подбадривающий свист, повсюду смех и разные толки. Стучат то там, то тут стаканы, перемещались по столам блюда с пельменями, с печеным поросенком, от которого после каждой руки, оставалось все меньше и меньше аппетитных боков, ну и мисочки с солеными огурцами и грибами опустошались так быстро, что хозяйки только и успевали накладывать из бочек новые порции.

– Пирог-то, пирог-то берите. С мясом он! – громко вещала сваха.

– Рыбку берите. Из городу! Вкусная! – перекрикивала Маленкова.

– Гуся то режьте, для че его жарили? Молодым, молодым его режьте. А потом и гостям будем можно.

– У кого стаканы не налиты? Не порядок! Всем налить! – кричал дед Гаврила.

Сидела на этой свадьбе и Марфа, в новой подаренной свекром, кофточке, зажатая между Евдоксией и древней старухой Меланьей Прянишниковой. Старуха обсасывала косточки, громко чавкала, постоянно роняла куски на пол, а Марфа помогала их поднять. В гостях сидели и те, кто помогал поджигать дом Ершихи. Всех их отпустили, кроме самого Терехина, да еще одного мужика. Сидели, пили, ели, как будто ничего и не случилось. Ничего для них не значила чужая жизнь. Смотреть на их довольные лица, на ласкающиеся рядом с ними их жен, было противно и неловко. Хотелось встать и уйти. Но только Марфа хотела было выйти из избы, тут же её ловила рука Евдоксии и просила, что-то нарезать, что-то на стол принести. Потом снова садилась на место, мало ела, стараясь не смотреть в лица пьяных гостей, она думала. После смерти Ершихи она три ночи не спала, ходила заплаканная, а потом её сморило и снова стали сниться кошмары. Но кто теперь ей с этим поможет? Измученная такой жизнью, Марфа уже обдумала такую мысль, что придется ей самой идти на поиски ведьмы и договариваться с ней. Бороться с ней? Нет, она же не Ершиха, она простой человек. Куда ей тягаться с ведьмой?

Из мыслей её вырвал старушечий скрипучий голос:

– Дошенька, гусяшинки подай, не дотянусь.

Марфа вздрогнула, потом посмотрела на гуся, что стоял возле молодых и ответила:

– Бабушка, так его молодые еще не ели. Не положено.

– Так поторопши их, дошка. Чего мямлют?

Марфа вздохнула:

– Может студня подложить?

– Ай, давай, дошка, штудня.

Не успела она положить в тарелку студня старой Меланье, как через весь стол к ней потянулась, свесив бесстыдно тяжелые груди, Прасковья:

– Ай-да, Марфа, танцевать вдовий танец. Нам положено! Ай-да, а то насилу вытяну! Нечего возле старух страдать, еще успеется!

От неё крепко пахло водкой и кислой капустой, но голос её был настолько громок, что растерянная Марфа осторожно встав с места, оглянулась на Евдоксию, а потом вышла из-за стола и скованно пыталась танцевать возле раскованной Прасковьи. Неловко ей было возле этой женщины. Прасковья громко била каблуками пол, широко расставляла белые руки, и грудь её подпрыгивала в такт, что время от время, даже Марфа неловко краснела.

– Танцуй, Марфа! Жизнь нашу горькую оттанцуй! Семеныч, веселую давай играй! Веселья хочу! – кричала Прасковья гармонисту.

Под звуки гармони зазвучал звонкий голос молодухи Галины Рябухиной, а за ней потянулись и другие женские голоса. Не смогла удержаться и Марфа, запела с остальными, забылась в танце, закружилась, что все, казалось, не с ней происходило до этого, что вот сейчас проснется и будет все хорошо.

Смотрели из-за стола на молодых женщин и девок, старухи, безулыбчато разглядывали их, вспоминали и свою молодость, вытирали украдкой старушечьи слезы с морщинистого лица. Старики тоже с потехой разглядывали танцующих, иногда подбадривающее били в ладоши, улыбались, пускали дым от цигарок.

– А вот в мое время невесты слезы лили за столом,– начала одна из старух за столом,– Положено так было. А эти сидят, как истуканы, ни улыбки, ни слезинки.

– Твое время, старуха, давно быльем поросло,– отвечал ей дед,– Теперше все другое.

– Все перевернулось. Кругом срамота. Вон, как грудями трясет,– указывала старуха на танцующую Прасковью,– Ей бы слезы лить от вдовей доли, а она срам свой выгуливает. Ни бога ни черта не боится.

– Брось, старуха, трещать,– шикнул одноглазый вдовец Игнат,– Дай девок послушать. Вона как поют.

– Срам один, тьфу!

К столу, задыхаясь, подлетела Прасковья:

– Степановна, квасу мне налей! В горле все засохло!

Старуха вся потемнела, но все-таки протянула ей ковш с квасом. Жадно припав к квасу, Прасковья лила на его себе на грудь, а выпив все до конца, с грохотом поставила пустую посудину на стол:

– Вот спасибо, вот уважила! Э-э-х, девки, танцевать хочу!– и снова бросилась танцевать, все громче и громче топая ногами.

Марфа, устав с непривычки от шума и веселья, незаметно шмыгнула к выходу и очутилась во дворе, где на лавке и на чурбаках сидели мужики и серьезно что то обсуждали, освещая свои лица слабым огоньком самокруток. Видя Марфу, мужики притихли, молча, продолжили курить. Сидели тут и инвалиды, кто с одной рукой, кто с одной ногой, слепой на оба глаза Епифан был тут же, не было только Афанасия Волкова, который в последнее время совсем был плох и все ждали когда он кончиться. Все эти мужики пришли с германской войны и были у них уже другие думы, нежели у тех, кто на войне не был.

– Да-а-а, вот так жизнь, – не выдержал тишины слепой Епифан,– Вот так жизнь…

– И то верно, – отвечал ему однорукий Иван Савин.

– А ты чего, Марфа, со всеми не танцуешь?– поинтересовался одноногий Семен Неволин.

Марфа укутавшись потеплее в шаль, ответила:

– Подышать захотелось. Душно в избе. А что, дядьки, мешаю вам? Вы калякайте, я все равно ничего не понимаю.

– Ну, это как посмотреть,– произнес Андрей Мелехин,– Вот ответь нам. Правильно ли сделали, что Ершиху забили до смерти и дом её сожгли? Без утайки ответь.

Марфа на месте застыла, оглядела всех присутствующих и вдруг поняла, что среди их нет ни одного, кто участвовал в том безобразии.

– И думать тут не надо. Нельзя людей убивать,– ответила Марфа,– Но это если по-правильному. Так все уж решено в городе, значит им виднее.

– И ты все на город оглядываешься. А ведь они для веселья это сделали. За просто так.– не унимался Мелехин,– Понимаешь ли ты?

– А я то что? Я баба простая, мне думать об таком не положено.

– А ты не хитри. Вот получается, что каждый о себе думает, а справедливости все как нет и нет.

– Отстань ты от бабы, – заступился Неволин,– Чего ты к ней пристал?

– Эх, мужики, да ежели жить на своей земле, как на войне, зачем же я тогда возвращался?– спрашивал Мелехин,– Это я только с виду вроде цел, а внутри меня осколки, да пуля живет. Не уж то страдания все терпел, чтобы и тут терпеть зверство и не справедливость?

– Оно-то так…– согласился Епифан.

– Ни земли толком, ни работы. Как детишек поднимать?

– А у Рябухина и земельки стало побольше и мельницу поставил,– говорил Иван Савин,– Баба моя с ребятишками все лето у него пахало, а заплатил шиш. Вон оно как.

– Да и Герасимов на бесплатных работниках поднялся,– не унимался Неволин,– Я и сам с одной ногой у него после фронта с месяц проработал. Не выдержал! Как с собакой обращался. Убил бы, да меня и посадят за эту скотину.

Марфа неловко переминалась с ноги на ногу, старалась отвести взгляд на ясное небо, усеянное только проявляющимися звездами.

– Я мальчишку в этот раз в школу не пустил,– продолжил Неволин,– Обувки нет. В лаптях ему что ли туда бегать? На валенках мест от заплат не осталось и тех не хватает. Ежели старший сын обувается, то остальные дома сидят.

– А ты, Марфа, чего об этом думаешь? – спросил неожиданно Мелехин.

Марфа откашлялась в кулачок и ответила:

– Что тут думать. Трудная жизнь настала. Только что мы можем в ней изменить? Испокон веков так было. Одни на чужих горбах жиреют, а другие от тяжелой работы – худеют. Да я и необразованная для таких дум, чего меня спрашиваете? Потешайтесь что ли?

– Ты, Марфа, обиды на нас не держи,– говорил ей Неволин, – Мы не со зла. Мнение бабское услышать хотели. Ум то у нас хоть и разный, да все-таки тоже думы думает.

Марфа фыркнула:

– Вот как. Потешайтесь, значит. А то о справедливости тут говорите! Тьфу, мужики! Мелко плавайте!

– Ты не гневайся, Марфа,– успокаивал Мелехин,– Не со зла. Да ты и сама все понимаешь. Тут и образованья не надо. Смерти кругом, беды. На наших слезах и то буржуи зарабатывают.

– Оно-то так…,– соглашался Епифан.

– Правда твоя,– отвечала Марфа,– Люди злые. Как свора голодных собак на беззащитного набрасываются. Да что в такой день об этом говорить?

Из тени тихонько вышел Денис Волков:

– Кто-то из избы выходит. Помолчите, а то до беды не долго.

На крыльцо высыпалась ватага безусых парней и пьяных мужиков. Они громко смеялись, хлопали друг друга по спине. Среди них были те, кто участвовал в поджоге дома Ершихи. Марфа поежилась и отскочила от них к стене дома, оказавшись рядом с Мелехиным. Даже в темноте она успела разглядеть ненависть и отвращение в глазах бывшего солдата к этим людям.

– Оно-то так…– послышался рядом голос слепого Епифана

– Мужики, табачком не угостите? Мой кисет уже пуст,– обратился один лохматый, как леший, мужик.

– Я и сам пуст,– ответил быстро Неволин.

– Табаку не курю,– произнес Волков.

– У меня плохенький,– проговорил Мелехин.

Лохматый мужик махнул рукой и пошел дальше спрашивать табаку у толпы. Вся ватага вышла за ворота и стала там шуметь, танцевать и петь не пристойные частушки. Мелехин густо сплюнул себе под ноги:

– Как черти, ей богу. Почуяли безнаказанность, теперь жди, чего еще натворят.

Марфа очнувшись, быстро взлетела на крыльцо и вбежала в дом, где вовсю продолжала громыхать свадьба. Вклинившись в толпу танцующих баб, она громко, стуча каблуками, стала петь и танцевать, как в последний раз, размахивая руками и до хрипоты поднимая голос, чтобы все услышали, что она еще жива.

Глава 16

Глава 16. Время перемен.

Вначале на обледенелую землю робко упал первый снег, а после запорошил уже настоящий, укрывая все вокруг белым покрывалом. На улицу выйдешь, и больно бьет по лицу холодный порывистый ветер и руки коченеют в раз, только и успевай на них дуть горячим дыханием, если варежки дома забыл. Вьется вверх к небу дымок из трубы, пахнет повсюду навозом и соломой, что выпадает из мимо проезжающих телег. С красными лицами ходят, закутавшись в шали, бабы, к проруби реки, чтобы сполоснуть белье. Руки их, как раки раскраснеются, дуют на них часто и горячо, а потом снова за работу. Нет, да нет, пройдет мимо мужичок с ружьишком, возвращаясь с охоты, посмотрит на веселых баб у реки, улыбнется и дальше пойдет.

У дома старосты в эти дни то пусто, то густо. Подходят то бабы, то старики, расспрашивают его об обстановке в городе, а тот плечами пожимает и отвечает:

– Вроде у нас тихо. Теперше ждать надо.

– Куды еще ждать? А вдруг опять кака оказия? – спрашивает дед Илья Маленький.

– Говорю же, ждать надо.

Так он и отвечал, пока не начинали расходиться и снова двор старосты не пустел. А в городе и, правда – было все странно и не понятно. Где то уже висели красные знамёна, но местные власти как будто колебались, не зная, что делать дальше. Оно и понятно: где Москва? где Киев? Они все далеко, а тут простой народ политикой не интересуется, ему бы хлеба и дров, чтоб было чем зиму топить, да чем голод утолить.

В Серапионове в доме Силантьевых до самой полуночи горел огонек керосинки. Степан со своими товарищами заседал. Выпивая уже по пятой чашке пустого чая, они спорили, стучали кулаками по дубовому столу и до хрипоты кричали друг на друга.

– А я говорю – пора! Чего ждать город? Все уже решено в Москве!– кричал Степан Силантьев.

– Да кто знает, чего там решено? Ты сам рассуди! Не в бирюльки же играем!– возражал ему Неволин.

– Нам бы начальство, какое городское сюда. Оно-то покрепче будет, – рассуждал Мелехин.

– Уж на старосту точно надежды нет! У этого бирюка в загоне три коровы, да с два десятка порося, не считая барашка с три десятка. Я все посчитал у него!– кричал Савин.

– Своего ставить надо, а не городского! – возражал Денис Волков – Кто, как не наш человек знает лучше нужду нашу? А человек городской руки марать о грязь не будет. Он и так жил себе припеваючи, все готовенькое на базаре покупал, спину не гнул! Человека рабочего в счет не беру, это уже другая жила. Да только мы не заводские, мы крестьяне! Всю жизнь на земле работаем, пока в гроб не положат!

– Верно-верно говоришь,– поддержал Неволин.

Дверь в комнату заскрипела и Степан, как ужаленный рванул туда, схватив, как вора, за руку Анфису Нечаеву и вытолкнул обратно. Закрыв за собой дверь, он наотмашь ударил её ладонью по щеке. Ойкнув, Анфиса схватилась рукой о горящую огнем щеку и слезы брызнули из её глаз.

– Подслушиваешь, сука?– злобно прошипел Степан,– Если замуж за меня хочешь, так и веди себя ниже травы, тише воды. А узнаю, что докладываешь кому, то сам тебе шею, как курице, сверну. Поняла меня?

Анфиса поспешно закивала:

– Все поняла, милочек, все поняла. Я же только спросить хотела, может надобно чего…

– Уйди с глаз долой! Дура!

Анфиса рванула в сени, где приложившись лбом к холодной заштукатуренной стене, громко зарыдала. Что ж теперь? Сама она этого хотела, да все не так, все не по-человечески выходит. Не любит её Степан, а отказаться от неё не может. Вот какой сильный приворот Ершихин! Даже после её смерти действует! "Ничего-ничего, на следующей недели уже станем мужем и женой, главное, что без меня уж никуда он не денется. Пусть хоть бьет, хоть ругает, а я все равно буду рядом!": думала про себя Анфиса, вытирая слезы со щек.

Вернувшись, весь раскрасневшийся Степан, к товарищам, сел на своё место. Прасковья, что все это время молчала, едко улыбнулась ему:

– Вот оно что делает, жизнь семейная. А то и не жена еще она тебе, а ты не муж ей, а уже страсти какие…

– Не до смеху, Прасковья! – отрезал грубо Степан,– Не до бабской любови! Нам будущее свое ковать надобно! Понимаешь ли ты?

– Не сидела бы я с вами, раз не понимала. Ребятня моя подрастает, не для себя стараюсь, для них!

– То-то и оно!

– А человека городского нам все равно надо бы. Авторитет все-таки!

– Ты, Прасковья, правда, дело, не глупа,– подтвердил Мелехин,– Ведь там люди образованные, давно на это дело подкованные! А мы то, что? Темнота! И куда человек темный приведет народ? В темноту!

– Развел философию…– огрызнулся Савин.

– А все же и это наука!

– Удальцева бы сюда… – заметила Прасковья.

– Как в большой город в соседнюю губернию уехал, так и пропал ваш Удальцев,– устало ответил Степан.

– А все же, обещался приехать, – заметил Волков.

– Время покажет…

Спорили они так до полуночи, а потом парами расходились по домам, постоянно оглядываясь, каждый со своими думами в голове.

Заметает дороги и поля снегом, дуют холодные ветра. На улицах все тише и тише в это время. Как только вокруг образуются первые глубокие сугробы, так и начнется веселье для сельской ребятни. Начнут лепить снежную бабу, кидаться в друг друга снежком, мастерить ледяные горки, а старики и старухи будут все больше кутаться в теплую одежу и, выйдя по нужде на морозный воздух, быстро забегать обратно в избу и при первой возможности лечь на теплую печь и вспоминать там свою молодость.

Терехина, которого арестовали за убийство и поджог, все-таки отпустили. Но, не долго он гулял по Соболевскому. Забрав своих детей у сестры, он стал каждый день пить, а в какой то из дней допился до такого, что упал в открытый погреб и свернул себе насмерть шею. На том и кончился Терехин.

Расползлись тогда слухи, что это ему Ершиха с того света отомстила и те, кто участвовал в том безобразии, перепугались и один за другим стали вещать о болезни: у кого спину ломит, у кого зубы гниют. Да все это и до Ершихи у них болело, но сила страха преодолевала силу разума и люди начинали верить в месть с того света. Та же Сорока маялась ногами всю жизнь, а теперь и вовсе слегла. Лежит в постели, ноет, чуть ли не священника просит.

В избе вдовы Семеновны все чаще в это время проходят вечерки. Приходят к ней и девки молодые и бабы замужние, нет да нет и парни с гармонистом нагрянут, и начнут играть веселую, танцевать и громко петь охальные частушки.

– Мало, мало нынче парней в селе,– качала головой Семеновна, выглядывая на молодежь из-за занавески,– Беда девкам-то. За кого замуж им теперь выходить?

Танцевали парни, танцевали девки. Смеялись от души, а потом украдкой выходили парами в сени, долго шептались, а те, кто остался без пары, сидели на лавках, вязали или вышивали, кто, что с собой принес, рассказывали друг другу страшные истории или сплетни какие, чтоб только не молчать. На ту вечерку стала и Фотя бегать. Возьмет с собой клубок шерсти, спицы, сидит, молча, на лавке, вяжет, слушает девок, украдкой на парней посматривает. Среди их высмотрела она себе Родиона Неволина, сын одноногого Семена Неволина. Редко он захаживал, все больше молчал, стеснялся, поправлял лезшую челку с глаз, а на Фотю так не раз и не глянул. Вздыхала Фотя, томилось её девичье сердечко, да что поделаешь. Подружку себе завела на той вечерке: Стешу Жаркову. Та её подначивает, плечиком задевает, чтобы на Родиона посмотрела, мол, смотри, уведут.

Почуяв неладное, Николай Феофанович стал просить Евдоксию узнать, что с внучкой делается. Не нравилось ему в последнее время поведение той.

– Ты, жена, разузнай у Фотинии, может, кто ей приглянулся там. Узнать бы кто, а то может и отпускать не надобно.

Оставшись как то одни в избе, Евдоксия тихонечко присела рядом с внучкой и начала разговор:

– Ты, Фотя, скажи мне; может люб тебе кто? Вижу, маешься, ешь мало, только вздыхаешь. Дело оно конечно молодое, да только дров наломать с незнанки можно.

Фотя уходила от ответа, увиливала, но бабка, крепко схватив ту за руку, не отпускала без ответа. Не выдержав, Фотя сдалась:

– Родион! Родион мне люб!

– Какой еще Родион?

– Неволин. Одноногого сын.

– Ой, ты, батюшки святы. Да это же первый бедняк. Да и рано тебе об этом думать. Погоди ты год-два, успеешь еще!

– Люблю я его, бабушка…

– Какая такая любовь? Бесы это в тебе крутят! Лучше помолись и отпустит…

– Не отпустит. Крепко полюбила…

В тот же день Евдоксия всё передала своему мужу, а тот тут же рассвирепел:

– Неволин сын?! Не позволю! Не пущай её туда больше! Узнаю, что сбегла туда – шкуру с обеих спущу!

– Да как же я удержу её?

– Как хочешь! Хоть в бане запри! Еще чего не вышло бы на этой вечерке! И до греха дойти может! Тьфу, выбрала голь перекатную! И замуж ей еще рано! Дитё, а все туда же! Говорю тебе, запри её хоть где! Пущай думает, иначе выдам её за вдовца, все ничего, а хозяйство у тех уже полное, хоть прибыток какой-никакой.

– Батюшка, да что же ты такое говоришь? Кровь родная, не чужая! Запру я её, и молиться заставлю. Может чего и получиться. А лучше отца Алексия позвать, может на путь истинный наставит.

– Этот наставит…– задумался Николая, теребя седую бородку,– Мы по-другому сделаем. Сейчас со двора вернется, в подпол за капустой её пошли, там и закроем. Все ничего, а жрать и воду ей все-таки давать надо, да и люди меньше знать будут.

– Ой, батюшка, грешно как-то…

– Цыц! Грешно будет, когда в подоле принесет! Вот где стыд и позор!

Евдоксия замолчала. Что ей еще оставалось делать? Подождала внучку, и как только та вошла в избу, попросила её спуститься в подпол за капустой квашеной, даже блюдечко дала. Не успела Фотя и голову наклонить, как над её головой с грохотом упала крышка подпола, оставив её в полной темноте:

– Ой, бабушка, темно же! Откройте, не найду капусту-то…

– А ты не капусту там ищи, а совесть свою! – прогремел голос Николая Феофановича.

– Ты, Фотя, о душе своей подумай,– ласково вещала Евдоксия,– Заблудилась ты, к греху черти то тебя ведут. А ты сопротивляйся. Молись, как я тебя учила, смирение и покой найди в своей душе.

– Бабушка, да за что вы со мной так! Отворите!

– А ты не ершись!– кричал в ответ Николай Феофанович,– Все знаем о твоих похождениях! Загулялась раненько ты, внучка! Позоришь нас! И на кого глаз положила?! На Неволина сына! Это ж надо было такое выдумать! Сиди и думай теперь! А не надумаешь чего доброго, то сам выдам тебя за вдового Митьку Петухова! У того и лошадь иметься и земля и птицы разной целый двор, не сосчитать всех. Ну, а что двое малых детей, да так это не помеха! Слышала меня? Думай!

– Помолись и покорись, внучка,– ласково просила Евдоксия.

Фотиния не отозвалась на просьбы, притихла. Николай махнул рукой на тишину из подпола и стал двигать дубовый комод на дверцу. Теперь, если Фотя и захочет выйти или кто из баб ей помочь, то сдвинуть комод у них не получиться; тяжелый был тот, даже Николай весь вспотел и раскраснелся.

– Ой, батюшка, грешно. Ведь кровь родная…– причитала Евдоксия.

– Цыц! Я вашу бабскую мудрость уже наизусть выучил! Только я за порог, как вы все мои слова переиначиваете! Сказал, пусть сидит и думает!

Вернувшись с бельем с реки, Марфа не сразу поняла, что её смущает. Увидев комод, что стоял не на своем месте, поставила корзину с бельем на лавку и спросила:

– Матушка, почему комод посреди комнаты стоит?

Евдоксия громко вздохнула:

– Ой, Марфа, не спрашивай… Фотю мы там закрыли, чтобы из головы Неволина своего выбросила. Ждем, пока покориться.

– Да что же это такое? Разве так можно?

– Воля хозяина. Что же поделаешь?

– Нельзя так! Не животное же какое-то! Право дело, нельзя так!

– А ты, Марфа, лучше ступай, белье выстиранное развесь. А тут и без тебя знают, как лучше. Ступай…– вдруг отрезала Евдоксия.

– Да, как же так?

– Не гневи ты бога, ступай!

Марфа всем телом задрожала от злости, но схватив корзину, выбежала на улицу и пока развешивала белье на морозном воздухе, все думала, как помочь Фоте. Да как она ей поможет? Даже комод и тот не сможет сдвинуть с места! Уже пробовала, когда под тот пуговица закатилась. Уговорить свекра? Да его и сам черт не уговорит, если уж тот чего задумал! Да-а-а, жаль Фотю, по глупости разоткровенничалась. Вот теперь сидит она в подполе, как мышь и терпит, а на сколько её так хватит, один бог знает.

Уже к вечеру, когда вся семья была в сборе, все, кроме Фоти, молча, сидели за столом и хлебали щи. Аппетита особого ни у кого не было, все украдкой поглядывали на комод. В напряженной обстановке, даже Никита молчал и не хвалился, как обычно он это делал и все чего-то ждал, искоса поглядывая на Николая Феофановича. Громко положив ложку на стол, Николай выпрямился и встал из-за стола:

– Жена, сегодня ей еды не давать! На голодный живот лучше разум светлеет! – прогремел его голос.

Евдоксия ахнула, но ослушаться его не смеет.

– Я, дед, лучше ему бока намну, а Фотьку оттуда вызволи! – вдруг резко заявил Никита,– Я ему кости переломаю, что потом и ходить мимо нашего дома не посмеет!

– Сиди! – гаркнул Николай – Ишь, заступник! Мал еще, бабской мудрости не знаешь! Он-то может и ходить тут не станет, так эта сама к нему побежит!

– Так я его убью!– вскочил с места Никита.

– Ишь, чего! А потом на каторгу из-за всякой грязи мается? Разум где твой? Не перечь мне! Мал еще! Не мертв я, живой еще. А пока я жив, то и хозяин тут я! Понял?

Никита весь насупился, глаза его заблестели не добрым огнем:

– Ему гуляй, а сестре моей мучатся? Да я лучше на каторгу!

– Дурак! Я и тебя там запру, чтоб думал, прежде чем говорить!

Марфа от страха съежилась вся на стуле и боится на свекра посмотреть. Кажется ей, что драка сейчас начнется. А Никита в это время не унимается и продолжает:

– А ты попробуй! Грозишься мне?! Деспот! Нашел с кем воевать! Девчонку запер в подполе! А мужиком бы была, что бы тогда сделал?! На слабого только рука твоя поднимается?! Чего молчишь? Когда окно нам выбили, ходил ли ты к мужикам мстить? А? Только на нас злость срываешь! А мужиков то боишься, сторонишься, когда по селу ходишь! А я вот не сторонюсь и побил одного! Да-да, не смотри! С дружками своими подкараулили одного, и намяли ему бока. Ну, чего молчишь? Сказать нечего?

Разгоряченный, Никита смотрел Николаю прямо в глаза, но тот молчал, ничего ему не ответил. Евдоксия тихонечко дотронулась рукой до плеча внука:

– Усмири ты гнев свой, внучек.

Никита резко сбросил её руку и продолжил:

– Нет больше во мне силы – смирять! Много бы хотел я сказать! Освобождай Фотьку! А Родиону я и сам бока намну! Так правильнее будет! Нечего ему девку смущать!

– Ой, батюшки святы, чего делается…– причитала Евдоксия.

– Говорю, дед, освобождай Фотьку!

Николай стоял молча, злобно сопел, потом развернулся и вышел из избы в сени. Оттуда он пришел с плеткой в руках и неожиданно набросился на Никиту. Женщины разбежались с визгами кто куда, стараясь увернуться от ударов и от мужской драки. Марфа успев схватить сына за руку, выбежала на двор, а там и в коровник, где забилась в уголочке у пахучего сена. В доме все перевернулось, все летело, разбивалось и, стояла такая похабная брань, что Евдоксия, рыдая, бегала вокруг дерущихся и призывала их хотя бы бога не хулить.

Из соседних домов повыходили соседи, услышав шум из дома Маловых. Стоя у ворот, они прислушивались, даже обсуждали и ждали чем это закончиться.

– Господи, прости нас грешных… – шептали соседки, выглядывая драку во дворе Маловых.

А в это время Никита и Николай дрались уже во дворе дома, топтались на грязном снегу, а возле них все так же бегала Евдоксия, призывая к порядку. Смеялась рядом Фиса, пряталась в коровнике Марфа с сыном, лаяла громко соседская собака.

– Ты гляди, чего выделывают! Грешники! Охальники! – кричали соседки.

– Зовите мужиков, разнимать надобно…

– Ишь, темень, ничо не видно…

– А ты ближе, ближе подойди…

– Ай, охальники…

Неожиданно Никита схватил с земли полено и замахнулся на Николая.

– А ты бей! Бей! – орал ему Николай Феофанович.

– Уйди, от греха!– в ответ кричал Никита,– Убью!

– Ах, матерь божья…– на снег упала Евдоксия.

– А ты нас всех убей! Кто тебя вырастил, кто кормил, кто из болезней выхаживал – всех убей, Никита!– орал Николай, – А вы, чего, соседушки? Крови мало? Еще хотите? Зубы скалите, бесы! Ничего, наплачетесь еще!

Фиса бросилась поднимать бабушку с земли, отряхивая с её юбки снег с прилипшей соломой. Евдоксия шаталась, хотела было снова упасть:

– Боже, за какие грехи все это?! – выкрикнула она.

Никита бросил полено в сторону и бросился бежать прочь от дома. Из коровника не смело вышла и Марфа с сыном, и сразу подбежала к Евдоксии, которая снова упала на снег.

– Ай – да представление, ай – да театра…– говорили соседи и стали расходиться по своим домам.

Всю ночь Никита пережидал у дружка своего – Петьки Малинина. Мать его, больная женщина, рано ставшая вдовой, воспитывала троих детей, где Петька был старший. Не смея отказать Никите в ночлеге, пустила, пыталась накормить скромным ужином из картошки и кваса, но то отказался. Закрывшись в сенях, мальчишки тайком стаои пить спрятанный матерью Петьки, самогон, закусывая одной головкой лука, а после и вовсе скрутили самокрутку и начали дымить. На все уговоры матери, Петька огрызался:

– Не видишь, мать, беда у него! Чего ты с нами как с маленькими! На ком этот дом держится? То-то! На мне!

Мать Малинина охала, качала головой и уходила снова на печь к двум дочкам. Лежала там вздыхала, прислушивалась к голосам мальчишек и вытирала скупую слезу со впалой щеки.

А в доме Маловых еще несколько часов все бурлило, слышались крики Николая Феофанович, но и они скоро смолкли до первых петухов. А после, встав раньше обычного, Николай сдвинул комод в сторону и, открыв крышку подпола, произнес:

– Выходи, пока позволяю. Но чтоб со двора мне не ногой! Поняла?

Марфа, что так и не сомкнула глаз за ночь, облегченно выдохнула и, вскочив с постели, бросилась помогать Фоте, выбраться из подпола. Глаза Фоти были красные, опухшие от слез, губы в ниточку зажаты от злости.

– А ты не зыркай на меня своими глазищами! – гаркнул Николай Феофанович,– Умойся и чай выпей. Согреешься, душа грешная. Марфа, не стой столбом! Самовар иди ставь!

Снова зашуршали по дому женские руки, снова принялись за работу. И, кажется, что и не было той ссоры, и все как обычно.

К вечеру воротился и Никита. Упав на колени, просил заплетающимся языком, часто икая, прощения у деда, и пахло от него густо табаком и самогоном. Николай Феофанович морщился, кривил губы, а потом схватив за шкирку, как котенка, потащил пьяного Никиту в баню, где холодной водой привел того в чувства.

Пока все село спало, над складом, где раньше хранилось общественное зерно, вывесили красное знамя. Каждый, кто теперь в тот день просыпался и выходил на улицу, видел, как на пригорке над старым складом с большими воротами, развевался красный, как кровь, флаг.

– Ой, диво…– удивлялись одни.

– Кровавое знамение, не иначе…– говорили другие и крестились

– Чего делают то? Из ума, что ли совсем выжили?– спрашивали третьи.

А дальше – больше. Приехала на телеге делегация состоящая из Силантьева, Дениса Волкова, Мелехина, Савина, Прасковьи Маловой и еще одного в очках, никому не известного гражданина, явно городского. Подъехали к дому старосты и объявили ему, что он больше не староста, а власть в Серапионове теперь советская и вот этот городской будет тут председателем. Староста, не веря ушам и глазам, потер свои глаза кулаками, потом снова уставился на товарищей, а заметив у городского оружие на готове, смяк и ответил:

– А я что? Я народной власти не препятствую. Владейте, только бумагу еще раз дайте гляну, для порядку.

Городской тыкнул ему в лицо бумагой, густо сплюнул в ноги и отошел в сторону, разглядывая богатый дом старосты.

– Слышал, лошади у тебе хорошие. Сколько их: две, три?

От такого вопроса староста вздрогнул, хотел промолчать, но видя, как городской играется с наганом, немного заикаясь, ответил:

– Две, две только. Три было, да сына на фронт провожал, коня ему отдал, а он оттуда и не вернулся. Я, видите ли, тоже от прежней власти пострадавший… Вот как…

– Так-с… разберемся… Коровы у тебя молочные или мясные?

– Коровы три, да все молочные. Молочка парного, может, хотите? Так это я мигом устрою!

– Обожди с молоком-то! – он повернулся к делегации – Товарищи, собирайте народ! Будем вещать о смене власти! Созвать всех! – и тут же снова обратился к старосте,– А вы, бумагу-то обратно верните мне, а то чего не хорошего бы не вышло.

Новая веха началась в селе Серапионове. Все снова забурлило, заклокотало. Возмущались старые люди, радовались безусые юноши переменам. Но всех больше поражала Прасковья Малова, которая гордо подняв голову, смело держалась среди мужиков.

Не меньше остальных удивилась и Марфа, которая теперь поняла, что и записку, что однажды она той передавала, совсем была не любовной. " Вот ведь кремень-баба, мне бы стать такой. Вон как на неё все смотрят. Уважают!": думала про себя Марфа.

Все святки ходило ходуном село, все менялось, даже в школе на смену старорежимному единственному учителю, приехал новый, который быстро сориентировался и стал ходить по домам и агитировать молодежь, а в особенности девочек, посещать школьные занятия.

Марфа не успевала за событиями и переменами и даже на время забыла про ведьму, про строгосковских утопленниц. Так незаметно наступил новый 1918 год.

Полностью заледенели окна от мороза, покрывшись причудливыми узорами, искрился обледенелый от ветра, снег на ярком зимнем солнце. Скрипели редкие сани, проезжающие лениво мимо дворов, громко лаяли на них собаки. В одно из таких морозных дней, Марфа, как обычно пошла за водой, набросив на плечи коромысло. Дойдя до колодца, она осторожно сняла обледеневшую дверцу, взяла жердь, чтобы разбить тонкую корку льда, опустила её, но как только первый раз ударила по нему, то громко услышала:

– А-а-ах!!!

Марфа замерла. Послышалось ей что ли? Снова ударила по льду и снова послышалось:

– Убиваю-ю-ют!

Марфа вытащила осторожно жердь, кинула рядом, а сама склонилась над колодцем, всматривается в темноту:

– Кто тут? – крикнула она в пустоту, но услышала лишь свое эхо,– Ау! Кто тут?

В темноте послышался плеск воды и вдруг зазвучал голос:

– Марфа! А ведь ты так и не выполнила просьбу!

– Ой! – Марфа вздрогнула.

– Смотри, ты сама согласилась! Как бы слёз тебе горьких не проронить!

Марфа задрожала от страха, и хотела было отскочить назад от колодца, как поскользнулась и упала навзничь.

– Ой, мамочка дорогая! – крикнула она от боли.

Пересилив боль, она поспешно поднялась и, схватив пустые ведра, бросилась обратно домой, забыв уже, что ей нужно было набрать воды из колодца.

Глава 17

Глава 17. Отчий дом.

Что ни день в Серапионове, то заседание. Собираются в доме у бывшего старосты, где поселился председатель, часто курят в чистой прибранной комнате, ругаются, сапог грязных не снимают, а рядом бегает и обихаживает всех жена старосты – Аграфена. Толстая, круглолицая баба все пыталась умаслить городского, снизить градус его ненависти к их зажиточному хозяйству.

– Ой, Иннокентий Степанович, лапшичку принесу вам? А молока парного? Мед с нашей пасеки, он у нас от всех недуг! Давайте ложечку добавлю вам его в чай. Курника больше берите, сама пекла.

Для собрания народа использовали не отапливаемый бывший склад на пригорке. Там, поставив стол, да вывесив за ним лозунг белыми буквами на красной материи, да поставив несколько скамеек, собирали сельчан и объявляли новости, просвещали или ругали порою. Каждый раз все заканчивалось криками, спорами и уходили оттуда только с первыми звездами.

– Темный народ, никудышный,– ругался председатель.

– Какой есть,– вздыхал Силантьев.

– Ломать такой народ надо, переделывать,– никак не мог угомониться председатель.

– Как это – ломать? Живые люди же, не жерди!

– За них в Петрограде кровь проливали! Понимать надо, не шутки!

Возле церкви все чаще собираются старики и старухи, обсуждают свои страхи, хулят новую власть, а их настроение еще больше усугубляет отец Алексий. Ребятня, что вываливалась с занятий из школы, часто подбегали к той толпе, подслушивали, а потом так же весело бежали домой, пересказывать услышанное родителям. А школа та стояла возле церкви, и отделял их только яблоневый сад, что стоял сейчас сиротливо и голо. Каждый раз, когда собиралась толпа старух и стариков, учитель, Вениамин Петрович, осторожно подходил к обледеневшему окну, дул на него горячим дыханием и всматривался, запоминал, кто и что там делал. Потом вечером шел к дому бывшего старосты и все докладывал председателю. Тот, поправляя очки на переносице, внимательно выслушивал и говорил:

– Ничего, время придет, к стенке всех поставлю. Дай только срок, чтоб все законно было.

По ночам долго еще горели в окнах золотистые огонечки керосинок, мало кто спал, а в особенности в доме Завалихиных. Собирал там у себя Родион таких же, как он – недовольных советской властью. Сидел у него часто вдовец Петухов, бывший староста Силуян Маркелович Черненков, Петр Легаев, мелкий лавочник Семен Мышкин, Ермолай Рябухин и Федор Герасимов, да изредка, так, как будто невзначай, заезжал из Сомова Кондрат Барышников. Сидели они за тесаным столом, накрытым чистой белой скатертью, пили чай, закусывали шанежками, а то и пирожками, что старалась для них делать жена Завалихина – Наталья.

– Проморгали мы, ей богу, проморгали,– качал головой Рябухин,– Надо было раньше подсуетиться. Гляди и власть бы не упустили.

– Ничего, это я только вид делаю, что смиренный, а сам все слушаю, подмечаю. Женке своей поручил все мне докладывать, о чем они там говорят. А она баба у меня хитрая, все время рядом с ними, как уж, вьется,– с хитрой улыбкой сообщил Силуян Маркелович.

– Я связь с казаками держу,– начал Завалихин,– Еще на войне дружками стали, теперь вот письма друг другу шлем. Так ежели что, то я и их позвать на помощь могу. Эти не откажутся, у них без драки кровь в жилах каменеет.

– Ты бы поосторожничал с письмами-то,– заметил Барышников.

– А вы за это не беспокойтесь, – успокоил его Завалихин,– Через знающего человека письма передаю.

– Молодежь привлекать к этому делу надо, с ними крепче власть свою ставить будет,– заметил Легаев.

– Да-а-а, надо бы… – вздохнул Силуян Маркелович,– Надо бы …

– Вот с вчерась в Сомово солдат с фронта вернулся. Клементий Найденов…,– начал Барышников, но его грубо оборвали.

– А с чего это так поздно? – поинтересовался Легаев.

– А ты, Петр Зиновьевич, не перебивай! Из госпиталя, с германцем до последнего дрался. Ух, и злющий он на новую власть! Вот думаю, умаслить его, и на нашу сторону переманить. Человек он военный, знающий, такие нам нужны будут.

– Голова-а-а… – согласился Силуян Маркелович.

– Ты поговори с ним,– согласился Завалихин, – А я среди молодежи искать сторонников буду. Без молодежи победы не скуешь.

Неожиданно в дверь комнаты два раза постучали. Родион выпрямился на стуле, потом медленно встал и подошел к двери. Из дверного проёма высунулась розовощекое лицо Натальи:

– Может, чего погорячительнее принесу? – с улыбкой спросила она мужа.

Родион обернулся к гостям. Те дружно закивали:

– А можно было б на дорожку…

– Для мыслей полезно – факт…

– Это дело…

Как только Наталья убежала за подносом, Родион гордо объявил:

– Не жена, а золото! Велел ей стучать два раза, если по своей просьбе, три раза – если кто из соседей идет, а четыре, так значит беда, в окно беги и не оглядывайся.

Силуян Маркелович задумчиво потеребил седую бороду:

– Вот придумал! Голов-а-а!

В комнату вошла с подносом, Наталья. Поставила его на стол, а на нем гордо стоял графин с красной настойкой и прозрачных пять рюмочек:

– Вот, настойка на рябине. Для здоровья и души полезнительна,– весело сообщила Наталья.

Облизав сухие губы, Силуян Маркелович, потер ладони и произнес:

– Наталья Григорьевна, вы наша путеводная звезда! Без вас и весь свет не мил!

Женщина засмущалась, раскраснелась и с улыбкой махнула на него рукой:

– Скажите то же, Силуян Маркелович.

Выпив по рюмочке настойки, мужчины осторожно стали расходиться по домам, как обычно озираясь, воровато подкрадываясь к воротам и спеша к себе с новыми мыслями в голове.

Этим вечером повеселевший, возвращаясь домой, скрипя валенками на блестящем снегу, Силуян Маркелович не доходя до своего дома, заметил стоящую к нему спиной женщину. Она стояла, одетая в старый полушубок, укутанная шалью и, как будто, смотрела прямо в окна его дома, и, казалось, даже не слышала, как к ней подошли.

– Доброго вечерочка…,– начал весело Силуян Маркелович,– Не меня ли ждете?

Женщина не шевельнулась и ничего не ответила в ответ.

– Не узнаю вас. Вы, чья будете? Откедова к нам приехали? – все допытывался Черненков.

Снова тишина. Тогда Силуян дунул себе на ладони и решил обойти странную женщину. И вот, когда сравнялся с незнакомкой, поглядел ей прямо в лицо. Не сразу он понял, что не так, а как дошло, то рванул к своим воротам с криками:

– Матерь божья! Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!

Прямо у ворот он поскользнулся и больно упал на копчик, тут же поспешно стал вставать, оглянулся, а женщина стоит и улыбается. Вот улыбается и все тут! Силуян вскочил, рванул на себя калитку в воротах и быстро запер за собой на щеколду. В избу он влетел весь перепуганный, ошарашенный, возбужденный. На него разом оглянулась его жена и пятилетний сын Васька, что сосал мятный пряник у печки.

– Ты, чего, Силуян? – удивилась его круглолицая Аграфена, наблюдая, как её муж бросился к окну и стал, что-то высматривает там.

– Смерть! Смерть видел! Вот, как тебя сейчас! – кричал Силуян, задирая обратно занавеску на окне,– Аграфенушка, я к ней подошел, смотрю, а там вместо лица череп голый! Вот те крест!

Аграфена открыла рот и тут же перекрестилась:

– Да что ты говоришь такое?! Перепил что ли лишка?

– Вот те крест! Одну рюмку! Ей богу! Стояла у нашего дома и в окна всё смотрела! Череп голый, вместо лица и скалиться!

– О господи…

– Завтра! Завтра отца Алексия позовем! Пускай почитает что-нибудь…

– Это все из-за этих…– она искоса посмотрела на дверь в комнату, где проживал председатель,– Это по их душу.

Силуян, как был в чем одет, так и сел на лавку и, сняв шапку, произнес:

– Чувство у меня плохое, как бы, не по мою душу приходила…

– Типун тебе на язык!

– Завтра прямо с утра пойду к отцу Алексию! Дожил! Нечисть у порога поджидает!

– Ох, Силуянушка…– она забрала у него шапку, стала помогать ему раздеться,– Может, привиделось все?

– Аграфена, говорю же тебе, как тебя её видел! – и отчаянно стукнул кулаком себя по колену.

– Да когда же, как прежде все станет? Когда эти безобразия закончатся?– причитала его жена, отряхивая с его одежды налипший снег.

– Когда-когда… Один бог теперь знает когда…

На следующее утро Силуян Маркелович прямо с первыми петухами побежал к отцу Алексию. Было еще темно, сияли яркие звезды, редко лаяли собаки и выл где то тоскливо пес, от чего по коже Черненкова побежали мурашки и его всего время от время всего передергивало. И вот уже и дом отца Алексия и видит он одинокий свет керосинки в его окне, как с другой стороны улицы заметил он движение. Повернул голову и видит – та самая женщина стоит и смотрит на него, да еще и скалиться!

– Прочь, нечистая сила! Убирайся! – отмахивался он рукой в её сторону,– Прочь, говорю! Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое…

Но женщина медленно стала к нему приближаться, и не шла она, а парила над землей, что у Силуяна Маркеловича сердце от страха заболело и забилось сильно в груди. Зашептал все, что помнил молитвы, смотрит прямо на женщину, что скалиться голыми зубами, а сам почти бежит к дому отца Алексия и кажется ему, что только там ему спасение. Ноги его путаются, спотыкается, тело все дрожит, а женщина все ближе и ближе и руки к нему, как для объятий распростерла.

– А ну прочь пошла! Кому сказала – прочь!– неожиданно послышался громкий женский голос,– Тебя тут не ждали! Уходи восвояси!

Силуян повернул голову в сторону голоса и увидел Марфу Малову. Та стояла в пяти метров от него, в руках держала корзинку, часто дышала паром на морозном воздухе. Существо с голым черепом, глухо закричало, заметалось на месте, а Марфа стала поспешно приближаться к ней:

– Тебя тут не ждали! Убирайся прочь к своей хозяйке! Чтоб духу твоего здесь не было! Прочь пошла! Разворачивайся и не возвращайся! Во-о-он!

Существо издало жуткий вопль, резко развернулось и так же, порхая над землей, стало удаляться по дороге в сторону кладбища. Ошарашенный Силуян качнулся и, громко выдохнув, упал прямо на снег. К нему тут же подбежала Марфа и стала пытаться его поднять:

– Силуян Маркелович, поднимайтесь… Ух, ну и тяжелый вы… Все, ушла она… Уж, наверное, и не вернется…

Черненков с трудом встал на ноги, взялся за сердце:

– Марфа… Марфушечка… Как это у тебя получилось?

– Так от испуга это все. Вот увидела и испугалась, а там уж, что язык плел и сама не знаю…

– А ведь твой язык меня спас, Марфа…

– Ох, что вы, Силуян Маркелович… Свезло, вот и весь разговор…

– В какое страшное время мы живем…

– Силуян Маркелович, вы к отцу Алексию идете?

Черненков громко сглотнул слюну:

– К нему и шел…

– Уж больно вы на ногах не крепко стоите. Давайте я вам помогу. Вы на меня облокотитесь, до ворот хоть доведу.

– Ох, Марфа, век не забуду… век не забуду…

Уже стоя у ворот, Силуян спросил её:

– А куда это ты в такую рань шла?

– К Егошихе я, Силуян Маркелович. Опять Евдоксии Алексеевне плохо. Лежит охает, не ест, не пьет ничего.

– Да-а-а, беда-а-а… Так может отца Алексия позвать? Он бы молитвы какие надо почитал…

– Вы только не обижайтесь, Силуян Маркелович, но тут молитвы не помогут…

– А ты бы так не спешила. Вера в бога все-таки душу лечит…

– Уж я побегу, Силуян Маркелович. Морозно сегодня… озябла…

– Ну, беги. Держать не буду. За спасение еще раз благодарствую. Век не забуду… А за Евдоксию Алексеевну, все-таки, попрошу отца Алексия, пущай за неё помолится.

– Спасибо за доброту вашу, Силуян Маркелович,– ответила Марфа, крепко сжимая корзину в руках.

Черненков еще постоял с пол минуты у ворот и неловко вошел в открытую калитку, а Марфа пошла дальше в сторону своей родной деревни Гнилухи.

В такое морозное утро хорошо бы на санях, чтобы лениво везла еще сонная лошадь, а самой бы укрыться старым полушубком поверх и только смотреть на это звездное небо, да думать о своем, а не идти по заваленной снегом дороге, не чувствуя ни ног ни рук. Только старую лошадь свекор берег, а Марфа, он считал, что и так на своих двух дойдет. Не так уж и далека эта Гнилуха.

Марфа решительно стала думать о хорошем, о своих мечтах, лишь бы не столь мучительным казался бы этот путь. С трудом перебирая ногами по занесенной снегом дороге, она громко дышала, выдыхая горячий пар из-за рта. На горизонте уже завиднелась красноватая полоска восхода, а мороз как будто еще стал только крепче, что при каждом вдохе было больно в груди.

И сколько бы она еще шла – неизвестно, если бы не послышался шум позади. Марфа лениво обернулась, присмотрелась. К ней на санях ехал Богдан Андреев с десятилетним сыном Мишкой. Сравнявшись с женщиной, он остановил лошадь:

– Тпру-у-у… Доброго утречка, Марфа Петровна. Куда путь держишь?

Марфа подняла на него глаза, обрамленные белыми от инея, ресницами:

– Богдан Федорович, а вы не в сторону Гнилухи едите?

– А тебе в Гнилуху надо?

– К Егощихе иду за снадобьем для свекрови. Мороз нынче, замерзну…

– Ах, ты, господи… Ну, раз такое дело, садись, до самого дома довезу. Мишка, дай как старую шубейку, что в углу лежит.

Богдан Федорович взял из рук сына старую шубу, что возил с собой для согрева, подал Марфе и помог укрыть ей плечи. Как только тронулись с места, он спросил:

– А чего Николай Феофанович тебя пешком послал? Сам-то в тепле, а тебе гуляй аж до самой Гнилухи.

– Лошадь наша чахлая совсем стала. Бережет, – ответила спокойно Марфа, чувствуя, как согревается её тело под шубой.

– Вот дела… А мы с сыном в лес решили. Осину я там приметил. Упала с неделю назад. Думаю: и дровишки будут, и сына заодно научу.

– Хорошее дело.

– Да-а-а… Жаль, что люди Ершиху погубили, – неожиданно начал он,– Не пришлось тебе бы сейчас в Гнилуху ехать. Да и вообще, человеком она была хорошим, детей скольких вылечила. Моего Мишку с того света вытянула. А что с Егошихи взять? Только плату требовать умеет, в этом она мастак, а лечить – так это у неё всегда один ответ " На всё воля божья"…

Марфа громко вздохнула:

– Да что теперь поделаешь…

– И то верно.

Остаток дороги ехали молча. Изредка Марфа поглядывала на выбившиеся темные кудри из-под шапки Богдана Федоровича, на озорные его не возрасту карие глаза. Удивительный был человек этот Богдан Федорович и выглядел не как все. Кожа его была смуглой с редкими веснушками на лице, волос на голове как леска, черные, да кудрявые, а нос был крючковатый, с широкими ноздрями, с тонкой переносицей. Жил он со своей женой Мариной на другом конце Серапионова, жили всегда в ладу, соседи им завидовали. Кроме сына Мишки, было у них еще двое сыновей и две дочери, да внука уже имели. Да что тут говорить, сама Марфа им завидовала. Не семья, а мечта!

– А ведь мы с Ершихой в детстве хороши дружили,– неожиданно заметил Богдан Федорович,– Эх, Илинка, погубили тебя злые люди…

– Илинка? Имя какое чудное,– удивилась Марфа.

– И человеком была удивительным. Эх, заранее всё б знать! На свадьбе у родственника в Скоморохово в тот день был. Эх, знать бы, сберег бы её как мог, а так… Э-э-эх.

Впереди завиднелись первые низенькие избенки Гнилухи, все чаще крытые камышом и соломой. Вторая справа изба, завалившиеся от времени на один бок, была Егошихи. Марфа приложила руку к сердцу и почувствовала, как от волнения оно сильно бьется в её груди. Родные края! Вот там, на другом краю, где то стоит с обрушившейся крышей её отчий дом. Эх, дойти бы до него, посмотреть, пустить скупую слезу.

Богдан Федорович остановил сани возле ворот Егошихи:

– Тпру-у-у… Ну, все, приехали.

Марфа осторожно слезла с саней, посмотрела на мужчину и поблагодарила:

– Богдан Федорович, век вашей доброты не забуду. Не дали мне замерзнуть.

– Брось ты! Была возможность, вот и подвез. А была бы ты на моем месте, так же бы поступила. Ты человек хороший, в беде бы не оставила.

– Спасибо, Богдан Федорович…

– Ну, прощевай. Не хворай, Марфа Петровна. Всем родным от меня пламенный привет. Ну, иди. Бог в помощь!

Марфа еще потопталась какое то время на месте, провожая глазами сани Андреевых, пока не почувствовала на себе чей то взгляд. Это Егошиха смотрела на неё через окно, припав к нему всем своим старческим морщинистым лицом. Отчаянно вздохнув, Марфа медленно пошла к воротам к открытой калитке и вошла во двор. Дверь избы резко перед ней отварилась и в проеме на неё смотрела Егошиха, одетая в шерстяную юбку и извинявшую кофту:

– Ко мне что ли?

– К вам,– неуверенно кивнула Марфа.

Егошиха внимательно посмотрела на корзину в её руках:

– Ну, коли так, то проходи.

Сколько Марфа себя помнит, никогда Егошиху не видела молодой. Она даже в её детстве была уже старой, а сейчас даже в росте, как будто даже стала меньше, словно ребенок. Егошиха и сама забыла, что была, когда то молодой. Кажется ей самой, что давно она уже старуха. А ведь когда-то и она имела нормальное человеческое имя, выходила замуж и рожала детей. Давно всё это было. Как будто в прошлой жизни.

– Ну, проходи, на пороге не стой,– проскрипела она,– Чего пожаловала?

Марфа топталась у порога, держа крепко двумя руками, корзину:

– Свекровь у меня плохая стала. Не ест, не пьет, все болит у неё, сон не приходит. Вот и приехала к тебе, чтобы ты, какое снадобье дала. Уж мочи нет, стонет бедная и стонет.

– На всё воля божья, – и поспешно перекрестилась,– Ну, корзину тут оставь, а сама раздевайся и сюда садись,– и указала на стол, возле маленького окошка.

Марфа осторожно поставила корзину на лавку, сняла полушубок и прошла за стол. Егошиха украдкой приподняла дерюгу, чтобы посмотреть, что та принесла и, приметив пол каравая хлеба, три головки лука и десяток яиц, поспешно прикрыла обратно.

– Есть у меня одно средство, только мне время надо. Ты посиди, а сейчас.

Она зашла за занавеску, где висели у неё травы, стоял старый буфет, заставленный разными бутылками, различной посудой с непонятным содержимым. Гремела там, под нос, что-то себе бубнила, ругалась. Егошиха растирала в ступе, какие-то травы, а сама, чтобы время прошло незаметнее, вспоминала свою молодость. Эх, не радостное у неё оно было. Рано её замуж выдали, и пятнадцати ей не было. Отец известный пропойца в Гнилухе был, а мать бессловесная, как овца. Рожала каждый год, каждый год и хоронила. Выжили только три девчонки: Александра, Евдокия и Анна. Егошиху раньше Анной звали.

В их избе от голода, даже мыши не водились. Да какие мыши, когда, крытая камышом и соломой крыша и то была худая, и снег валил прямо на полати. Помнит она до сих пор, как выгонял их отец на лютый мороз, чтобы ходили по домам и еду попрошайничали. А уж как четырнадцать Анне стукнуло, так и вовсе пропил он её другому пропойце – вдовцу Егору Заплаткину. У того и дети померли и жена от чахотки тоже умерла, а сам он только и делал, что находил, где выпить и жил в такой же худой избе. Плохая жизнь у Анны была с ним. Бил её нещадно, на мороз гнал, как отец её в детстве, на людях бранными словами её обзывал. Родила она ему шестерых детей, да выжил только один сын – Максим. Саму Анну скоро в деревне по имени перестали называть, все больше Егориха, а потом и Егошиха. И жила бы она так без светлых дней, пока не умер её муж, захлебнувшись однажды в луже пьяный. Вот тогда Егошиха и жить стала. Чтобы прожить как то, стала женщинам на сносях помогать, роды у них принимать. Стала травы, какие надо собирать, делать мази, даже к Ершихе – старой ходила уроки брать. Так и стала Егошиха знахаркой – повивалкой. С Ершихой правда они однажды повздорили, та её бестолковой назвала, да и выгнала. Сама по себе Егошиха тогда стала, людей принимала, этим и кормилась. А чтобы Ершихе – старой отомстить, украдкой всем говорила, что та ведьма и душу детей дьяволу продает. В это время Максим, сын её единственный, рос и креп. Стеснялся он своей матери, стал народ в Гнилухе сторониться, а потом и вовсе подался в город и стал там на заводе работать. Пить стал крепко, весь заработок пропивал, но жену ухватить себе все-таки успел. Только сбежала вскоре от него жена с ребенком, а Максим совсем спился и скоро помер. Где внук теперь её, Егошиха не знала. Иногда перед сном представляла она себе его, ласкала эту мысль, как ребенка, и только потом засыпала.

– Ну, вот, готово, – произнесла громко Егошиха.

Она вышла из-за занавески, протянула Марфе маленький горшочек с чем-то желтым:

– В баню свекровь своди, отмой, отпарь её, а потом все тело этим намажь. Полегчать должно будет, а не полегчает – на то значит воля божья. Тут на три раза должно хватить. Ну, все. Ступай.

Марфа осторожно держала в руках теплый горшочек, рассматривала его:

– Спасибо…

– Ну, ступай. Дел у меня и без тебя полно.

Марфа вытащила из корзинки все, что причиталось Егошихе, осторожно разложив на лавке. Егошиха быстро стала прибирать каравай, лук и яйца на соседний стол.

– Ну, ступай…– повторила она снова и Марфа, положив горшочек с мазью в пустую корзину, быстро оделась и вышла во двор.

На улице от мороза, аж дыхание перехватило, но желание увидеть отчий дом было настолько сильное, что ноги Марфу сами повели туда. " Уж если совсем замерзну, зайду к кому-нибудь, согреюсь, не прогонят, чай": подумала про себя Марфа. Идя по тихой деревенской улице, она осматривала сиротливые избы, что стояли близко друг к другу, пыталась вспомнить, кто – где живет. Вот из дома Шабалдиных выбежала девчушка лет восьми с ведром. Видя незнакомую женщину, она резко остановилась, внимательно посмотрела на неё, а потом так же резво побежала обратно в дом, видимо сообщить домашним о пришельце в деревне. А вот и дом Буяновых, где, когда то жил веселый дед Кондрат. Был он первым балалаечником и приглашали его на все свадьбы и именины, а иногда он и вовсе выходил на лавку у своего дома и просто так играл, на потеху всем. Да-а-а, а нынче дом, по-видимому, заброшен и никто в нем не живет. А вот добротный дом Третьяковых, крытый железом. Возле ворот свалена груда поленьев, видимо недавно привезенных из леса. Из окна завиднелось старушечье лицо, по-видимому, это баба Фекла, что в её детстве шикала на неё и ругалась, когда они детьми веселились возле их дома. А у дома их всегда зимой была ледяная горка, и любили они детьми на ней развлекаться. Характер у бабы Феклы был скверный, нелюдимый, как и у всех Третьяковых. Гнала постоянно ребятню с горки, размахивала прутом.

Громко сглатывая слюну, Марфа, все ближе и ближе приближалась к отчему дому. И вот уже завиднелись те самые гнилые столбы ворот и сами ворота, что не стояли уже, а лежали на снегу. И вот крыша провалившейся уже видна, и сам дом с сиротливыми окнами. Марфа замедлила шаг, встала напротив. По щеке быстро побежала слеза, другая и вот стоит она уже и ревет, а слезы застывают на её лице от мороза, покрывая льдом и тянут больно кожу. Чуть успокоившись, Марфа натянула на лицо шерстяной платок, развернулась и пошла прочь, обратно в сторону Серапионова, оставляя дом своего детства позади.

Глава 18

Глава 18. Пожары.

Вот и настал февраль, да только не первое число, а сразу четырнадцатое. В новой стране теперь действовал и новый календарь – григорианский. Население Серапионова и других близ лежащих деревень эту новость восприняли категорически в штыки, не понимая для чего это вообще нужно. Ведь жили всю жизнь и они, и их предки по юлианскому календарю и ничего!

А на следующее утро полыхали Легаевский амбар и конюшня. Забыв, про что вчера толковали, сельчане повыбегали из домов, схватили ведра и бегом к его дому. У всех был один страх – перекинется огонь на соседний дом, а там уже его и не остановишь, все село может сгореть.

Успел Легаев вывести своих четырех жеребцов из конюшни, а жена его с детьми поспешно стали коров выводить из хлева, выгнали шестерых жирных поросят на мороз. Полыхал амбар, озаряло небо алым огнем конюшня. Вокруг бегали люди, что кидали снег, да лили воду на огонь и только сам Легаев, стоял как вкопанный, крепко держа за узду своего лучшего коня – Буяна и шептал:

– Найду – убью… – прошипел он тихо,– Найду – убью гада…

Успел огонь облизать и крышу Легаевского дома, задохнулась в курятнике вся птица, и кролики все лежали ничком. Жена Легаева кричала на все село, истошно голосила " За что? За что?", а люди только качали головой, охали, да ахали.

– А дом то теперь не годен, батюшка. Крыша то с правого бока обвалилась, – тихонько приметил дед Гаврила.

– Уйди, старый. Без тебя сейчас тошно,– зло огрызнулся на него Легаев.

– Это ничего, главное, что сами живые остались,– пыталась успокоить его баба Вера.

– Уйдите! Все, уйдите!

– Хлебушко то все в пепел…– причитала какая-то старуха.

– Уйдите! А то убью! Все уйдите! – кричал Легаев.

Всю неделю Легаевы собирали уцелевший скарб из пепелища, искали поросят по селу. Нашли только двоих, а четверо, как без вести пропали. Только вот под вечер то тут то там стал слышится аромат опаленной свиной шкуры и жареного мяса. Ходил Легаев к Малининым по этому запаху, приходит, а те за столом горячую жареху едят со сковороды.

– Порося моего жрёте? – без приветствия, сразу начал Петр.

Чуть не подавился тогда Семен Игнатич, встал из-за стола, руку ему протянул, а тот даже и жать её не думает:

– Хорош мой порося?– не успокаивается Петр.

– Да, что ты, Петр Захарович, своего закололи. Жрать стало нече, вот и решили единственного пустить под нож…,– неловко оправдывался Семен Игнатич.

– Ты, Петр Захарович, напраслину не говори,– забранилась супруга Семена,– У меня рты голодные за столом сидят, в кое веке мясо на зуб положили и то со слезами едят. Порося наш был единственный, откармливали, думали до пасхи, а тут вот не дотянули.

Долго Легаев с ними спорил, но ушел, не солона хлебавши. На следующий день запахло мясом из дома бедняка Дурненкова. Пришел туда уже не один, а с Ермолаем Рябухиным и Черненковым. Застали всю семью из восьми человек за столом.

– Хорош мой порося? – спросил с порога их Легаев.

– Что ты, Петр Захарович! – начал оправдываться, подтягивая спадающие штаны, Тимофей Денисович,– Сестра моя из Березового Оврага прислала. Вот, ребятишкам праздник решил устроить, накормить досыта.

– Врешь! Твоя сестра в Березовом Овраге окромя баранов, скотины больше ни какой не держит!

– Так это и есть барашек, Петр Захарович!

– А ты кости покажи, бес!– кричал на него Черненков.

– Побойся бога! Псу своему всё отдал!

Не получился разговор и с Дурненковым. Потом были и Грудины и Савины, и даже старик со старухой Желваковы. Все всё отрицали, а председатель на контакт не шел. Говорил, что доказать этого не может, а милиция в селе отсутствует, так как для этого никак не могут согласовать кандидатуру в городе.

Жили теперь Легаевы то тут, то там, а потом и вовсе уехали на трех телегах к сестре Петра в село Вознесенское.

В конце февраля начались неожиданные метели, все больше похожие на степные бураны. Из дома толком не выйдешь, ничего не видно из-за снега, темень кругом, ветер с ног сбивает. Часто слышно сквозь ветер, как воют собаки, что замерзают у нерадивых хозяев. Сидят все по домам, спят много, молятся, зажгут свет в керосинках, поделают домашние дела и снова спать. Так и прошли последние дни февраля, и наступил март по новому стилю. Метели стихли, свинцовое небо низко нависало над белой землей, все было угрожающе, как будто чего-то ждало, навевало беспокойство и тревогу.

Заручаясь тихими днями погоды, новая власть в селе быстро утвердила несколько комитетов, разместила их в доме отца Алексия, а того с женой, как нелояльного элемента к советской власти, выгнала на улицу, а саму церковь и вовсе временно закрыли. Возмущенные сельчане подняли крики у дома председателя, угрожали тому расправой, не давали ему выйти из дома. Но из города вдруг неожиданно в один из дней подъехал на санях назначенный городом милиционер – Григорий Зверев. Выстрелив в воздух два раза, он быстро угомонил толпу, приказал всем разойтись и поспешно вошел в дом, чтобы поздороваться с председателем.

– Вот какой тут дикий народ. Заметили? – спросил председатель Зверева, протягивая тому руку для пожатий.

– Заметил.

– Ломать его надо. Об колено ломать! Да вот не с кем!

– Это я понимаю.

– Вот и хорошо. То поджоги, то кражи, а то вот и мне уже расправой угрожают!

– Это известное дело.

– Вы добровольно пошли служить в милицию?

– А как же иначе. Я с этой системой знаком, так сказать, самым ближайшим способом.

– Вы солдат?

– Можно и так сказать. Стрелять умею отменно! Кулаки у меня тоже подходящие.

– Ну, поработаем-увидим… – председатель задумался, потом продолжил,– Я вас у вдовицы одной размещу… временно… Тут раньше законного представителя порядка и в помине не было. На краю села холодная стоит, на человек восемь, если в стоячем положении. Они только туда и размещали преступников, а особо тяжких редко в город или вовсе забивали насмерть. Дикий народ, что сказать! Так что, работы у вас тут много! Про сон можете и забыть!

– Холодная? Это хорошо. Сгодиться… Мне бы тогда разместиться где-нибудь поближе к ней…

– Это можно устроить… К бабе Вере вас и устроим! Как раз её дом прямо у холодной!

– Вот и ладненько. А что с церковью делать собирайтесь?

– Есть мыслишка… Сначала с попом разобраться надо. Ты его в холодную отправь. Пускай народ видит, что шутки кончились. Он на своих проповедях советскую власть паскудил, народ к бунту подбивал.

– Так за это арестовать дело первое.

– Вот и займитесь.

Стоящая за дверью жена Черненкова приложила ладонь к губам и ахнула, когда все это услышала. На цыпочках она отошла к порогу, одела на босу ногу валенки, накинула мужнин полушубок из белой овчины, и выбежала из дому. Сам отец Алексий с женой и двумя сыновьями приютился у Федора Герасимова. К нему и побежала Аграфена. Забарабанив в ворота, она громко кричала имя его жены – Феклы Матвеевны. Та высунулась в окно, присмотрелась, а потом кому-то, махнув рукой, заголосила. Калитку в воротах отперла средняя дочь Герасимова – тринадцатилетняя Евдокия. Она впустила Аграфену и быстро заперла за ней калитку на крючок. В доме было жарко натоплено, пахло кашей и гусятиной. Фёкла, такая же необъятная, как и Аграфена, подошла и трижды поцеловалась с гостьей:

– С чем бог тебя послал, Аграфена Адриановна?

– Вести у меня плохие! Прячьте скорее отца Алексия! Арестовывать его сейчас придут!

– За что?

– За то, что правду говорит!

– Нехристи! Бесы окаянные!

Фёкла Матвеевна быстро проводила Аграфену, а сама, снарядив съестным на дорогу, отправила отца Алексия с сыном Степаном в Вознесенское.

– Езжайте и не останавливайтесь! Там у Петра Захаровича и схоронитесь!

В это время в доме Маловых охала на постели Евдоксия. Ходил возле неё хмурый Николай Феофанович взад-вперед, думал о чем-то.

– Голова от тебя кругом…– вдруг произнесла Евдоксия,– Сядь ты, батюшка, не мельтеши…

– Не помогла значит мазь Егошихи? – спросил он её уже в десятый раз.

– Дайте умереть спокойно… Хоть сынков на том свете повидаю…

– Ишь, раньше меня, старая, решила!

– Уйди. От греха уйди! Голова от тебя кругом…

– Марфа! Марфа!– закричал Николай Феофанович.

Марфа тут же бросила рубить капусту для щей в корыте и бросилась к свекру.

– Марфа, сходи завтра снова к Егошихи. Попроси чего… – он посмотрел с неожиданной жалостью на супругу,– Только не этой мази. Толку от неё нет…

– Может в город к доктору свозить? – вдруг спросила его Марфа.

– Дура, тебя, что, спрашивали? Сказали тебе, что делать – вот и исполняй! Всё! Баста!

Марфа поджала губы, развернулась, молча, и ушла дальше рубить капусту на щи.

– А ты на неё не кричи,– начала Евдоксия,– Нет надобности к Егошихи ходить. Не умеет она снадобье делать, как Ершиха. Вот та умела…

– Ведьмой та была! – зло ответил Николай Феофанович и сел за стол.

– А добра сделала больше, чем ты…

– Дура! Одной ногой на том свете, а всё дура!

– Имею право… настрадалась…

– Ты то?

– Я – я! Собрать бы все мои слезы, да море можно еще одно налить…

– Дура!

– Эх, старый пень… Мне может и умирать в радость… Хоть на том свете от тебя отдохну…

– Дура!

– Старый пень…

Оба замолчали, задумались. По сухой морщинистой щеке Евдоксии побежала одинокая слеза. Она закрыла глаза, громко вздохнула и замолчала. Марфа испугалась этой тишины, бросила тяпку и подбежала к кровати:

– Матушка?

Евдоксия, не открывая глаз, ответила:

– Да живая я еще… сплю…

В избу неожиданно влетела Фотя и, поспешно снимая платок с головы, произнесла:

– А там такое твориться! За попом погоню устроили! Как зверя в лесу ловят!

Марфа ахнула:

– За что его?

– За то, что народ баламутил! Против советской власти народ поднимал!

Николай Феофанович громко стукнул кулаком по столу:

– Цыц! Чего радуешься, Фотиния? Конец света настал, не видишь что ли? Зови Анфиску, молиться за спасение отца Алексия будем. Не иначе ворота в преисподнюю разверзлись, раз такое твориться!

– Вот еще! Не буду за него молиться!

– Цыц! Плеткой-то быстро тебя отхожу! Говорю, Анфиску зови! Успеет убраться в хлеве еще…

Из-за шторки печи высунулась растрепанная голова Федьки. Видя его, Николай Феофанович обратился:

– И ты, кукла маменькая, спускайся. Молиться будем…

Федька отрицательно замотал головой.

– А, ну, кому говорят, спускайся! Шкуру спущу, не маленький больше!– закричал Николай.

Марфа сама подбежала, помогла спуститься сыну с печи. Тот насупился, но медленно пошел к деду.

– Э-э-х… нашел за кого молиться… за пустомелю! – произнесла тяжело Евдоксия,– Был когда-то отец Сергий, за него бы хоть на край света, а за этого только слова на ветер ронять…

– Дура, за это и мучаешься!– прикрикнул Николай.

– Всю жизнь мучаюсь… Этот тебя не жалел, когда перед всем честным народом поносил…

– Было за что…

– А мы-то за что пострадавшие? Твой был грех, а ненавидят всех нас.

– Семья мы одна или так, одиночные?

– Ишь, как заговорил… Вот умру, и ты долго не проживешь… Подохнешь от своей злобы…

– Баба ты бестолковая…

– Припомнят тебе сынки на том свете все мои страдания…

Николай Феофанович махнул на неё рукой:

– И толковать больше с тобой не буду.

В тот же день Зверев застрелил в лесу отца Алексия, а пятнадцатилетнего Степана в холодную отправил. Стояла теперь толпа односельчан у холодной с самого утра, обступили и избу бабы Веры, грозятся милиционеру расправой, воет на все село Фёкла Матвеевна. Сам же Федор Герасимов исчез, как сквозь землю провалился. Попадья с двумя сыновьями тоже пропала, и никто не знал куда. К холодной подъехал на санях Силантьев, Денис Волков и Мелехин. Денис достал отцовское ружье и выстрелил в воздух, распугав воронье с дуба у холодной. Закружили те в небе, закаркали, как над могилой, все односельчане смотрят на них и крестятся.

– Собрались, в кои веке, все! – начал Силантьев – И по какому поводу? Человека на части разорвать! А за что? За то, что погань застрелил и отрока неразумного для ума в холодную посадил! Или, думаете, Степан по своему уму это сделал? А, Фёкла Матвеевна?– он указал рукой в сторону женщины,– Кто научил? Не Федор ли Николаевич? Сам-то он где? Не в Вознесенском? Ишь, молчишь! А народ на бунт ведь ты подбила! Не молчала ты, во всю глотку тогда орала!

– А ты меня не тронь! – вышла вперед Фёкла Матвеевна,– Мой сын тут не причем! Меня в холодную отправь! И отца Алексия своим паскудным языком не вспоминай! Не достоин ты его, черт красный!

Силантьев аж опешил от бабьей злобы. Посмотрел ей в глаза, потом на толпу:

– Вот что, мои хорошие. Расходитесь по добру по здорову. А ты, Фёкла Матвеевна, если желаешь, можешь к сыну в холодную пройти. Вместе посидите, ума-разума наберетесь! Еще за укрывательство преступников ответишь!

– Черт красный! Бес поганый! – кричала на него Фёкла и смачно плюнула прямо на его заношенный тулуп,– Подавись ты своей властью!

Толпа ахнула, отступила от женщины. Силантьев быстро подошел к ней, схватил её за полные руки и повел в холодную. Из дома бабы Веры вышел растрепанный Зверев, наблюдал за происходящим с порога. Толпа, как по команде подалась к холодной, но очередной выстрел в воздух их остановил. Выстрелил теперь Зверев.

– Бесы! Бесы! Рвать бы вас на куски, окаянные! – кричала какая-то баба из толпы.

– Бабу с пацаном загубят, и не подавятся…

– Жаловаться будем! В город жаловаться!

Зверев спрыгнул с крыльца на снег:

– А, ну, разойтись! А то пулю в лоб пущу, не промахнусь! Кого свинцом одарить?! – закричал он на толпу.

– А ты глотку не дери! Не холопья мы тебе, и ты нам не барин! – крикнула ему в ответ Сорока.

– Ты уже пристрелил одного, окаянный! – выкрикнула Меланья.

Дверь в холодную со скрипом снова закрылась и, побренчав в руке ключами от неё, Силантьев бесстрашно пошел на толпу:

– Хоть разорвите, не отступлю! – крикнул он.

В тот же вечер заполыхали дома Малининых, Дурненковых и Грудиных. Сгорели быстро и дотла. Спаслись лишь двое ребятишек Дурненковых и старик Грудин. Пожар так же охватил и близлежащие дома. Успели спастись семьи, а хозяйство все сгорело. Связь между этими пожарами и пожаром Легаева была очевидной, но что либо доказать было сейчас невозможно, да и решать надо было срочно что то с выжившими погорельцами. Тут еще на следующий вечер явился Федор Герасимов и, стоя на пороге у председателя, он умолял того отпустить его жену и сына.

– В соседнюю губернию ездил к тетке! Ей богу! – оправдывался Герасимов,– Супруга моя – дура! Ну, откуда было мне знать, что попа с попадьей у нас приютит, да еще и такое замыслит?! Да я к советской власти всей душой! Даже книжки умные привез, про Ленина! Я лучше сам женку свою проучу и с сына три шкуры спущу! Только выпусти! Умрут же от холода! Не бери ты грех на душу!

Председатель стучал пальцами по столу, где были разбросаны книги, исписанные листы. Он изредка поднимал на того глаза, косился на сидящего у печи Силантьева.

– Странные совпадения, получаются… – размышлял председатель вслух,– Сегодня ночью три избы бедняков погорело вместе с жильцами, заодно четыре семьи без крыши над головой остались. Как же быть? Кто виноват? Кого наказать? Не к ним ли Легаев ходил за поросятами?

– Помилуйте! Не ходил я с ним! С Рябухиным и старостой он к ним наведывался! А жечь дома с людьми – так это такой тяжкий грех, не отмоешься и до конца жизни! Да приехал бы я сам, если был виновен?! Да за что вы всё на меня валите?! Да если хотите, я советской власти могу всю мастерскую под артель отдать! Да-да! Вместе с инструментами! Мне ничего не жалко! Да только освободите женку мою и сына! Не виновны они ни в чем, только если в своей глупости!

Председатель громко стучал пальцами по столу, а потом резко стукнул ладонью по своему колену и произнес:

– Решено!

Силантьев испугано посмотрел на него, хотел было, что-то сказать, но председатель продолжил:

– Мастерскую под артель! Полдома твоего – погорельцам! Сколько там у тебя комнат? Слышал, пять.

– Пять…– тихо подтвердил Герасимов.

– Вот две тебе и хватит! Ничего, впятером уместитесь!

Герасимов побледнел:

– Все сделаю, только освободите женку и сына…– тихо произнес Герасимов.

Силантьев вскочил со скамьи и, упершись руками о стол, наклонился к председателю:

– Да он же такой же преступник, как и его жена! Нельзя вот так отпускать, еще на его условия вестись!

Председатель выставил ладонь перед Силантьевым и ответил:

– Перед боем всегда ведут переговоры. Повоевать мы еще успеем, товарищ.

Силантьев ничего больше ему не сказал. Все уже было решено. Все ему было уже понятно. Ночь обещала быть долгой.

Все эти дни Марфа плохо спала, ей снились кошмары, а особенно один, в котором за ней гонялась на ступе старая ведьма и дико смеялась над её головой. Она гоняла её во сне по всему болоту, задевала метлой, била по голове, по бокам. Каждый раз Марфа просыпалась от этого сна вся в поту и больше не могла заснуть. В этот раз ей приснился тот же сон и, снова она лежала в постели, не смея сомкнуть глаз.

Все происходящее в Серапионове казалось ей не реальным. Невозможно было в это поверить, что тут намеренно могли убить служителя церкви, а саму церковь закрыли и открывают в ней народный клуб. Какое кощунство! А этот ужасный пожар? Бедные дети! Бедные семьи! Как будто война с германских полей сражений перешла на их земли и все кругом полыхает, громыхает, источает смердящий трупный запах.

Марфа перевернулась осторожно на другой бок, подложив ладошку под щеку. От этих мыслей ей было не по себе, даже слегка тошнило. Что будет теперь дальше? Как они будут жить при новой власти? Какое будущее ждет её сына? Марфа глубоко вдохнула воздуха и выдохнула. Нет, лучше об этом не думать.

Утром, шлепая по мокрому грязному снегу, она шла к колодцу, набрать воды. В воздухе витал запах дыма и горелой кожи, повсюду слышалось карканье воронья и ранняя капель. Её снова затошнило, и громко сглотнув слюну, Марфа посмотрела в сторону сгоревших домов, от которых лишь остались печные трубы и черные нижние венцы сруба. На глазах проступили слезы и она отвернулась.

У самого колодца стояла Сорока с ведром, как будто ожидая её тут нарочно. Она понюхала воздух, сморщилась и произнесла:

– Смертью пахнет… Ребятишек жалко…– без обычного приветствия, проговорила она,– Ванька-то как обгорел, ай – яй… в город его свезли в госпиталь для военных… Может и не выживет вовсе …

– Здравствуй. А с Машкой-то что, с его сестрой? – спросила её Марфа.

– У тетки сейчас в Сомово. Да нужна ли она им там? У самих семеро по лавкам! Вот как обернулось все… Беда на беде! А, слыхала? Герасимов вернулся ночью! Бабу его с сыном из холодной выпустили!

– Вот как…

– Вот утром, в его избу погорельцев перевезли. Сама видела, своими глазами! А старосту нашего в холодной закрыли. Вот такие дела…

– За что?– удивилась Марфа.

– А ты иди, спроси – саму в холодную посадют…

– Вот как…

– Аграфена то в ногах у председателя валяется, как кошка. Все свободу вымаливает своему мужу. Вот какие дела…– и помолчав немного, продолжила, – Как хоронить-то будем людей? Угольки одни от них остались… И панихиду провести по ним некому… Ой, беда-беда…

Марфа покачала головой, но придя в себя, решила набрать воды, пока не забыла, зачем пришла.

– А, слыхала? – продолжала Сорока, играя пустым ведром,– Новая власть-то, говорят, всё делить по-новому будет. Баб и тех, говорят, поделят поровну и раздадут!

Марфа вздохнула:

– Брешут. Чего люди не выдумают…

– Да разве брешут?! Вон чего творят, ироды! Креста на них нет!

Марфа снова вздохнула. Сорока что-то еще рассказывала, часто качала головой, но Марфа, набрав воды полные ведра, попрощалась с ней и пошла обратно домой. В голове теперь было еще больше мыслей, они роились как пчелы, жужжали и не давали покоя. Вспомнились слова деда Гаврилы: " Еще бабка моя говорила, в темные времена ведьма чертями хороводит, а те ей души на блюдечке приносят". А ведь и правда, как будто, так и оно есть! Уж больно много смертей в последнее время!

Не выносимо больно стало в груди у Марфы от этих мыслей. Она поставила ведра у порога, глубоко вдохнула. Ей надо держаться, ради сына! Ради Феденьки!

– Марфа…– послышался скрипучий голос Евдоксии, что лежала еще в постели,– Ты чего так долго?

– Сороку встретила,– ответила ей Марфа и вытерла проступивший пот со лба.

– И что на хвосте своем она принесла?

– Ох, матушка… И с чего начать – не знаю…

– А ты мне чайку налей, да расскажи. Готов самовар то вроде…

– И то верно…

Марфа сняла с головы платок, сняла с ног старые калоши, повесила на крючок заношенный полушубок и прошла к столу. Евдоксия с трудом села на постели:

– Помоги мне встать.

Марфа без слов обула её в старые чуни, помогла женщине встать с постели, и провела к столу. Налив им обоим чая, они посидели какое-то время в тишине, пока Евдоксия первая её не нарушала:

– Ты сына береги, Марфа. Вот видишь, я своих не сберегла,– женщина громко вздохнула,– И не жила, и сейчас доживаю…– она снова вздохнула,– Ну, что, молчишь? Чего Сорока-то тебе натрепала? Не томи, ты, старую женщину. Выкладывай, как на духу.

Марфа слабо улыбнулась:

– Ради сына и живу, матушка. А Сорока… Ну, что, она может еще натрепать? Сплетни и догадки…

– А то я не знаю.

– Герасимов прибыл ночью, жену его и сына выпустили. Говорит, что в его дом погорельцев жить пустили.

– Ничего-ничего, потесниться…

– А старосту вот в холодную отправили. Только Сорока не знает за что…

– Эх, давно этому прохиндею на хвост наступить надо было…

– Жалко, матушка. Люди ведь.

– А ты меня всерьез не слушай. Это я от болезни такая злая. Что ж… хоронить то когда будут?

Марфа опустила глаза:

– Да никто толком не знает, матушка. Вот сейчас с вами чай допью и к председателю пойду. Он наверняка знать должен.

Евдоксия ничего больше не ответила, а, только, отвернувшись к окну, задумалась, а на глазах женщины проступила влага.

Быстро допив чай, Марфа вскочила из-за стола, снова оделась, обулась и, накинув на голову платок, выбежала из дома, чуть на пороге не сбив с ног Фотинию.

– Ай, бешеная! – крикнула та ей.

Марфа не обратила на неё никакого внимания, а быстро шла в сторону дома Черненкова, где жил председатель. Возле его дома уже столпилась толпа и тихо между собой переговаривались. Марфа, поздоровавшись со всеми, спросила:

– Народ честной, а чего вы тут стоите? Чего ждете?

– В глаза председателю хотим посмотреть, а он и не выходит,– ответила вдова Семеновна.

– Старосту заточил в холодной, гад! – крикнул дед Гаврила.

– А что, вовнутрь не пускают? – спросила Марфа.

– А тебе-то зачем?– заинтересовалась Анфиса Скородумова.

– Да сгоревших хоронить надо, отпеть их надобно…– начала Марфа.

– Ай, ты, хорошая, мы и сами с этим вопросом стоим,– перебила её вдова Семеновна.

Из дома неожиданно вышел Силантьев, и, встав у ворот, выставил вперед руку:

– Тише-тише, народ! Все уже решается! Похороним, как полагается!

– Это ж, как? Без отпевания?! – поинтересовалась вдова Семеновна.

– Решено из Васильевского привезти отца Гермогена. Вот так вот. У ворот, народ, не жаться! Дайте спокойно коням выехать! Не тяните сами время!

– Это ж как получается? Нашего убили, а чужого сюда везете? – удивился дед Гаврила.

– А отец Гермоген к советской власти лоялен, к бунту никого не сподвигал, зерно из хранилища беднякам раздал. Вот так вот!

Марфа приложила к губам палец, задумалась. Силантьев посмотрел в её сторону и произнес:

– А вы, Марфа Петровна, чего тут делаете? Шли бы вы домой, да передавайте привет от моей матушки. Идите-идите, чтобы я вас больше здесь не видел.

Марфа вздрогнула, натянула на лоб платок, резко развернулась и пошла быстрым шагом в сторону своего дома.

Глава 19

Глава 19. Первые шаги.

Снова этот сон. И снова идет она вдоль болота, слышит за спиной неприятный лязг зубов, потом душераздирающий крик и хохот. Марфа не оборачивается, она знает, что это ведьма. По коже пробегают мурашки, от мокрых босых ног поднимается холод. Она пытается бежать, но ноги её как будто не слушаются. Она чувствует, как свистит ветер над её головой, как бьют жесткие прутья метлы по её голове, по лицу. Марфа хочет кричать, но не получается. Смех, снова этот омерзительный смех ведьмы, он будоражит и трясет вокруг воздух. "Какая же ты гадина! Мерзкая тварь!": думала во сне Марфа. Смех над её головой и новые удары по голове, по бокам, по спине. Впереди вдруг что-то замаячило, как будто чей-то силуэт и послышался знакомый голос. " Марфа, одень кольцо!".

Открыв глаза, Марфа вскочила с постели и бросилась к печурке и, нашарив там тряпку с кольцом, прижала его к груди и выдохнула. "А ведь это был Ершихин голос во сне": подумала она. Марфа села на скамейку возле печи, прислушалась. В избе стояла тишина, только тараканы за печкой тихо шумели, а за окном звонко капала весенняя капель. Наступал новый день.

Уже не ложась обратно, Марфа тихонечко зажгла керосинку, занялась домашними делами, поставила самовар, затопила остывшую за ночь печь. За работой лишние мысли сами собой, куда-то улетучивались, исчезали, а как только за окном забрезжил рассвет, то и вовсе стали легче.

Стали вставать со своих постелей и остальные домашние, лениво волоча свои ноги к умывальнику, зевая. Николай Феофанович первым делом подошел к иконам и стал тихонечко молится, а больная Евдоксия, молча, смотрела на него, сидя на кровати, сверля своего мужа тяжелым взглядом. Закончив молиться, Николай Феофанович перекрестился и повернул свою седую голову к жене:

– Смотришь-смотришь, глазами всего буравишь. Чего сказать то хотела, старая?

– Э-э-э, ну тебя! – махнула на него рукой Евдоксия,– Фиска, подняться с постели мне помоги!

Анфиса лениво подошла к бабке, обула её босые холодные ступни в чуни и помогла встать.

– До стола доведи, хоть в окошко посмотрю, что на свете делается, – проскрипела Евдоксия.

Николай Феофанович догадался о своей промашке, матюгнулся про себя и вышел в сени. Анфиса же, проводив и усадив бабку за стол, стала поспешно разливать чай из самовара. Все в этом доме смешалось и переменилось. Шаталась власть Николая Феофановича, не был он теперь тут авторитетом. Евдоксия смотрела в окно, кого то, как будто выглядывала, часто вздыхала, а потом произнесла:

– Кругом все перевернулось. Как голодный зверь, что сам себя пожирает – вот такая сейчас жизнь настала.

– Что ты, бабушка! Наладиться все! – успокаивала её Фиска,– Я в школу пойду, выучусь, бумагу нужную получу, а там считай грамотную, куда хошь возьмут. Заработаю нам на хлеб и на спички!

– Ой, головушка твоя бедовая. Ходила ты же две зимы в школу. Аль всё позабыла?

– И толку от неё? Бумагу то мне не выдали, третью зиму вы меня не отпустили. А теперь все по бумажкам смотрят. Ан если нет её, значит и не было такого!

– Да зачем девкам грамота? Чего это несет тебя? Вон твоя грамота! – и обвела рукой избу,– Обучайся с рассвета до заката!

– А я, может, учителкой стать хочу или еще кем! Не хочу в грязи ковыряться!

– Эка барыня выросла!

– Я вон в клубе газеты читать пробую, и ничего, получается, только все там непонятливое, как будто не по-нашему…

– Учителки все ровно одиношные, как прокаженные. А все горе от их ума!

– Да откуда вам знать, бабушка?

– Была одна у нас учителка. Молодая приехала, а сколько работала, столько одиношная и была. Никто её в жены не хотел. Толк от неё в хозяйстве? Она все в книжках своих, а хозяйство кто вести будет? Не-е-ет, дорогая, подрастешь и замуж выдадим, чтоб, как все.

Анфиса надула губы:

– Не пойду замуж! Чего я там забыла? Говорю же, грамотной хочу стать. Работать хочу с бумажками! Чтоб чистая одежда, а не подол в навозе!

Евдоксия неожиданно скрипуче рассмеялась, что было редким явлением:

– Ох, горюшко, ты, горе! И в кого ты такая, упрямая? Отец то твой, завроде теленка был. В мать если только, да и та не сильна характером была…

Анфиса вовсе обижено сложила руки на груди и отвернулась от бабки. Евдоксия внимательно на неё посмотрела и сказала:

– Не время сейчас по школам мотаться, Фиса. Хозяйство в упадке у нас, а тут еще весна. Готовиться к посевной надо. Ну, какая сейчас грамота? Работы невпроворот.

Анфиса молча встала из-за стола и ушла за печку, откуда послышалось тихое рыдание девочки. Евдоксия вздохнула и снова отвернулась к окну, разглядывая веселых воробьев на деревьях.

В это время комиссия забирали из холодной в город Черненкова. Вокруг дома бабы Веры стоял народ, провожал глазами бывшего старосту, а на подтаявшем мокром снегу стояла на коленях его полная жена и умоляла народ защитить мужа от несправедливости. Рядом с ней стоял пятилетний сын и десятилетняя дочь, упустив глаза на землю, а где то позади толпы, прятался старший сын старосты от первого брака, стараясь не обращать на себя лишнее внимание.

– Люди добрые, да за что! За что он страдает?! – кричала, стоя на коленях, Аграфена,– Все легкие застудил! Кровью харкает! А им все мало, иродам! Дальше добивать везут! Да разве мало он вам добра сделал? Сколько раз семенами вас спасал? Сколько раз хлеба отпускал? Да разве можно так, люди честные?! Да пожалейте вы хоть деток моих, ласточки мои добрые! Да за что грех вам такой на душу тяжелый брать?! Да посмотрите на небо! Даже тучи сгустились над вашими головами! Бога гневайте! Ведь покарает вас, ироды!

Староста пробуравил глазами жену, потом посмотрел на толпу и произнес:

– Зря меня подозревают, люди добрые. Никого я не жег. И в голове такой мысли не держал никогда. А кто это сделал, уже давно ускакал восвояси!

Зверев стоял прямо позади его и тыкнул стволом револьвера прямо ему в спину:

– Иди – иди. В городе без соплей разберутся. Вон и Рябухина уже ведут. Вот вся компания и в сборе.

По улице вели впереди себя связанного по рукам, Рябухина. Он был взлохмачен, как воробей, полушубок на нём был распахнут, на лице в кровь был разбит нос. За ним бежала жена и дети с криками и слезами, часто спотыкаясь о грязные комья снега.

– А что до Легаева, так мы еще до него доберемся. Уж будь спокоен,– прошипел Зверев за спиной и снова подтолкнул Черненкова к телеге.

Впрочем, Черненкова это сейчас не сильно беспокоило. Здоровье его в холодной ухудшилось, появился назойливый кашель, боль в груди. Хоть и передали ему теплую одежду и одеяло, и ел он горячее от жены, да видимо не спасло все это. А что Легаев? Сбежал тот с семьей с Воскресенского, а куда неизвестно. Ищи в поле ветер – не найдешь! Жену и детей только жалко. Если выгонят их из дому, куда им податься? Ох, не зря он ту женщину видел возле своего дома! Не зря! Стояла эта смерть его видимо.

В толпе он вдруг заметил Марфу Малову, что стояла, скрестив руки на груди, на лице её отражался испуг и недоумение. Вышла Марфа за ворота на шум, да голоса людей привели её сюда, даже платок завязать на голове забыла. Черненков, зачем то улыбнулся ей и подмигнул, а потом сел в телегу. Марфа покачала головой, развернулась и пошла обратно в сторону своего дома.

Уже немного не доходя дома, с другой стороны улицы на неё неожиданно налетел Завалихин, чуть не сшиб её с ног. Схватив женщину за рукав, задыхаясь, громко спросил:

– Уже погнали в город?

– Ох, дурень, чуть родимец не пришиб! Да везут уже, везут!

Он отпустил её рукав и махнул рукой:

– Э-э-х, не успел!

И побежал в сторону холодной, размахивая узелком в руке. Марфа постояла какое-то время, посмотрела ему вслед, а потом быстро пошла к себе домой.

День быстро летел, подходил вечер. В доме Маловых решили не обсуждать арест старосты и Рябухина и, завершив домашние дела, стали готовиться ко сну. Только в голове у Марфы все крутились мысли, жалость к старосте комом стояла в горле и хотела выплеснуться слезами. И кто там разберет: кто прав, кто виноват? Все и, правда перемешалось, перевернулось вокруг. Перед сном, после ужина, Марфа тихонечко достала кольцо и, одев его на палец, легла спать. Сначала она все ворочалась в постели, искала удобное положение, а потом провалилась в глубокий сон. Снова ей снилось болото, снова дикий смех, где то над её головой. Марфа осмотрелась во сне. Стояла осень, какая бывает в конце октября. Шумел лес за болотом, какая-то птица с криком пролетела недалеко. Снова смех и Марфа подняла глаза на небо, чтобы высмотреть ведьму. Небо стояло в тучах, что быстро пролетали над головой. Казалось, вот-вот начнется дождь. Шея Марфы разболелась от напряжения, но услышав снова дикий хохот и смех, она не смела опустить голову, все вглядывалась свинцовое небо. Вдруг со стороны леса показалось, что что-то мельтешит между деревьями. Марфа пригляделась и обомлела – эта была ведьма в ступе! Та кружила возле леса, хохотала, но не смела приблизиться к ней, как в прошлых снах. Марфа, почему то разозлилась и быстрым шагом пошла в ту сторону, не опуская из виду ведьму. Снова хохот, а потом дикий визг и ступа рванула вверх над деревьями, а потом так же резко опустилась в гущу деревьев и скрылась там. Марфа шла вперед, почти не моргая, часто дыша. Она её, почему то сейчас не боялась. Лес был все ближе и ближе. Вдруг со стороны болота она услышала:

– Марфа!

Марфа сначала не обратила внимание, но голос послышался снова:

– Марфа!

Женщина встала, обернулась на голос и обомлела. На неё из болота смотрела молодая девушка в красном сарафане и в красном платке на голове, стоявшая по колено в воде.

– Марфа! Не ходи! Не ходи туда!– почти не открывая рта, предупреждала та.

– А ты еще кто?– спросила во сне Марфа утопленницу.

Та грустно улыбнулась:

– Она тебя заманит и сделает своей рабой.

– Я её не боюсь! – уверенно произнесла Марфа и вдруг сама испугалась своих слов.

Утопленница посмотрела ей прямо в глаза:

– Все её бояться…

– А я нет! Она еще за Ершиху ответит! Людей на неё стравила, гадина! Я её достану из её логова и проучу!

Со стороны леса затрясся воздух и послышался дикий смех. Марфа поежилась:

– Не запугаешь! – крикнула она ведьме.

Утопленница испуганно попятилась в болото, утопая в нем все глубже и глубже, а Марфа пошла вперед к лесу, откуда слышался хохот ведьмы. Вокруг неё неожиданно опустился туман, и он все становился гуще и гуще. Холод накрыл Марфу с головой, руки и лицо покрылись испариной, но она все равно уверенно шла к лесу и вот, а когда осталось до него несколько метров, туман совсем стал непроницаем. Ничего не видя впереди себя, даже рук своих не видя, Марфа вдруг почувствовала страх.

– Гадина! Колдуешь все! – отчаянно крикнула Марфа.

В какой-то момент стало казаться Марфе, что и не туман это вовсе, а неведомое существо, что ласкает её шею и обвивает её, как змей и начинает сдавливать тихонько, не давая сделать полный вдох. Марфа запаниковала, а потом вдруг вспомнила – она же во сне! Сделав шаг вперед в неведомое, потом еще один, а за ним еще и еще и вот она уже спотыкнулась о корень невидимого дерева. Свалившись на землю, она тихонько встала и вошла в лес. Туман стал рассеиваться, а вокруг стояла гробовая тишина. Марфа медленно стала пробираться между голыми деревьями, с редкой серой листвой, вглядываясь и вслушиваясь. Ни смеха, ни хохота, ни визга – ничего. Марфа все шла и шла, часто спотыкаясь о корни, и вот впереди уже виднеются старые надгробия разоренного кладбища. Марфа тут и встала. Через ступни чувствовала она, как земля под ней ходуном ходит, как будто мертвецы наружу просятся.

– А ведь вы её слуги! Её рабы! – произнесла вслух Марфа и медленно пошла вперед,– Не дает она вам покоя и после смерти. Истомились вы, покой хотите. Так восстаньте против неё! Скиньте свои оковы! Помогите мне!

Еще пуще заходила земля под ногами, волнами, будто море, изошлось. Марфа отскочила к дереву, обняла его ствол руками:

– Ох, матушка-земля, помоги мне! Не дай погибнуть от рук ведьмы и её приспешников! Защите ты меня от злых её чар!

Из земли в двух метрах показалась костлявая рука, потом вторая. Послышался кругом скрежет и лязг, и волчий вой, откуда-то донесся.

– Матушка-земля, не бросай своё дитя! Помоги победить нечистую силу! Разрушь злые чары ведьмы!

Марфа все крепче прижималась к дереву и хотела даже от страха закрыть глаза, как налетел неожиданно ветер с дождем и накрыл все кладбище крупными каплями. Послышался истошный вопль со всем сторон, что аж уши заложило. Обратно в землю полезли мертвецы, заскулили, где то волки. Марфа отпустила дерево, прошла немного вперед, огляделась:

– Помоги мне, матушка-земля, одолеть злую ведьму! Не бросай свое дитя! Дай мне одолеть нечистую силу, что забирает невинные души к себе на услужение!

Дождь неожиданно прекратился, ветер стих. Вокруг стояла тишина, и земля теперь не дрожала. Марфа пошла вперед за кладбище. Ей казалось, что позади неё кто-то есть, смотрит за ней, но угрозы от этого существа не чувствовала. Обернуться она не посмела, а ноги сами несли её вперед. И вот кладбище уже позади, а вокруг тишина, надо головой лишь тяжелые черные тучи. Марфа шла все быстрее и быстрее, пока не увидела впереди дом. Простой дом, какие стоят везде в Серапионове. Вокруг дома бревенчатый забор, на столбах забора лошадиный череп, на воротах – песий. Марфа подошла к воротам, присмотрелась ко двору. Там, где был дровняк, лежала гора человеческих черепов и других костей. " Вот о чем рассказывала бабка Ершихи!": вспомнила Марфа.

– Ведьма! Выходи! Не прячься, гадина! – крикнула она смело.

В ответ лишь тишина. Марфа еще раз внимательно оглядела двор и пошла к воротам. И только она сделала шаг за ворота, как всё тут же разом переменилось и стояла она уже не во дворе ведьминого дома, а у своего дома в Гнилухе. И стояла ночь и дул холодный ветер, а там, в окне её дома, виднелся теплый слабый огонек от лучины. Такая печаль, такая грусть накрыла разом Марфу, что ноги так и просились войти туда, вот только что-то все-таки её останавливает. "Уловка это, не иначе. Колдовство": подумала во сне Марфа. А ветер все усиливается, и снег вокруг лезет прямо в глаза, руки и ноги коченеют. Марфа, не смотря на холод, все смотрит в окно и, кажется ей, что слышит она оттуда родные голоса: матери, отца и её самой.

– Матушка… батюшка… – вслух произнесла Марфа и сделала шаг вперед, а по щеке уже бегут слезы, застывая на морозе у подбородка и больно тянут кожу.

Марфа сжала кулаки:

– Не обманешь, ведьма. Не мой это дом и нет там никого! – разозлилась она,– А, ну, хватит со мной играться! Не испугаешь меня своим колдовством!

А вокруг уже началась пурга, и дом за белой пеленой совсем не видно и вокруг только шум ветра и ничего. Марфа стоит на месте, и что делать дальше, не знает. "Да как же проснуться! Ведь во сне я!": думала она.

– Я тебя не боюсь! Не морочь мне голову своими чарами!– выкрикнула снова она.

Все вокруг вдруг утихло, переменилось, и вот стояла она теперь на большом пшеничном поле, а вокруг солнечно, трещат кузнечики и жарко печет голову солнце. Стоит Марфа посреди поля, оглядывается, никого рядом не видит.

– Что же ты, ведьма, все колдуешь, а сама ко мне не выйдешь? Боишься меня? – спросила громко Марфа.

Только никто ей не ответил, и ходила Марфа по полю совсем одна, и не видно было ему ни конца, ни края. Казалось ей, что попала она в ловушку ведьмы и бродить ей вечно по этому полю и не вернуться обратно к сыну ей никогда. Ходила она по полю, кричала проклятия ведьме, но ничего не менялось. И только когда солнце стало заходить за горизонт, почувствовала Марфа, что вокруг все быстро темнеет и меняется погода кругом. Снег повалил, ветер снова завыл и бьет он больно по лицу, что приходиться руками закрываться. И, казалось, не будет этому конца. Но что-то вдруг больно дернуло её за плечо и выкрикнуло за спиной:

– Марфа! Проснись!

Марфа открыла глаза и уставилась в потолок. По щекам лились слезы, и она стала быстро их вытирать тыльной стороной ладони. Потом привстала на локтях, осмотрелась – еще все спали, хотя за окном уже краснела полоска рассвета.

– Ох, матушки, заспалась! – ругнула себя Марфа и вскочила с постели.

Зажгла быстро керосинку, затопила печь, поставила самовар. Накинув на себя старый полушубок, надев на ноги разбитые старые валенки, выбежала с ведром помоев из дома в хлев. Не успела она опрокинуть в корыто поросятам помои, как послышалось отчетливо с улицы:

– Пиу-пиу…

– Траррррам…

От этих звуков у Марфы ведро выпало из рук. Расплескав помои на себя и дощатый пол, бросилась она из хлева на улицу за ворота. По дороге на коне мимо их дома проскакал Завалихин, а за ним Абрашкин Семен. Пронеслись мимо, как вихрь, и даже Марфу не заметили. Снова громкие звуки, грохот, послышалась брань из-за угла соседского дома:

– Мать их перемать! В село вошли! А ну бей их, ребятки! Гони офицерьё!

Марфа стояла на месте, как вкопанная, ничего не понимая. Смотрела по сторонам, не обращая внимания на холод и мокрый подол юбки от помоев, что уже застывал на морозе. Вот ведь погода, ночью капало, а сейчас снова мороз ударил. Не весна, а черти что! Да о чем же она думает? Стрельба вокруг, суета! Марфа кинулась к воротам и, влетев в калитку, закрыла её за собой на крючок. На крыльце дома уже стояли Никита и Николай Феофанович.

– Что случилось? Уж не немцы ли? – в недоумении спрашивал Никитка.

– Дурень! Какие у нас тут немцы? Свои взбесились! Вон как мечутся!– злобно ответил Николай Феофанович – В дом идите! Нечего тут стоять! Еще пулю схватите, не дай-то бог!

Марфа забежала в дом, скинула полушубок на пол и прильнула к окну, рассматривая улицу и угол соседского дома, откуда на полусогнутых крались трое мужиков. Среди них она узнала Мелехина и однорукого Ивана Савина. Третий был ей не известен. Снова звуки стрельбы, грохот разбитого окна у соседки, брань мужиков. Мимо дома пролетела телега с пулеметом, а на ней три парня и никого Марфа не узнала, не успела приметить: свои это или с соседней деревни.

– Ай, ты господи, чего делается!?– причитала, сидя на постели Евдоксия.

– Молись лучше, старая, чтоб грабить нас не пришли, – сказал ей Николай Феофанович, а сам встал у другого окна и смотрит за улицей.

Анфиса и Фотя в это время сидели на лавке у печи, прижавшись, испуганно друг к другу, а Федя, высунув голову из-за занавески, сидел на полатях и часто шмыгал носом. В избе была такая тишина, что можно было даже услышать частое дыхание друг друга. Снова звуки стрельбы, затарахтел пулемет, посыпались где то стекла.

– Ай, матушка родная, что твориться на белом свете! – заверещала Евдоксия и громко стала молиться на всю избу.

Марфа не отходила от окна, все смотрела, как мимо проносятся мужики с винтовками, слышала брань и ругань. Мимо их окна в другую сторону пронесся Денис Волков, кричал, что-то кому-то, и не разобрать. Длилось это час, а может два, а потом все разом стихло. Стали тогда выходить перепуганные сельчане из своих домов, разглядывать ущерб, расспрашивая друг друга. Вышла и Марфа. Навстречу на коне скакал Силантьев. Остановился у толпы, и, не слезая с коня, сообщил:

– Товарищи, сегодня была совершена неудачная попытка переворота власти! Со своевременной помощью из Скоморохова и Васильевского, врага погнали прочь! Будьте спокойны! Враги будут разбиты!

Толпа загалдела, зашушукала:

– А кто мне стекла в окна новые вставит?

– Мою лошадь со двора выкрали, ироды! Кто возместит?!

– Все ворота в решето!

– Не навоевались! И сюда свою войнушку притащили!

– Что-то на офицеров не были они похожи. Не наши ли? – вдруг послышался вопрос из толпы.

Силантьев внимательно оглядел толпу:

– Не всем, товарищи, нравиться, что мы теперь тут новая власть. Такие есть и у нас, в Серапионове. Хотят они вернуть все взад, чтоб, как прежде! Товарищи, не видитесь на их красивые речи! Наобещают они вам и хлеб пшеничный с маслом и рай небесный! Только за место этого хуже закабалят нас! Совсем не увидим света белого! Вон посмотрите!– он указал куда то в конец улицы,– С пулеметом притащились на нас! А мы его у них прихватизировали! Вот как! Наше теперьче оно!

Толпа заохала:

– Ироды!

– Чтоб им пусто было!

– Правильно, братцы! Бейте буржуя!

– Не нужны они нам теперче с их старой властью! Сами себе хозяевами будем!

Силантьев улыбнулся толпе:

– Вот и правильно, товарищи, сами мы себе товарищи! Нет больше власти над нами: ни у попов, ни у царей!

Марфа вышла вперед из толпы к всаднику:

– Поймали разбойников то?

– А вон, троих в телеге везут, еще пятерых на своих двоих на допрос ведут. А что, Марфа, видела кого-то еще?

– Что ты! Испугалась я шибко! А вдруг опять налетят? Уж как бы село не подожгли бы!

– Тяпун тебе на язык! Шла бы ты домой, от греха подальше!

– А ты не серчай на меня, мне есть за кого бояться.

– Расходитесь, товарищи! – деловито крикнул толпе Силантьев,– Мы работать будем, а вы сейчас мешайте! И ты, Марфа, в дом иди! Ходишь тут, языком лишнего мелешь…

Марфа обиженно отвернулась и медленно побрела в сторону дома. Мимо неё проехала телега с тремя трупами. Марфа присмотрелась и удивилась. Совсем она никого не узнала из троих и одеты они были в шинели с погонами, что видела она только в годы германской войны в городе. За телегой, привязанные шли пятеро раненых, среди них узнала она старшего сына старосты – семнадцатилетнего Артемия. Юноша пускал сопли, громко рыдал от страха и боли, плечо его было окровавлено. За ним плелся Абрашкин Семен, опустив голову, кривя губами, часто спотыкаясь об обледенелые комки грязи и снега.

– Матерь божья, что твориться… – произнесла вслух Марфа и перекрестилась,– Спаси и сохрани, спаси и сохрани…

Глава 20

Если бы не Степан Силантьев, то забрали бы белые власть в Серапионове уже вчера. В тот же день, когда в город забирали Черненкова и Рябухина, заметил он странное брожение в толпе и огоньки керосинок уже ночью в тех избах, что давно беспокоили его разум. Послал Степан ночью своих верных людей в Скоморохово и в Васильевское, оттуда уже приехали бывшие солдаты, такие же, как и он сам, такие же бедные, как мышь церковная. Не прогадал Степан. Рано утром началось наступление небольшого отряда, затарахтел пулемет, зашумели винтовки. Если бы не подкрепление, не видать бы было сейчас в Серапионове красного флага, и в холодной сидел бы он, Степан и все его товарищи. А что Удальцов? А тот уехал в город с арестантами и видимо решил выслужиться перед начальством, забыв, что за время сейчас. Так и думал Степан, что на Удальцова нельзя будет положиться! Карьерист он, да и только! Нет ему дела до простого человека!

– Да-а-а… времечко… – протянул Савин, закуривая своей целой рукой.

– Папиросы Удальцова куришь? – зло спросил его Силантьев.

– А чего добру пропадать?

– Верно, только брось ты все-таки. В зубах скрежет, как вспоминаю его!

– И то правда… Время выбрал он не подходящее…

– Как нарочно бросил! А я говорил, что надо власть брать в свои руки! А вы все – городского, да городского надо! Вот держите, распишитесь!

Прасковья стояла у окна, рассматривала голую рябину за окном. Силантьев бросил на неё суровый взгляд:

– Чего молчишь? Сказать нечего, Прасковья?

– А ты уже все сказал. Добавить нечего,– спокойно ответила женщина.

– Вот что, товарищи мои, так не пойдет!– он хлопнул ладонью по краю стола.

Прасковья обернулась, внимательно посмотрела на него, а Степан продолжил:

– Не серьезно к делу вы относитесь! Вчера мы могли с вами сложить свои головы, если бы вовремя не попросили помощи у соседей! А ведь за нашими спинами народ! Народ Серапионова! Что с ними бы было тогда? Не думали? Вот то-то же! Школа у нас работает черти как, сельсовет до сих пор официально нигде не разместился, комитеты свою работу не делают! Да что делается вообще? Скоро сеять, а у бедняка семян и тех нет. Так на что мы тогда тут? Власть мы или так – игрушка?

В комнате все молчали. Степан продолжил:

– Вчера погибли двое наших товарищей. Помощь семьям погибших – это наш священный долг. Понимаете вы это? Собрать крупу и муки для них надо немедленно! Еще трое ранены, им бы тоже, чем помочь стоило. А ты, Прасковья, чего с бабами не сдружилась? Сколько можно напоминать, что нужно с ними проводить беседы? Для красоты, что ли ты тут? Сама же рвалась баб изменить в корне!

– Чего их менять-то? Сами они все знают, только бояться, – пожала плечами Прасковья.

– Так на что ты нам? Ты пойми, борьба только началась, а не закончилась! В школу всего три девчонки ходят и то, только когда учитель за ними по домам зайдет и за руку в школу приведет. А то и эти не идут, потому что обуться не в чего. Разве это дело? А то, что Михеевская баба умерла? Истекла кровью! Да разве мне о таком бабьем тебе говорить, после чего она померла?! Тьфу, Прасковья, ведь четверо детей сиротинами остались!

– А я что могу тут сделать? – удивилась Прасковья – За неё родить или дитё её приютить? Так у меня свои имеються.

– А ежели беседы проводить, да оповещать бабий народ, чтоб к знахаркам и шарлатанкам не ходили? Да разве мы теперь их в беде оставим?! Вырастим! Не думала об этом? Не дошло?

– Ох, голова от тебя кругом, Степан. Все у тебя просто! И не лезь ты в бабий вопрос! Сами мы разберемся, без вас, мужиков!

Силантьев махнул на неё рукой:

– Не работайте, товарищи, все прохлаждайтесь. От того и власть наша шатается! Все, хватит! Сегодня же составляем четкий план! Домой никто не уходит, пока план не будет готов! А кто осмелиться ослушаться меня, то вон за дверь! Не держу!

Савин затушил папиросу о подошву своих старых изношенных сапог и спросил:

– О чем думать то будем, Степан? Вот ежели по материальному плану, так я и сейчас могу предложение внести.

– А, ну, внеси…

– Вот, первым делом надо об обувке бы подумать.

Все присутствующие в комнате загоготали, но Савин продолжил:

– Но-но, дослухайте! Вот вчера за беляками по селу бегал вроде и в сапогах, да вроде и босиком получается. Чиненные-перечиненные, а одеть больше и нече. Замены нету! И сколько нас таких? Во-о-т! Не порядок получается! А у кого то и валенки новые и калоши и сапоги новехонькие! Только и выбирай себе по погоде!

– Есть такое дело…– соглашался Мелехин.

– Забрать у этих лишнее и разделить!– решительно стукнул кулаком по столу Неволин.

– Ишь, все просто у вас…– не согласилась Прасковья.

– Ну, мы тебя поняли, Иван, – спокойно сказал Степан, а потом продолжил,– Еще какие предложения? Что насчет безлошадных? Много таких у нас в селе, знаю. А вот ежели по зажиточным посмотреть, то получается другая картина. Что думаете?

– Лишнее у тех отнять, да безлошадным по лошади раздать! – снова стукнул кулаком по столу Неволин.

– И то хорошая мысль, – согласился Степан и записал что-то на газетную бумагу карандашиком.

– Ты с обувкой тоже черкани слово,– напомнил Савин, заглядывая в бумагу, но собственно ничего не понимал, что там написано.

– Ну, с этим все понятно, – продолжал Степан,– А что делать с теми, у кого коровы нет? Вон, у Ляпунова двое детей померло за зиму, выкормить не смогли. И не только у Ляпуновых такая беда.

– Что делать? Отнять, у кого больше одной коровы и раздать тем, у кого её нет! Вот и все дела! – крикнул Мелехин.

– Землю, землю делить надо по-новому! Все богатеи себе землицу жирную забрали, а нам так, камни да глина! – выкрикнул Денис Волков.

– Семена бедноте раздать надо бы! И по домам пройтись, поискать и снять портреты царя да сжечь их к чертовой матери! – кричал Савин.

– Дома у бедняков совсем тесные! А вот у богатеев избы просторные, хоть по три семьи живи, все равно простор! – крикнул Мелехин.

– Бедноте бы в коммуну одну сойтись, так бы им легче стало. Каждый свое принесет, всего помаленьку и наберется. И семена и земля, и борона и плуги, все будет,– предложил Денис Волков.

Прасковья сжала губы и отвернулась к окну. Степан, заметив это, обратился к ней:

– А ты чего, Прасковья, не предлагаешь ничего? Не стесняйся, говори.

– Все предложили вроде…– сухо ответила она.

– И тебе добавить нечего?

– А чего добавить? Все у вас просто, как послушать, да только смутой пахнет, разорением. Брат на брата пойдет, обвинять друг друга будут. Этого хотите? А нет! – она резко развернулась ко всем лицом, – Власти хотите! Ради этого я к вам пришла? За справедливостью пришла я! Где она? В оружие? В крови? В боли? В страдании? Чего притихли? Про школу вот сегодня ты вспомнил, Степан. А знаешь ли ты, что её и топить нечем? А, знаешь ли, что вместо трех учителей у нас один и тот не шибко умный попался?! Все демагогию на уроках устраивает, а учить не учит! А то, что фельдшера у нас нет, это ты вспомнил? И зачем обувка ваша, семена и корова нужна, ежели дети на руках у матери сгорают от болезни? Ну, что, мужичье, молчите? Не интересно это вам? Великими делами не пахнет? Кого обыграть все хотите? Эх, зла на вас нет!

Прасковья снова отвернулась к окну и продолжила:

– Все бы вам воевать! Властвовать! А до баб, что остались вдовами да при малых детях, думали? Как им живется? О них думали? Или так они вам, сбоку припеку? А о тех детях погорельцев, думали? Как теперь им жить? Как быт свой налаживать? Э-эх, заседатели! О семье кузнеца тож забыли? А ведь кузня то сгорела тогда! Вот как весело живем мы! Ничего скоро в Серапионове не останется! Все разорите!

Все замолчали, за дверью послышались шаркающие шаги матери Степана. Силантьев не обратил на это внимание, встал из-за стола, подошел к Прасковье:

– А ведь ты права, Прасковья. О главном мы забыли, о простом. Но и ты пойми, пока враг дышит, не даст он простому народу с колен встать. Все будет бить нас обухом по голове. А о кузне ты молодец, что вспомнила. И, правда, товарищи, ведь беда. Кузница была у нас одна в Серапионове и кузнец был один, а теперь и того нет. Не набегаешься в Васильевское каждый раз. Да и про мельницу мы позабыли. Во власти Щелканова она сейчас и от него, от Петра Яковлевича, сейчас зависит, у кого будет мука, а у кого нет.

– Забрать у него мельницу! – крикнул Мелехин.

– Прихватизировать! – согласился Савин.

За дверью послышался неожиданно шум и грохот, ругнулась мать Силантьева, послышался визгливый голос Анфисы. Женщины ссорились. Степан пошел к двери, прислушался, потом вышел из комнаты. По кухне метались две женщины, роняя посуду, горшки, они хватали друг друга за юбки, за рукава, старались ухватиться за косы.

– Мама! Что вы творите!?– удивился Степан,– Анфиса! Стерва такая!

Он бросился к жене, схватил больно её за руку и встряхнув, толкнул её на пол. Анфиса падая, больно ударилась лбом о дощатый пол, заохала:

– Ох, убил, убил меня, дьявол, ох…

Мать Степана поправила на себе одежду, окинула невестку грозным взглядом, потом плюнув прямо на неё, сказала:

– Оборванка! Не лезь в мою посуду без спросу! Не для тебя копила, а для истиной жены моего сына! Проходимка! Все своими руками облапила! Да я лучше все перебью, чем позволю тебе своими лапищами!

– Мама, да что с вами? – Степан кинулся теперь к матери, пытался дотронуться до её плеча, но та скинула его ладонь – Ведь позорите меня! Обе! Товарищи услышат!

– Прогони ты её, сынок! Ведь вы не венчанные, значит и не женаты! Проходимка она! Грязная шалава! Вон сколько девок подросло, выбирай любую! Уж отец Гермоген и венчает, а там и внуков может еще увижу. Э-э-х, что же ты наделал, сынок? Что же ты наделал?

Мать села на скамейку и закрыв ладонями лицо, громко зарыдала. В это время с пола, шатаясь, поднялась Анфиса. Она посмотрела на свекровь, потом на мужа, и выбежала в сени, где осела на старый сундук, рыдала до тех пор, пока слезы не перестали литься. Степан же, махнув на обоих рукой, снова ушел в другую комнату, составлять план, стараясь не думать о семейных неурядицах.

А на улице мороз снова уступил весенней капели, и на дорогах невозможно стало ходить по этой мешанине из снега и грязи. Тут и там лужи, а под ним все еще лед. Воздух свеж, пахучий, солнце яркое, слепит больно глаза, а на деревьях громко чирикают от наслаждения воробьи. Кап-кап-кап, чик-чирик-чик-чирик… Детям совсем не мешает отсутствие нормальной обувки, повылезали все, бегают, играют на солнце, ломают тающие сосульки, облизывают, смеются. Дети уже и забыли, что было вчера и не досуг им взрослые думы и тяготы. Часто выходят из домов их матери и бабки с прутиком, пытаются загнать непосед в обратно избу, но те не слушаются и бегут в соседние дворы веселиться дальше.

Марфа тоже вышла за ворота, пытается загнать Федьку, а тот ей свой розовый язык показал и шмык за мальчишками за угол соседского дома. Марфа прутиком махает, ругает сына:

– Ах, я тебя, Федька! Вот вернешься, портки то я с тебя сниму! Отхожу по полной! Знать тогда будешь! Зла на тебя нет! Совсем мать не во что не ставишь!

На крыльцо вышла Евдоксия. Держась за резной столб, она подняла лицо к солнцу:

– Вот как весна сегодня разыгралась. Видимо зиме пришел окончательный конец, – произнесла Евдоксия,– А ты, Марфа, брось на внука ругаться. Пускай бегает. От судьбы не убережешь. Что начертано, то так и будет.

– Матушка, да если снова разбойники придут? Сердце мое не спокойно. Вон чего вчера делалось…

– А когда у матери сердце спокойное? Брось ты прут-то, сядь на лавку и сама отдохни. Смотри, как солнышко печет. Благодать.

– Ох, страшно мне. Все как в страшной сказке. Все неправильно.

Марфа бросила прут у ворот:

– Сердце все исходилось.

– Что на роду написано, то и будет исполнено. Ничего не поменяешь.

– Матушка, за что такая доля?

– Какая такая доля?

– Да вот такая. В постоянном сиротстве, да в страхе.

– Да ты оглянись, Марфа. Плохо, что ли ты живешь? Вот, староста наш, сытно жил, все имел. А теперь и его в кандалы и сына его загубили. А жена его то с детьми по свету видимо будут всю жизнь мотаться. Дом их теперь под энтот… ну этот… забыла… эх седая голова…подскажи…

– Сельсовет?

– Во-о… А ты говоришь! Это мне Сорока на хвосте вести принесла.

– Сорока-сорока…

– И та полезной птицей оказалась.

Марфа еще раз оглянулась, чтобы высмотреть сына, но не найдя его глазами, отчаянно вздохнула и вошла в дом. Сколько прошло время, пока она стряпала обед, Марфа не знает, до только, как села на лавку, чтобы передохнуть, услышала истошные крики с улицы:

– Люди добрые, помогите! Утащили! Дитё утащили! Лёшеньку утащили! Люди! Да что делается!? Средь белого дня детей малых крадут! Горе мне горе! А-а-а…

Марфа вскочила с лавки и в чем была, в том и вылетела из дома, успев только в калоши обуться. Выбежав за ворота, она присмотрелась и увидела, как мимо их дома плетется Кобылкина Ирина, вдова, у которой муж погиб в германскую. Она спотыкалась, ревела навзрыд, часто руки поднимала к небу, как будто прося его о помощи.

– За что? Куда утащили? Люди добрые, помогите! Средь белого дня дите утащили! Помогите, люди добрые!

Марфа подбежала к Ирине, схватила ту за руку, заглянула прямо ей в глаза:

– Ирина, посмотри на меня. Ну, посмотри же. Кто утащил? Когда? Куда?

Кобылкина уставилась на неё заплаканными глазами, она дрожала всем телом:

– Дьявол! Ей, богу, дьявол! Дьявол утащил!

– Да кто был это, Ирина?

– Вот как тебя видела! Ростом только выше, когти на руках, клыки торчат из пасти! Ей, богу! Все покрытое шерстью и копыта на ногах! Ох, горе мне! Горе! – она стала сползать на мокрый снег,– За грехи это мне… за грехи…

– Ирина! Ирина! Да объясни ты толком!

Бабы с соседних домов стали сбегаться к ним, обступили полукругом, охают. Вдова Семеновна стала помогать Марфе поднимать Кобылкину с мокрого снега.

– Ох, ох… – охала Ирина, голова её беспомощно откидывалась назад,– Люди добрые… помогите… отыщите…

Вдвоем с Семеновной они помогли Ирине добраться до ближайшей скамейки, усадили её на неё, сели рядом.

– Ирина, да объясни ты толком то! – кричала Семеновна, – Куда Лёшенька твой делся?

– Ох… бабоньки… дьявол утащил его за грехи мои… ох, как жить теперь…– как будто задыхаясь, отвечала Ирина,– Как жить? Хоть топись!

– Да кто утащил то?!

– Ох… весь волосатый был, глаза огнем горят, скалился, рычал… ох… за что такое горе?!

– Да что причитать то?! Дура, искать надо!– Семеновна вскочила с лавки,– Бабы, помочь надо бы. Сама она ничо не может! Э-э-э… квелая! Пойдемте, бабы!

– А где искать то будем? – спросила Сорока.

– А мы разделимся. Мы вдвоем вверх по улице, вы вдвоем вниз по улице, остальные за село и на соседнюю улицу. Справитесь?

– Ишь, генеральша! – прыснула недовольно молодуха Аксинья.

– Не время характер показывать! Давайте, бабы, искать! – твердо попросила Семеновна,– Может, догоним еще похитителя!

Марфа сидела рядом с Ириной, держала её руку, чувствовала, как та дрожит всем телом.

– Ириночка, да скажи ты мне правду,– ласково просила Марфа,– Что случилось то? Как это произошло?

Ирина уставилась на снег, не моргая, задумалась, прекратив лить слезы:

– Это мне за грехи мои… за грехи…

– Ириночка, ну скажи…

– Сама я согласилась, сама во всем виновата… – лепетала та.

– Да о чем же ты?

– Утопленницы все это… а я не смогла… испугалась… это они все… ох… за что? – она закрыла ладонями лицо и снова зарыдала.

По телу Марфы прошел холод, её как будто облили ледяной водой:

– Ириночка, ласточка моя, тебя о чем-то просили утопленницы? О чем же?

Кобылкина убрала от лица руки, подняла на Марфу заплаканные глаза и ответила:

– Они просили убить ведьму. Но что я могу? Я просто человек! Я не смогла! Не смогла!

Марфа резко встала с лавки:

– Строговские утопленницы?

– Они самые! Стервы! А-а-а....– она снова уткнулась лицом в свои ладони,– Лёшенька мой, прости меня… Зачем мне жить теперь? Зачем? Утоплюсь! Утоплюсь!

– Господи…

Марфа развернулась от скамейки и пошла в сторону дома. Войдя в избу, она быстро накинула на себя полушубок, завязала на голове теплый платок и переобулась в валенки. Выйдя из дома, пошла быстрым шагом в сторону Строговского болота, сжимая в кармане кольцо. Ничего не замечая вокруг себя, она шла по наезженной колее от проезжающих телег, иногда поднимая глаза на небо, где ослепительно светило весеннее солнце. Марфа уже подходила к поляне, где летом она собирала землянику, как заметила возле леса темную высокую фигуру. Она остановилась, пригляделась и ахнула. Это был не человек, а волосатое чудовище, что в своих длинных руках тащило годовалого ребенка. Марфа быстро надела кольцо на палец и побежала прямо на заснеженную поляну, утопая в снегу по колено. Она не видела уже ничего, кроме этого чудовища, не чувствовала страха. Поднимая ноги, застревая валенками в снегу, задыхаясь от натуги, она старалась не упускать из виду чудовища. Смотрела ему в спину, проклиная про себя стороговских утопленниц, и ругала себя за глупость, что когда то поверила им и тоже согласилась, как Кобылкина, на ту сделку. Какая же она глупая! И о чем только она думала!? О чем?!

Чудовище уже пропало за деревьями, а Марфа все еще преодолевала поляну и казалось что не будет этому ни конца ни края. Силы уже заканчивались, дыхание сбилось, в валенках уже таял снег, и ноги начинали коченеть.

– Ух, не сдамся! – вслух отчаянно крикнула Марфа,– Не сдамся! Мать – сыра земля, помоги ты мне! На тебя только и надеюсь!

Задыхаясь от усилий, Марфа смотрела в ту точку, где скрылось чудовище с ребенком. Она сжала кулаки и шептала:

– Помоги ты мне, земля родная, не дай сгубить невинное дитя. Помоги мне. Дай ты мне успеть сберечь его от злой силы. Не дай сгубить нечисти невинное дитя… Помоги, земля родная…

Шепча мольбу, не отрывая взгляда от леса, Марфа и сама не заметила, как дошла до первых голых деревьев. Ухватившись за ствол, она перевела дух и пошла дальше. Впереди слышался лишь скрип, гул ветра и тихое-тихое перешептывание.

– Идет…

– Идет…

– Идет…

– Идет…

– Зачем?

– Зачем?

– Зачем?

– Зачем?

Марфа старалась не обращать внимание на странные голоса, она шла в сторону болота, цепляясь за ветки деревьев, потому что силы все быстрее и быстрее покидали её. Хотелось жутко остановиться и сесть прямо на снег и сидеть, так вечность, не двигаясь.

– Ух, колдовство все это! – отчаянно крикнула Марфа,– Не пройдет со мной больше такое! Не дождетесь! Мать – сыра земля, помоги мне устоять против нечестивых! Защити свое дитя! Помоги мне!

Снова голоса, снова шепот, скрип деревьев. Марфа шаталась от усталости, хваталась за ветки, пока лес не стал редеть, а впереди она увидела знакомую женскую фигуру. Девушка стояла к ней лицом, одетая по-летнему, в сорочку, глаза её были как у рыбы, пусты и мертвы, рот её растянулся в недоброй улыбке.

– Марфа…

– Марфа…

– Марфа…

– Марфа…

Зашептались голоса кругом. Марфа встала на месте, пригляделась. Позади девушки стояло чудовище, спиной к ней, оно не двигалось, как будто ожидало команды.

– Ну вот, я и пришла,– выдавила из себя Марфа,– Отдавайте ребенка! Немедленно!

Утопленница склонила голову в бок и заговорила:

– Уходи, Марфа. Уходи.

– И не подумаю! Отдай ребенка! Он у бабы той единственный! Двоих она уже схоронила, а вы и последнего забирайте! Вы мертвые, он вам ни к чему!

– Клятву она нарушила, за то и забираем. И тебе урок на будущее. Уходи, Марфа, уходи. Не отдадим ребенка. Наш он теперь.

– А ты меня не гони! Не ты меня сюда пригнала, не тебе и гнать! А, ну, ребенка отдай! Мало душ вы сгубили? Еще и невинное дитя решили погубить!? А, ну, кому говорю, отдай его!

Утопленница стояла, молча, и улыбалась. Марфа сделала шаг вперед:

– Уж, не с ведьмой ли вы заодно? А? Слуги её, так это я знаю! Да рабы ли? Не сами ли вы к ней в услуженье попросились? Отвечай!

Из-за спины утопленницы вышли еще две утопленницы и уставились на Марфу, а та продолжила:

– И не смотрите на меня! Я вас не боюсь! Отбоялась! Ребенка отдайте и баста!

Еще одна женская фигура вышла из-за спины утопленницы. Это была старше всех с длинной косой ниже пояса. Она протянула руку вперед и заговорила:

– Вот как бывает. За чужое дитя готова в пекло лезть. А о своем вспомнила? – она опустила руку и продолжила, – Где он бегает? Не в опасности ли он? А если снова нападут на село? Не убьют ли? Не покалечат? А может и вовсе провалиться в колодец или под лед, а там уже не поймать в реке, унесет его тело далеко-далеко и не увидать и тела тебе.

– Замолчи! Замолчи! – крикнула Марфа.

– А если хворь поймает? Сгорит за ночь и похоронишь ты его на погосте и ходить тебе до скончании лет своих и лить свои горькие слезы на его могилке…

– Замолчи! Замолчи!– Марфа упала на колени, – Не трогай ты моего сына! Не тебе о нем говорить! Не запугаешь!

– Эх, Марфа, ошиблись мы в тебе, разочаровала…

– Прислужницы ведьмы! Ребенка отдайте! Не уйду без него! Мать – сыра земля, помоги своему дитя противостоять нечестивой силе. Не дай этим прислужницам сгубить невинное дитя! Матушка-земля, защити от злых чар! Помоги мне!

Улыбка с лица утопленниц сошла вдруг с лица, они как будто прислушались. Марфа, пошатываясь, встала с колен:

– Отдайте мне ребенка, и я уйду…

Утопленницы смотрели на неё не моргая. Марфа сделала шаг вперед и протянула руки:

– Отдайте ребенка, чего уж вам терять? Мертвым живые ни к чему. Отдайте ребенка.

Марфа сделала еще шаг, потом еще два и стояла уже прямо возле утопленниц:

– Матушка-земля защити меня от злых чар, от приспешников ведьмы, от колдовства их черного. Матушка-земля…

Земля под ногами сначала слабо задрожала, небо над головой потемнело и громко прогремел, как будто гром над лесом. Марфа от неожиданности вздрогнула:

– Матушка-земля, помоги своему дитя защититься от злых чар. Дай мне силы противостоять этому. Помоги мне спасти невинное дитя…

На лицах утопленниц заплясали будто тени, они сморщились, начали оглядываться. Чудовище позади их зарычало, развернулось и, бросив ребенка прямо с нег, пошло с ревом на Марфу.

Не успев понять, что произошло, Марфа с ужасом смотрела, как на неё несется чудовище. Всем телом он повалил её на снег и, придавив, стал душить её, не давая ни пошевелиться, ни воздуха вдохнуть. Про себя Марфа только и просила защиты то у Бога, то у матушки-земли.

Перед глазами уже все потемнело, как чудовище резко вскочило с неё и с воплем бросилось куда то вглубь болота, отмахиваясь от чего, как будто от невидимых пчел. Марфа перевернулась на живот, жадно хватала ртом воздух, пыталась отдышаться.

– Ох…

– Ах…

– За что…

– Не может быть…

Голоса за спиной Марфы вдруг стихли и послышался тихий плач ребенка. Марфа прямо на коленях поползла в сторону плача и как только оказалась возле Лёшеньки, раскрыла полушубок, схватила ребенка и прижала его к своему телу.

– Вот и все, Лёшенька. Вот и все… – шептала Марфа,– Матушка-земля нас спасла, матушка-земля…

Глава 21. Помощь.

Ирина крепко держала в своих руках Лёшеньку, грустно улыбаясь и изредка поднимая глаза на Марфу. Она целовала его лобик, щеки, всхлипывала, начинала петь колыбельную, но из-за слез дыхание перехватывало и она снова замолкала.

– Ирина, да что ты право, как над мертвым! – возмутилась Семеновна, – Живой же! Радуйся, дуреха!

Ирина смущенно улыбнулась и снова запела. Бабы, что собрались в её избе, с умилением смотрели на эту картину, сами начинали тихо подпевать.

Нелегко достался Ирине Лешенька, да еще и чуть не потеряла по своей глупости. Мужа её в том же году убили на войне, когда она понесла от другого человека. Тогда на неё все смотрели волком, обходили стороной, называли нехорошими словами, что и вслух повторить срамно. Были у неё две дочки тогда, красавицы, проказницы, но первая еще в шестнадцатом провалилась под лед и утонула, другая в семнадцатом сгорела за ночь от лихорадки. Остался у Ирины лишь Лёшенька, которого прижила от случайной встречи с городским мужчиной. И вроде связь случайная и имя она его не запомнила, да только все было по любви, как в сказке, а никак с мужем, коего навязали ей в свое время её родители. А все-таки сердце каждую ночь ноет, мается, исходиться оттого, что супруг её покоиться теперь на чужой земле и никогда не сядет вот тут на лавке, и не будет плести лапти и корзины для ярмарки, как делал это раньше и не запахнет дома его махоркой и мужским терпким потом. Да она даже вытерпела бы побои, лишь бы вернулся! Но чудо не случилось, а тут чуть и сына не потеряла. А ведь роды то были у неё сложные, до сих пор ей аукается, все нутро болит. Вот такая жизнь.

Семеновна смотрела на Ирину с ребенком добрыми глазами и приговаривала:

– Квелая ты квелая, а все-таки и тебя жалко. Береги ты сыночка то. Второго раза уже не будет. Вон оно, где его нашли.

Ирина подняла на неё заплаканные глаза:

– Спасибо вам, бабоньки. Век вашей доброты не забуду,– лепетала она,– Должница я ваша навеки.

– Травами отпои ты его, дуреха. Заморозился весь чай.

– Все сделаю, все сделаю, – повторяла Ирина, не своя глаз с Лёшенки,– Должница я ваша… навеки…

Вдова Семеновна встала с лавки, за ней и другие бабы.

– Ну, пойдем, бабоньки. Не будем мешать. А ты, Ирина, за ребенком лучше следи. В дом посторонних не пускай. Ну, с Богом!

Женщина перекрестила воздух и вышла из избы, за ней вышли и остальные, оставив Ирину и Марфу одних. Ирина пела тихо колыбельную, качая ребенка, видимо не заметив, что с ней кто-то еще остался.

– Ирина, травы то есть какие? Давай запарю для Лёшеньки,– тихо подала голос Марфа.

Ирина вздрогнула, подняла глаза на женщину и ответила:

– На печке, за шторкой под потолком висят. Разберешься?

– Разберусь.

Марфа медленно встала, стараясь не шуметь лишний раз. Забравшись на печь, она оглядела скудный набор трав, выбрала наиболее знакомые ей и подходящие для ребенка и, оторвав нужные, так же осторожно спустилась на пол. Сама печь была остывшая, еле теплая, её было необходимо снова затопить.

– В сенях щепа лежит, дров мало…, – тихо произнесла Ирина.

– Как же ты печь топишь?

– Кизяк в сенях в корзине лежит, – ответила Ирина, немного покраснев,– Люди добрые дали. У меня то: ни козы, ни коровы. На птице одной и живу, а если та издохнет, то и мне и Лёшенки окончательный придет конец. Вот так и живу.

Марфа отчаянно вздохнула и вышла в сени. Найдя в полутьме корзину по запаху, она занесла её в избу.

– Порося был у меня, – продолжила Ирина,– Да съела я его еще до Рождества. Уж больно голодно мне стало. Все косточки берегу в подполе, чтоб хоть обсосать их, когда щи готовлю. А как жить то дальше, Марфа? За что мне такая жизнь? Картошки и той не остается, крупы только в той миске и осталось. Птицу кормить то будет нечем. Вот и согласилась я помочь утопленницам. Уж больно обещали они мне жениха богатого, что жить я стану, как барыня, в шелках ходить буду, а Лёшенька мой барчонком станет. Ох, дура я дура…

– Теперь уж что об этом? – разжигая огонь в печи, ответила Марфа,– Жив и ладно.

– Должница я твоя…

– Полно, за сыном лучше присматривай.

– Ох, если б не война, жив был бы мой муженек, не жила бы я вот так, как проклятая…

– Уж не вернуть из могилы, чего об этом?

– Хорошо тебе, живешь у свекра со свекровью, как за каменной стеной. А я? Муж мой сиротиной еще в детстве остался, мои померли до войны еще, сестра только осталась в Васильевском, да ей не до меня. У неё муж без обоих ног вернулся, свекруха злая, как собака, да детей с пятак. Вот и живу я тут, как на острове одиноком и нет дела до меня никому.

– Жалеешь себя больно, Ирина. О сыне теперь думай, он твоя забота, твоя опора в будущем. А уж если совсем невмоготу, почему к Степану Силантьеву не пошла? Уж новая власть обещала помочь беднякам.

– Стыдно было…

– Чего стыдного? Или тебя за ручку привести?

– А может и за ручку, раз я такая беспомощная… Ох, ты прости меня, Марфа, не со зла…

– Ну чего уж, мне не трудно. Завтра тебя и поведу. Не перегадаешь?

Ирина всхлипнула, потом шмыгнула носом и тихо ответила:

– Нет…

– Вот и славу Богу…

Уже придя поздно вечером домой, Марфа неловко оправдывалась перед свекром и свекровью, невнятно пыталась объяснить, что делала весь день, зачем помогала найти чужого ребенка, зачем с Ириной весь вечер сидела в её избе.

– О своем сыне лучше б так думала. Кинулась искать кобылкиного выродка. Тьфу! Срамота! – ворчала Евдоксия, сидя на краю кровати,– Бог хотел наказать её за грехи, а ты помешала! Зачем? На себя её грехи возьмешь?

– Зачем же вы так, матушка? Ребенок же, не кукла, – опустив глаза в пол, оправдывалась Марфа.

– Выродок это, а не ребенок!

Громко вздохнул Николай Феофанович, стоя у окна:

– Не надо так, жена. Дети по божьей милости даются, а ты так о нем. Грешно!

– Ишь как заговорил! – возмутилась Евдоксия.

– Помолчи! А ты, Марфа, меньше о других думай. Сын у тебя, да трое больших. Всем твоя забота и внимание нужно, а ты на других его сегодня истратила. Семья – это первое, что должно стоять на очереди, а уж потом и другим помочь можно. Думать надо! Стреляли только на днях, а ты тут одна по полям бегаешь чужих детей ищешь! Не хорошо это! Целый день истратила на чужих! Эта Кобылкина того не стоит, да и сын её долго не проживет. Ради чего спасала? Смерть отсрочила? Так кто тебе за это спасибо скажет? Мало бед на нашу семью выпало, так и ты тут еще добавляешь!

Он отвернулся к окну и стал всматриваться в темноту, как будто ища там ответы. Марфа топталась посреди избы и искоса посмотрела на его спину:

– Виновата перед вами и перед сыном. Признаю. Но помочь то человеку можно было, вот и помогла. Чего теперь об этом? Все уж позади…

– Ох, за что? – вздохнула Евдоксия,– Хоть отхлестай ты её что ли, муж. Чего несет то? Чужих выродков спасает. Да за что мне это? Да его при рождении задушить надо было, а она его бегает, спасает. Чтоб пусто ему было и Кобылкиной этой…

– Взбеленилась? – резко повернулся к ней лицом Николай Феофанович,– Ты чего на дитё озлилась? Белены объелась?

– А ты на меня не кричи! – гаркнула Евдоксия и подалась корпусом вперед,– Я знаю, чего говорю! А тебе то что? Не мило? Ишь, какой защитничек! Не от тебя ли Кобылкина народила?! Не твой ли выродок?

Николай Феофанович весь побелел и сделал два шага вперед, но сравнявшись с Марфой вдруг остановился:

– Больна ты, жена! Больна! Горячка у тебя! Ей богу, горячка! Уж чего бы не было, но такое придумать! В больницу бы тебя! Чтоб вылечили тебя от дурости твоей! Жаль, времена другие, все больницы ранеными забиты. Я бы тебя упек, ей богу, упек!

– Ах, вот, как ты заговорил! Умру уж скоро, поэтому и скажу тебе, миленок мой! Не любила я тебя никогда! Никогда! Слышишь? Все знаю про тебя! И про детей твоих знаю! Уж наплачешься ты после моей смерти!

– Дура! – он махнул на неё рукой,– И толку говорить с тобой нет! Все об одном! И дети чужие тебе уже помешали! Одним словом – баба, есть баба. Все одним местом думаешь!

– Ах, вот оно как! А ты-то у нас все головой значит думаешь? А кругом одни дураки значит? – Евдоксия попыталась встать с кровати, но её тело задрожало и она снова села на место,– Уж бог все видит! Уж он-то тебя осудит по делам твоим!

– Всех нас божий суд ждет…

– Только тебя в раю том не ждут, грешникам там места нет!

– Ишь, заговорила, будто сам отец Алексий с того света вернулся,– он ухмыльнулся, – Не пугай меня судом божиим! Я-то жизнь повидал, а вот ты! Ты о своих поступках подумай! Может и тебе, в том раю места тоже нет!

Он резко развернулся на пятках и вышел из избы. Марфа так и стояла посередине, смотря в закрытую дверь. Евдоксия громко вздохнула:

– Бесы это крутят… Лампадку зажги, Марфа. Молиться буду.

На следующий день, после того, как все позавтракали, Марфа незаметно шмыгнула за ворота и пошла в сторону Кобылкиного дома. Прямо у ворот её встретила Ирина с ребенком на руках. Она грустно улыбнулась и произнесла:

– Не перегадала. Жду вот с Алёшей.

Они шли, молча, до дома Силантьева, возле которого стояла телега, нагруженная сеном. Рядом курил цигарку дед Гаврила и, щурясь, смотрел на ясное весеннее небо.

– Здравствуй, дед Гаврила,– поздоровалась с ним Марфа,– Откуда сено?

Старик повернул к ней голову, улыбнулся:

– Доброго денечка, дочки. Вот, как бедняку выдали для козы моей.

– Вот оно что. Значит, помогают беднякам?

– Если хорошо попросить, то чего не помогут то?

– Сам-то Степан дома?

– А где ему быть? Тута-тута… А ты чего это пришла? Вродь, живешь не худо…

Марфа поправила платок на голове и ответила:

– Не за себя пришла просить, дед Гаврила.

– А-а-а… вот оно что. Ну, с богом, дочки. Ступайте, а то собирался, вроде, куда-то он.

Марфа тихонечко потянула за рукав Ирину и вошла в калитку в воротах. На крыльце женщин встретила Анфиса, что стряхивала половик и пыль с него летела в разные стороны. Она зыркнула злыми глазами на них и спросила:

– Чего пришли? Своих мужиков, что ли мало? На чужих пришли глазеть?

– Да бог с тобой, Анфиса,– ответила ей Марфа,– По делу мы к Степану пришли. Дома он?

– А тебе-то чего? Шла бы к себе от греха подальше…

Ирина сделала шаг вперед, крепко прижимая сына к груди:

– Ты, Анфиса, не сердись. Мы и, правда, по делу. Дома супруг-то твой?

– Пол марать вы пришли. Только протерла после заседателей, чтоб им провалиться,– она сплюнула в сторону,– Ну, чего встали? Входите, пока можно!

– Спасибо-спасибо, Анфисушка… – пробормотала тихо Ирина и шмыгнула за дверь, а за ней следом и Марфа.

В избе вкусно пахло свежеиспеченным хлебом и кашей. Степана застали за столом. Он задумчиво ел прямо из чугунка пшенную кашу вприкуску с хлебом, а рядом лежал карандаш и клочок бумаги, от которого не отводил глаз и думал о чем то, думал. Степан и не сразу заметил женщин, покряхтел, как старый дед, потом откашлялся прямо в кулак. Марфа замялась на пороге, но собравшись с мыслями, произнесла:

– Доброго дня, Степан…

Степан резко повернул к ним голову и удивленно уставился на женщин:

– Доброго-доброго… Марфа Петровна… Ирина …,– он встал из-за стола,– Проходите, садитесь за стол…

Марфа стянула с головы платок и заговорила:

– По делу мы к тебе, Степан. Ты уж выслушай. Не за себя буду просить, за Ирину. Сам ты знаешь, нет у неё никого, кроме сына малолетнего, да и хозяйство в упадке… Вот…

– Так-так, продолжай…

– Ох, стыдоба-то, какая…– заохала Ирина и села с ребенком на руках на лавку у порога.

– Ничего-ничего, потерпи, Ирина, – успокоила её Марфа,– Ирина-то получается бедняк, что ни есть – бедняк. А ваша власть, таким как она, помочь обещала.

– Не ваша, а наша… – поправил её Степан,– Только мы не волшебники, Марфа. Чем помочь-то хоть?

– Так этим… ну хоть мукой или крупой, дров бы… Ох…– она платком протерла лоб от проступившегося пота, – Жарко у вас…

– Жена топит, как не в себя…– он покряхтел, – Что ж, получается, ты, за Ирину просишь? А сама чего? Не из бедной семьи вроде…

– А я чего? Чего я там имею? Нет там ничего моего.

– Может и так. Но и у нас ничего нет.

– А деду Гавриле все-таки сено дал!

– Сено это Черненкова. Своего то у меня с гулькин нос.

– Значит, деду Гавриле можно помочь, а бабе с ребенком кукиш?

– Марфа Петровна…

– Вот она справедливость значит, какая! Ну, спасибо, Степан, удружил! Помог так помог!

– Да чем помогу то я? – возмутился Степан и сел обратно за стол,– Такие дела не я один решаю. Потолковать тут надо.

Марфа прошла к столу и, упершись ладонями о край, произнесла:

– Пока вы толковать будете, дите с Ириной от голода помрут. Чего решать? Крупы дайте, да муки, чтобы до травы первой дотянули. Много ли надо? Дров бы хоть чуток, чтоб до тепла не околели. Ведь муж её на войне воевал! Погиб!

– И что? Дите то её…

– А ты "но" не вставляй, Степан! Раз вы власть тут теперь, так и решай, как помочь таким, как Ирина! Вот как я думаю! Слышала, артель открыть хотите? Так туда и устройте её! Она баба работящая, не ленивая.

– Голова от тебя разболелась, Марфа. Хуже Мелехина кричишь. Ты хоть присядь что ли.

Марфа послушно села рядом:

– Ну, чего решил?

– Ишь, какая быстрая. Говорю же тебе, не я один это решать должен. Вот соберем собрание, на нем и разберем вашу проблему. Поняла ты меня, Марфа?

– А я понятливая. Только веры что-то нет уже. Крутишь что-то ты, Степан. Ой, крутишь.

– И вообще, Марфа, по бабьему вопросу к Прасковье Григорьевне Маловой обращайтесь. Она-то уж и вынесет на повестку дня ваше дело. Там и решим.

– По бабьему значит? Вот как ты это назвал? А к тебе-то по какому тогда вопросу обращаться?

Степан было рот только открыть, но Марфа резко его оборвала и продолжила:

– Совесть ты растерял, Степан! Бабе с ребенком помочь не можешь! Как мужик бы пришел, так бы решил, а как баба-то это не к нему! Вот оно как тут у тебя!

– Ты давай не забывайся, Марфа! Я тебе еще не в чем не отказал! Это раз!– он резко встал из-за стола и вышел на середину комнаты,– Не сметь, так со мной разговаривать! Я тебе кто? Брат? Сват? Муж? Это два! Смотрю, смелая стала, только не туда свою смелость тратишь! Ох, не туда!

Марфа встала из-за стола, выпрямилась:

– Ну, уж простите, Степан Федорович, за резкость мою. К тебе шла за помощью, а получила пощечину. Вот какая она твоя новая власть. Учту, запомню.

– Да не ершись ты! Не отказал я еще в помощи. Объясняю тебе, в какой раз. Надо это на собрании проговорить. Не одна Ирина нуждается, есть и без неё бедняки куда хуже. Тут с умом надо, а не наскоком. Обсудим все и поможем, чем сможем. А ты на меня сразу, как собака, лаешься! Не хорошо, Марфа. Вон и дите напугала…

Алёша громко всхлипнул и расплакался. Ирина стала качать его, виновато посматривая на Степана:

– Тш-шшш, тш-шшш… Ох, прости меня Господи, пропащую…Тш-шшшш…тш-шшшш…

Степан вздохнул:

– Сейчас могу только крупы немного дать, а про остальное, как и говорил, решим на собрании. Ну, что, ты на меня так смотришь, Марфа?

Марфа отвела глаза:

– Вот и порешали, Степан Федорович.

– Да ты не ершись, Марфа…

– Петровна…,– она быстро пошла к выходу.

– Крупу то возьмите! Марфа!

– Не мне, Ирине дайте,– не оборачиваясь, произнесла Марфа и вышла из избы, чуть не сбив на пороге Анфису.

– Взбесилась, баба…,– он почесал затылок,– Анфиса! Подь сюды! Крупы чуть отсыпь Ирине. Да не смотри ты на меня так! Делай, что тебе велено!

Марфа уже вышла за ворота, стояла, часто дышала, ждала Ирину. Та вышла скоро с маленьким мешочком с крупой.

– Вот, что дали,– она слабо улыбнулась Марфе,– Спасибо тебе, Марфа Петровна.

– Да было бы за что. Ты домой ступай, Ирина, а я к Прасковье Григорьевне схожу.

– Да что ты. Право, но зачем?

– По уму, так по уму. Ступай-ступай.

Шлепая по мокрому снегу, вдыхая весенние запахи, в котором было все: от запаха навоза до запаха сена, Марфа шла к дому Прасковьи. Обидели её слова Степана, задели за живое. Хотелось ей теперь назло все сделать.

Прасковья гостей не ожидала, убиралась с дочерьми в избе, полы мыла, пыль протирала, меняла занавески. Когда заскрипела дверь, она лениво обернулась и произнесла:

– По мокрому не ходите, обувку на пороге снимайте.

Марфа встала как вкопанная на пороге:

– А я к тебе, Прасковья Григорьевна.

Прасковья выпрямилась, поставила руки на бока:

– Ну, уж понятно, что ко мне. Чего пришла? Опять по просьбе старого?

– От Степана Федоровича я. Велел к тебе.

– Вот оно как. Ну, проходи. Обувку только сними. Не украдем.

Марфа, разувшись, прошла на цыпочках по сухому и, оказавшись у Прасковьи, произнесла:

– За Ирину Кобылкину пришла просить.

Прасковья опустила руки и, указав на сундук, велела сесть:

– Присядь. В ногах правды нет.

Марфа послушно села на сундук, и, расправив юбку, продолжила:

– Ходила я с ней сегодня к Степану Федоровичу просить для неё помощи. Нет у неё ни крупы, ни муки, дров осталось, может на неделю. Умрет она с ребенком либо от холода, либо от голода. Вот просила о помощи для неё.

– Вот оно что.

– Так он все о собрании и говорил, мол, сам такое не решает. А потом и вовсе сказал, что по бабьему вопросу – это к тебе. Вот я и пришла.

– А чего Кобылкина сама не пришла?

– Домой я её отправила, Лёшенька её уж больно разревелся. Да на что она тут нам? Сама её знаешь, толком и сказать ничего не может. Вот за неё я пришла. Уж помоги, Прасковья. Сама знаешь, не выживут они. Ей бы до первой травы продержаться.

– Не одна она такая в Серапионове.

– Да что ж делать то?

– Собрание сегодня будет, вот и вынесу на повестку дня этот вопрос.

– Опять вы про это собрание. Что же это такое?

– А ты то, что предлагаешь? Власть новая, а проблемы старые. Не все сразу. Решим мы эту проблему. Дай только срок.

– Что же, получается зря я пришла?

– Вот придумала. Чего зря то? Никто еще тебе не отказывал! Будем решать этот вопрос!

Марфа вздохнула:

– Знаю, почему вы её не любите. Да только чего, если подумать, взъелись то? Ребенок не краденный, её родной. А то, что не от мужа, так в чем её вина? Уж не нам её судить за это. Сколько мужиков в войну погибло, а мы все с друг дружкой воюем. А нам бы сейчас наоборот, сплотиться, помочь друг дружке. Мы-то ладно, детям то нашим еще жить и жить.

– Ну, развела демагогию! Сказала я тебе, поставлю этот вопрос на собрании. А если не веришь, так сама к нам и приходи. В семь вечера приходи в избу Степана. Слышишь? Придешь?

– А вот и приду.

– Ну, смотри. Ждать буду. А что до Кобылкиной, то мне и дела нет, от кого она народила сына. Я такое сама не люблю. Бабу осудить любой может, а помочь, так рядом никого.

Марфа встала с сундука, а Прасковья протянула ей руку:

– Ну, товарищ Малова, буду ждать тебя сегодня на собрании в семь вечера. Не опаздывай,– и крепко пожала Марфе ладонь.

Глава 22. Спиридон.

Смрадно было на собрании, гулко и накурено. Все кричали, перебивали друг друга, махали руками и стучали кулаками по столу. Марфа сидела в уголке комнаты, поглядывая на всех диким зверем. Не так она себе это представляла. Степан все слушал, записывал карандашиком на газетной бумаге, редко вставлял свое слово. Сегодня много говорила Прасковья, возмущенная, возбужденная, она пыталась всем доказать свою правоту.

–… и борьбе тогда нашей настанет конец, если бедняку не помочь уже сейчас, товарищи, а не когда рак на горе свиснет! Вот вам случай, так держитесь за это! Помогите бабам с ребятишками! – распиналась она, навалившись руками о спинку стула.

– Одним поможешь, так и другие захотят, возмущаться будут… – задумчиво произнес Савин.

– Тут по уму надо, чтоб без лишних волнений,– заявил Мелехин.

– Я вам список на завтра приготовлю, а вы опять думать будете. Так это не пойдет. Ну, чего молчишь, Степан? Надумал чего? – сев на стул, спросила Прасковья.

Степан отложил карандаш, задумчиво посмотрел на свои руки и ответил:

– Думать надо. Наскоком не решить такие дела. Одному помоги, так второй захочет. Вот, помог уже деду Гавриле, так брожения сразу пошли, возмущения. Вот и помоги тут. Нет, думать надо, думать.

– Да и Кобылкина, к примеру, не старая баба, руки-ноги имеются. Чего со стариком её сравнивать? – спросил Мелехин.

– И что же ты предлагаешь? – уточнил Степан.

– Неправильно рассуждаем мы, товарищи, неправильно. Помочь надо тем, кто потом и нам поможет в трудную минуту. А чем поможет все та же Кобылкина? Слезами?

Со стула резко встала Прасковья:

– Ах, вот оно что! Вот как вы рассуждаете?! Степан, и ты с этим согласен?

Силантьев почесал карандашом у себя за ухом и ответил:

– Правильные рассуждения. Наша власть еще не крепка, шатается, так сказать. Не помешают нам лишние голоса в такое время. А от Кобылкиной и толку нет. Сейчас поможем, потом снова ей помоги. Ну, куда это годиться? Нам мужик крепкий нужен, чтоб, так сказать, всегда мог помочь и нам. А от неё нам, какой толк? Нет, тут думать надо…

– Эх, Степан, все Удальцова хаял, а сам такой же стал! Все рассуждаешь, думаешь, а воз и ныне там! Эх, ты… – Прасковья махнула на него рукой и отошла к окну, и развернувшись к ним лицом, продолжила,– Всех, вас, матеря рожали, кормили, растили, а вы все туда же. Втоптали женщину-мать с ребенком в грязь. Чем хуже она других? Много ли ей надо? В амбаре у Черненкова и Рябухина и мука и крупа есть. Можно же немного бедной женщине дать? Давече тебе, Степан, Марфа Малова об артели толковала. Забыл уже? Можно было Кобылкину и туда пристроить, она баба работящая. От работы не откажется и прокормить себя с ребенком сможет. А об комунне чего все забыли? Уже неинтересно? А кричали так, обсуждали!

– Да что вы все с Кобылкиной этой прицепились?! – возмутился Степан,– Чего мы все эту особу мусолим? У нас на повестке дня и других проблем хватает!

Прасковья снова подошла к столу:

– А вот у вас всегда так, поговорить – это вы умеете, а как дело делать, так все выгоду ищете!

В углу комнаты скрипнул старенький стул. Марфа, не выдержав, встала с него, обвела всех серьезным взглядом:

– Полюбуйтесь-ка на них! И не стыдно, вам? – заговорила она,– Я-то думала, вы люди серьезные, а вы простые балаболки получается. Нет, с вами каши не сваришь. Пошла я, Прасковья. Слушать больше их не могу. Они и черту нас, баб, продадут ради своей выгоды. Тьфу! Противно на вас смотреть!

Марфа только шаг сделала, как её остановил громкий голос Степана:

– А ты на нас не плюйся! Ершистая больно стала! Ежели ничего не понимаешь, так сиди и помалкивай, а не характер свой показывай!

– А тут и грамоты не надо, чтоб понять, кто, о чем думает. Не о народе вы тут думаете, Степан.

– А о чем же?

– О себе ты в первую очередь думать, Степан!

– Вон, из моего дома! Вон! – неожиданно крикнул он.

Марфа подняла гордо подбородок вверх и ответила:

– А ты меня не гони, сама уйду, балаболка!

Марфа быстро вышла из комнаты, громко хлопнув за собой дверью. От грохота тело Прасковьи дернулась, как от удара. Она сурово посмотрела на Степана и сказала:

– И правда, балаболка ты и есть.

Степан стукнул карандашом об стол, сломав грифель, потом посмотрел на крошки графита, стряхнул их тыльной стороной ладони со стола и ответил:

– Больше посторонних на собрание не пускать. Баста!

Марфа же быстро шла домой, шлепая по мокрому снегу, перемешанного с грязью, навозом и сеном. Внутри все у неё бурлило, клокотало, как в вулкане. Слезы текли по щекам от обиды, застывая на вечернем морозе. Эх, зря она ушла! Надо было все высказать Степану! Теперь еще и дома, как девчонке, объясняться, зачем и куда она ходила. Что за жизнь у неё такая? Не себе она хозяйка, все другие ей указывают, тыкают, как щенка мордой.

Войдя в дом, застала свекра за вечерней молитвой. Николай Феофанович стоял на коленях перед иконами, читал молитву, размашисто крестился. На кровати сидела Евдоксия с закрытыми глазами раскачивалась взад-вперед, а на печке возился Федька. Заметив мать, он высунул русую голову из-за занавески, улыбнулся и стал поспешно спускаться на пол:

– Мама! Мамочка!

На голос внука обернулся Николай Феофанович, прервав молитву. Он встал с колен, серьезно посмотрел на Марфу:

– Чего рожа красная? Ревела что ли? Черти красные довели?

Марфа, прижимая сына к себе и поглаживая его мягкие волосы, ответила:

– Ох, батюшка, и не спрашивайте. Не ходила бы лучше…

– Говорил я тебе, бесы это! Бесы!

– Видимо так и есть…

Евдоксия открыла глаза, посмотрела на невестку:

– В печке картошка осталась. Садись, ужинай. Мы уже все поели.

– Ох, чего-то не хочется. А где Фиса, где Фотя?

– Фотя с Никиткой на вечерку сбегли, а Фиску к Семеновне послали за закваской. Уж хвалилась она давече, что больно хорош на ней хлеб получается.

Николай Феофанович сел грузно за стол, уставился, куда-то в стену:

– Табаком от тебя тянет. Одежу верхнюю в сенях оставь, чтоб изба не провоняла. Да помолись перед сном. Теперь только на бога и остается надеяться…

Марфа тихонько стянула с головы платок и села рядом на лавку:

– Ох, как же на сердце тяжело. Как будто что-то душит…

– Это все бесы крутят, – высказалась Евдоксия,– Помолись, и душа возрадуется.

Марфа тяжело вздохнула:

– Неправильно все это, неправильно…– тихо, себе под нос, пробормотала Марфа.

– Чего говоришь? – уточнила Евдоксия.

– Говорю, правильно, помолиться бы надо,– соврала Марфа и, встав со скамейки, стала раздеваться.

– Правильно-правильно,– согласилась Евдоксия и, закрыв глаза, снова стала раскачиваться.

Ужинать так Марфа и не стала. Дождавшись Фиску с закваской, она легла на постель, вертелась на ней, пыталась заснуть, но сон как специально не шел в возбужденную голову. И только ближе к утру провалилась она вдруг в странный сон. Сидела она за столом, а напротив неё силуэт мужской и почему то был в тени и не видно лица его. Сидели тихо, рядом никого, за окном как будто тепло, шумит только ветер в ветвях сирени. А Марфа все смотрит на силуэт, и понять хочет; кто это рядом с ней? Все смотрит, смотрит… Тут мужской силуэт приглушенно покашлял в кулак, кыркнул и руки положил на стол. Марфу тут как молнией шарахнуло; это же Спиридон!

– Ах… – вырвалось у неё во сне,– Спиридон…

Мужчина ничего не ответил, только кыркнул снова. Хоть и было его лицо в тени, но почему то Марфе показалось, что он недоволен, злой, что-то хочет ей сказать.

– Спиридон, ты же мертв… – тихо произнесла Марфа, – Нет тебя среди живых. Зачем пришел?

Мужчина снова откашлялся, как будто ему было сложно дышать, потом спокойно заговорил:

– На тебя посмотреть, на сына. Как Федька без меня?

– Скучает…

– А ты?

Марфа замолчала, ей стало дурно.

– Рада была, чай, когда узнала, что прибило на войне меня? – спросил Спиридон её.

– Что ты…

– Знаю, что рада была. И не скрывала. А я все видел. Все!

– Не виновата я перед тобой ни в чем. Не любила я тебя, да и ты меня тоже. А смерти я твоей не желала, не вини меня.

– А со дня смерти все-таки и слезинки за меня не проронила! – уже громко и зло высказал Спиридон.

Марфа поджала губы. По телу побежали мурашки, но обхватив себя руками, она ответила:

– Только в этом я и виновата. Не уронила, правда! Ну что ж поделать? Виновата ли я в том? А ты и сам не лучшим мужем был, чтобы плакать! Только из-за сына жаль тебя! Сын без отца растет – вот в чем беда! Каким он вырастет?

– Ишь, как змея стала, изворотливая… Думаешь, помер, так и не видит он значит ничего с того свету? А я вижу! Душу твою черную вижу! Все о себе думаешь, а не о сыне! Проклятая ты! Проклятая!

Марфа заморгала часто глазами:

– Не Спиридон ты… Не Спиридон…

– А кто ж я? Ишь, изворотливая! Виновата, значит, так согласись с этим! Меня-то не вернуть, так ты сына нашего хоть не сгуби! Доиграешься с ведьмой!

– Ах, откуда ты…?

– Прав был отец. Дура ты! Помешанная!

– Спиридон…

– Сына не сгуби, а сама хоть в петлю лезь!

– Спиридон…

– Кому ты нужна, кроме моей семьи?! Хоть чуточку благодарности за оказанную услугу, что из обслуги твоей тетки тебя вытащили! Обули, одели, кров дали! Нет в тебе благодарности! Слабая твоя черная душенка! Прогнившая! Кошка ты дранная! Баба гулящая!

– Не говорил так со мной никогда Спиридон! Уходи! Не Спиридон ты! – Марфа вскочила с места и сделала шаг к мужскому силуэту,– Слуга ты ведьмина! Уходи! Прочь!

– Вот как на тебя правда действует! Жжет правда то?

– Во сне я! Потому и не боюсь тебя! Уж и через Спиридона на меня давите! Не трожьте мужа моего покойного! Хот и не любила я его, но трогать его, покойного, не дам! Не заслужил он, чтобы слуги ведьмины память о нем осквернили! Он героем погиб! Он отец моего сына!

– Кошка дранная! Ворона перекошенная! Курица одноногая! Кобыла недобитая!

– А, ну, брысь из моего дома, нечисть! – Марфа кинулась к печи, схватила кочергу и бросилась на мужской силуэт,– А, ну, уходи сейчас же! Кому сказала!

Силуэт быстро стал проясняться и так же быстро меняться. Вместо человеческой головы, стала вырисовываться мохнатая козлиная морда, красные глаза горели огнем на ней и клыки, как сабли, торчали из-за мясистого темного рта. Существо прорычало, а когда Марфа с размаху ударила его кочергой, вскочило с места и на четвереньках вскарабкалось на потолок. Марфа стала размахивать кочергой, стараясь задеть существо и ударить больнее.

– Ах, ты, нечисть! Тварь рогатая! Убирайся из моего дома! И ведьме передай, чтоб не пугала меня! Не пройдет со мной такие фокусы! А, ну, вон отсюда!

Существо металось по потолку, по стенам, стараясь увернуться от ударов кочергой и вскоре оказавшись у двери, выскочило через неё и с визгами кинулось на улицу, убегая прочь в сторону болота.

Марфа неожиданно проснулась от сильного стука. Она открыла глаза, уставилась в потолок, но стук повторился и, встав с постели, Марфа прошла на цыпочках к двери. Дверь в избу оказалась открытой, как и дверь на улицу, что хлопала от ветра. Накинув на плечи платок и, засунув босые ноги в калоши, она вышла тихонечко на крыльцо, осмотрелась, прислушалась. Стояло раннее утро, все кругом молчало, только петухи редко подавали голос на другом конце улицы, да весенний ветер носился по сонным дворам. Убедившись, что во дворе никого нет, Марфа вошла обратно, закрыв на крючок за собой дверь. " Странно. Бывает же чертовщина такая. Вроде и сон, а дверь открыта, как будто наяву все было": подумала женщина.

Весь день в голове Марфы крутился Спиридон. Жаль его было, хоть и мужем был никудышным, но был бы жив, пусть бы и ушел от нее или она от него, но было бы лучше, чем, как сейчас. А ведь и тела тогда его на поле боя не нашли и хоронить было нечего. Ах, Спиридон, Спиридон, может быть ты жив? Может, живешь с какой женщиной на далекой чужбине? Да уж лучше было бы так!

Евдоксия тоже была сама не своя с утра. Молчала, смотрела, куда-то в себя, не общалась ни с кем. Николай Феофанович было дело спросил её, куда дела его штопаную рубашку, но, не дождавшись ответа, махнул рукой и, одев, что попало, вышел из избы. Марфа не выдержав, села рядом со свекровью и спросила её:

– Что-то вы, матушка, сегодня особенно бледны. И не едите ничего. Не уж-то еще хуже стало?

Евдоксия молчала, а только смотрела куда-то в стену напротив, думала о чем то.

– Матушка, да скажите вы что-нибудь сегодня. Страшно за вас. Может квасу вам подать? А может щей? Вкусные сегодня щи получились. Сало еще осталось, может, его будете?

Евдоксия часто заморгала, на глазах появились слезы:

– Спиричка мой приснился. Сыночек, мой дорогой. За что мне такие мученья? Ах, Спиричка мой, лучше бы пятку косой тебе оттяпали, чем помер ты на чужой земле… Горе-горе…

По коже Марфе загулял холод. Она внимательно посмотрела на свекровь:

– И вам он тоже снился?

– Снился-снился… Вот тут за столом сидел. Улыбался мне, хорошие слова говорил. Про тебя много чего …

– Ах, вот оно что…

– Говорил, какая ты не благодарная… А ведь он прав. Во всем прав. Не оценила ты нашей щедрости, нашей доброты.

– Матушка…– Марфа хотела было дотронуться ладонью до руки свекрови, но та резко выдернула её.

– Не тронь меня, не благодарная! Смерти моему сыну желала! Получила, что хотела!? Довольна?!

– Что вы, матушка?

– Прочь с глаз моих! Делом займись, кошка дранная! Потаскуха! Помню я, как ты на Силантьева смотрела! Вон из дома! Скотиной займись, вошь подзаборная! Никакого толку от тебя, курица облезлая!

Марфа резко встала с кровати, на глазах появились слезы:

– Не Спиридон это был, матушка. Нечисть это, поссорить нас всех хочет.

– Прочь! Прочь! Прочь! – кричала во весь голос Евдоксия – Потаскуха! Ненавижу, дрянь такая!

Марфа резко развернулась и больше ничего не сказав, выскочила в сени, где полчаса ревела на лавке. Слезы лились рекой, обида захлестнула её разум до краев. Она не успевала вытирать с лица влагу, и она капала прямо на юбку, где расползалась мокрым пятном. Все в голове перепуталось, все стало ей не понятно. Как жить то ей теперь? И дома нет доверия и от людей тоже. Степан вчера её с собрания гнал, сегодня свекровь. Что же это такое? Как все исправить?

Немного успокоившись, Марфа вытерла лицо и вышла во двор. За воротами послышались ребячьи голоса – это Федька и двое соседских мальчишек играли на улице. Вот её единственное утешенье – её сын, Федюша. Марфа глубоко вдохнула весеннего воздуха и пошла в хлев, прибраться. За работой и жить легче и думается лучше. Время пролетит, и не заметишь, как наступит уже вечер, и кормить снова всех надо, корову подоить, тесто на завтра замесить. Все уже кажется не таким уж и серым, появляется какая-то надежда на лучшее.

Так и прошел день Марфы в заботах, в работе и снова наступила ночь. Снова она крутилась в постели, снова пыталась заснуть, а сон так и не шел. Захрапел Николай Феофанович в своей постели, засопел Никитка, Фиска пробурчала что то во сне, а Марфа все смотрела в потолок и вздыхала. Сколько так лежала, она и не знает, но только в какой-то момент послышался стук в окно, как будто кто-то камешек в него бросил. Женщина напряглась, прислушалась. Снова стукнуло в окно, и потом еще раз. Марфа тихонечко встала с постели, подошла к окну, осторожно стала всматриваться в темноту. Ничего и никого не заметив, хотела было снова лечь, но неожиданно снова послушался стук в окно. Марфа резко развернулась, снова прислушалась, потом быстро пошла к порогу, обулась в калоши и, накинув на себя старый полушубок, вышла из дома. Уже выйдя из сеней на крыльцо, она встала, как будто ожидая чего то.

– Марфа…

Послышался неожиданно знакомый голос за воротами. Марфу обдало всю жаром, и она как завороженная подошла к калитке и, отворив её, вышла за ворота. Прямо у скамейки стоял мужчина в военной форме, покуривая папироску, которая красным огоньком светилась в ночи в его руках. Марфа не могла поверить своим глазам, она шла к мужчине и, хотела было уже дотронуться, как увидела вместо лица одно сплошное красное месиво.

– Ах, Спиридонушка… – она прикрыла рот ладонями, – За что с тобой так?

– Не боись, женушка моя. Не больно мне давно. Не живой я.

– Как же так? Ведь не во сне я…

– Ты прости меня за все. Было дело, обижал. Ты уж не думай, что такой плохой был. Думал о тебе и о сыне там, на поле боя. К вам хотел, вот только видишь, как обернулось. Ты меня прости…

– Спиридон, что ты! Давно за все простила! Я и сама перед тобой виновата. Господи, за что же тебя так?! За что?

– Ты береги себя, сына нашего. Детей моих береги, родителей уважай. Я сюда больше не вернусь, я попрощаться пришел, чтобы между нами зла не осталось.

– Ах, как же я перед тобой виновата… – на глазах у Марфы проступили слезы,– Как я виновата. Прости ты меня…

Она осторожно дотронулась до его рукава в серой шинели:

– Господи, как же я виновата перед тобою. Я ведь и слезы не проронила после твоей смерти.

– Разве? Да ты посмотри, ты же плачешь, Марфа. Плачешь…

– Ох, как тяжело…

– Ты береги себя, Марфа. А мне пора, идти надо.

– Куда? Куда идти то надо, Спиридонушка?

– Туда. Один ухожу, вам со мной нельзя. Прощай…

Марфа отпустила его рукав, а мужчина, бросив окурок на землю, втоптал его каблуком и медленно развернувшись, пошел, куда-то вглубь улицы. Марфа не могла просто смотреть, она сначала шла медленно за ним, потом ускорила шаг, но как бы она быстро не шла, силуэт Спиридона все становился дальше и дальше и как будто растворялся в воздухе, пока окончательно не исчез и не оставил женщину одну посреди ночной улицы. В груди у Марфы все сжалось от жалости и горя, дышать стало сложно. Она развернулась и пошла обратно к своему дому, где дойдя до скамейки, села на неё и упустив голову на колени, зарыдала так, как плачут вдовы на похоронах. На голос вышла соседская собака, которую спустили на ночь с цепи. Почуяв видимо человеческое горе, рыжая собака медленно подошла к женщине и легла рядом, положив морду на её калоши. Заметив животное, Марфа подняла голову:

– Ах… как больно… как болит душа… – она наклонилась и осторожно погладила собаку по голове,– Как же жить теперь…

Она просидела так до самых первых петухов. Потом соседская собака, молча, встала и ушла обратно на свой двор, а Марфа, немного успокоившись, посмотрела на яркий полумесяц, потом подув на озябшие руки, пошла в дом, где, уже не ложась, занялась тихонечко домашними делами, стараясь отвлечь себя от той боли в груди, что как тисками сжимало её сердце.

Домашние перемен не заметили. Они так же как обычно, умылись, сели за стол, выпили чаю, а потом каждый занялся своими делами, оставив Марфу наедине с Евдоксией. Свекровь попросила помочь Фиску добраться ей до сундука, где она села и смотрела прямо на иконы.

– Матушка… – начала тихо Марфа,– Вы простите меня, если где то подвела вас. Но только знайте, я не думала о других мужчинах после смерти Спиридона. Так и знайте. И вас я уважаю. Уж где повела, так простите. Негоже нам ссориться. Неправильно это. Простите меня.

Евдоксия громко вздохнула и спросила:

– Чего всю ночь на улице ревела?

Марфа застыла на месте, но голос свекрови снова прогремел в избе:

– Язык что ли проглотила? Чего ревела то?

– Матушка… Матушка… Спиридон приходил… прощался… Господи, матушка… – Марфа бросилась к ногам свекрови,– Ах, матушка… Как я виновата перед ним… А он у меня просил прощения…

Евдоксия внимательно посмотрела на голову своей невестки, потом отвернулась:

– Дошло до тебя горе то. Вот оно что…

– Ах, как в груди болит… Да лучше бы безногий вернулся, но живой! Ох, как жить… как жить, матушка? Душа болит, сердце исходится. Дышать не могу!

– Терпи, голуба. Значит, душа не совсем прогнила у тебя. Свет, какой-то в тебе остался. Спиричка мой… То-то во сне его голос слышала… В церковь надо сходить. К отцу Гермогену меня свозите, а сама прощения у господа проси. Ну, не реви, слезами тут не поможешь. Вот на меня посмотри, и слез уже нету, все выплакала. Кому, говорю, не реви. Помолись лучше.

– Ох, матушка, почему же так больно…?

– Душа это твоя болит. Завсегда она болит, ежели не почернела до конца.

Марфа встала с колен и села рядом на сундук возле свекрови:

– Вы простите меня, матушка, простите.

– Бог простит, Марфа.

Глава 23. Мертвецы.

Тут и там еще кучками лежал снег, а солнце пекло так, что хотелось снять верхнюю одежду, но коварная весенняя погода быстро застудит и положит на печку нерадивого гуляку. Взрослые об этом знают и детей своих ругают, что выбегают в легкой рубашке.

– Ванька, негодник, а ну домой одеваться!

– Устин, исхлестаю проказника такого!

– Петька, а ну оденься по-человечьи!

Марфа выбивала половики у дома и одним глазом присматривала за сыном. Тот тоже все пытался скинуть с себя верхнюю одежу, но заметив суровый материн взгляд, бросал эту идею и продолжал бегать с соседскими мальчишками.

Жизнь в Серапионове снова возродилась и готовилась к пасхе. Мало кто до сих пор понимал, как жить по новому календарю и считали, что вот-вот скоро праздник и надо бы успеть дом привести в порядок, разобрать в сундуке залежавшиеся вещи, скотный двор прибрать, инструменты, плуги и бороны приготовить. Много было забот, особенно у женщин. Шел еще Великий пост и особо верующие старались его блюсти, и только бедняки не от веры постились, а от скудности еды в их доме. Каша да постные щи – вот и все, что они могли себе позволить, а иные уже и кашу не могли. Ребятишки бегали на реку ловить рыбу и с торжественной улыбкой несли еще живую плотву и подлещика домой, где исхудавшие матеря готовили ушицу с пшеном, чтобы как-нибудь накормить своих детей. Вот-вот пойдет молодая трава, тут и там на голой земле уже просматриваются зеленые пятна, тогда уж и легче всем станет.

На весеннее солнце вышла, уперевшись о палку, и Евдоксия. Медленно и осторожно она прошла на лавку у дома, села на неё и, закрыв глаза, подставила свое морщинистое лицо яркому, теплому солнцу. Любила она это время года, еще с детства любила. Замечтается, надумается всласть и жить станет как-то легче. Эх, прошла её молодость и не заметила! А ведь успела она раз или два на вечерки сходить, и песни под луной послушать успела, что пели молодицы майской ночью, скрываясь под сиренью со своими будущими мужьями. Эх, были те, кто вышел замуж по любви, ведь были… Ну что же она снова об этом? Зачем ей все это? Вот если бы сыночек объявился перед её смертью! Вот бы счастье тогда было! Эх, Терентий, где же ты, сынок? Евдоксия открыла глаза и отчаянно вздохнула. "Тереша, Тереша, где же тебя носит? Ведь чует мое сердце, жив ты, жив! Пришел бы, повидался. Эх, Тереша, с отцом разругался, а меня за что наказал? Ведь страдала за тебя, рожала, ночами не спала, когда ты огнем горел. Услышал бы ты мои молитвы, сыночек дорогой. Пришел бы, уважил старуху": и снова закрыв глаза, представила себе их встречу с Терентием, как пришел он поздно вечером в их дом, как обнял он её крепко-крепко, а за ним бы стояла молодица в платке держа за руку внука и внучку. Эх, вот если бы так и было…

– Евдоксия, чего не здороваешься. Кличу-кличу её, а она как камень…

Евдоксия лениво открыла глаза и посмотрела перед собой. Рядом с ней стояла вдова Семеновна, поставив руки на бока:

– Ну, здорово, говорю,– повторила она.

– Ну, здравствуй, Семеновна,– тихо ответила Евдоксия,– Ты рядышком присаживайся, может, покалякаем.

– Может, покалякаем, – и Семеновна проворно уселась рядышком, поправив юбку от складок,– Как поживаешь? Чего на улицу не выходишь? Монашкой что ли стала? Или еще чего?

– Бог с тобой, Семеновна. Ноги не держат, сердце болит. Ох, жить осталось мне немного.

– Ну, ты об этом рано. Смотрю, мужики то ваши навоз повезли на свой надел?

– Повезли. Да разве им втолдычишь. Говорю им, рано. Еще неизвестно чего новая власть придумает. А то завтра объявят, что и надел то не наш, и отдадут каким-нибудь пьяницам. Тьфу!

– И то верно. Это они сейчас могут.

– В страшное время живем, Семеновна. В страшное.

– И не говори. Вон, давече в Гнилухе, бабка, внучка и внук – все трое мертвые в избе. Соседка неладное заметила, видит четвертый день не выходят на улицу никто, ну пошла посмотреть. Заходит в избу, а там бабка на лавке лежит со свечой в руке, а ребятишки на печи в обнимку и все мертвые, холодные. Вот ведь ужас какой.

– Что ж это они? От голода или болезни?

– Да слух то ходит, что бабка все отравила. Голодали больно, кормить было нечем. Собаку тощую, что у них была и ту съели, а более ничего и не осталось. Вот какое время. А нам с тобой, Евдоксия, плакать на судьбу не хорошо. И на зуб положить еще есть чего и внуки сыты – здоровы.

Евдоксия вздохнула:

– Прибило меня горе, Семеновна, как камнем по голове приложило. И жить трудно и умирать вроде рано.

– А ты держись. Все плохое оно когда-нибудь закончиться, а там уж и жизнь другая будет. Лучшая. Вот только дожить до неё надо.

Обе женщины замолчали, уставившись на играющих ребятишек. Каждая думала о своем. На крыльце скрипнула доска – это Марфа спустилась с него и вышла за ворота. Видя Семеновну, она встала на месте и поздоровалась:

– Доброго денечка, Семеновна.

Семеновна повернула к ней голову и слабо улыбнулась:

– Доброго, Марфа. Куда помощниц своих дела? Все сама да сама.

– Да что вы! Заняты все. Фиса с Фотей на реку пошли белье полоскать. Они у нас работящие, грех жаловаться. Как вы то, Семеновна?

– Ну и Славу Богу,– и сделав паузу, продолжила,– А я потихоньку, Марфа. Давече к дочери ходила на внуков посмотреть. Ух, и проказники растут. Что Матвейка, что Матренка. Не поспеваешь за ними, все бегут куда-то, все хватают. Вот ведь бог наградил на старости лет погодками-внуками.

– Это награда за горе прошлое,– спокойно ответила Евдоксия.

– Ох, и, правда. Уж сколько мучилась моя доченька, сколько молила бога, чтоб ей детей дал. А тут счастье прямо перед войной. А Матвейка и вовсе родился, когда отца его уже на войне убило. Да бог видимо в беде не бросил. Живет уж с того года с вдовцом Андреем Трошкиным, венчались, все как положено. Живут прилично. У него у самого сын большенький в городе, где то работает. Нет да нет, гостинец кое-какой пришлет. То пару банок тушенки, то мешок сухарей. А нам все сгодиться. Нет, хорошо живем, жаловаться нечего.

– Хорошая ты бабка, Семеновна,– тихо похвалила Евдоксия,– Не то, что я. Бросила внуков то я. Не хожу к ним, гостинцев не ношу. Вот какая я стала плохая. Аж, тошно.

– Брось ты это, Евдоксия! Младенцев среди них нет. Сами бы дошли, не сломались бы!

– Да кто их отпустит ко мне? Прасковья? Так она змея подколодная! Настасья? Так она дура – дурой! Так рыдала, так рыдала на похоронах моего сыночка, а давеча, гляжу из окна, а она едет в телеге с Мелехиным, смеется, как девчонка на выданье. Тьфу! Противно! Да и внук то старшой, Федор, меня и видеть не хочет. Не признает! Да и Петр такой же! А как их мать ревела то, ревела… Вот оно как, Семеновна. Только и есть у меня четверо моих: Никитушка, Фисонька, Фотенька да Феденька-меньшой. Под крылом они нашим, да и растут ладные, пригожие. Только и молюсь каждый день за них. Бог внуками то наградил, да вот видишь, как бывает…

– Опять ты на судьбу ругаешься, Евдоксия,– заметила Семеновна.

– А всё почему так? Да потому что стыд потеряли! Раньше нас и не спрашивали, замуж отдали и живи как хошь с ним. А сейчас? Вон как стало! Спрашивают девку, уговаривают. Мол люб тебе он или не люб. Вон они: что Прасковья-змея, что Настасья!

– А ты так не говори. Жили мы с тобой с мужьями не в счастье. Чего тогда и другим того же желать? Прости меня, Господи, грешную ....

– А может мне обидно, Семеновна? Обидно до слез. Жизнь моя прошла, а счастья не видала! Где оно счастье то? Скажешь опять – во внуках. Да, они моя отдушина, но счастье то для меня – оно-то где?

– Не пойму я тебя, Евдоксия. Заблудилась ты совсем.

– И богу молюсь каждый день, а легче не становиться.

– Одними молитвами сыт не будешь,– заметила Семеновна.

– Не будешь,– согласилась Евдоксия,– Да видимо духом я стала слаба. Устала от жизни я, Семеновна. Видимо отжила свое.

Она подняла глаза на стоящую рядом Марфу:

– А ты чего стоишь? Иди занавески с печи сними. Их тоже простирать надо. Садовая твоя голова, забыла про них что ли?

Марфа встрепенулась:

– Я сейчас…

Семеновна проводила взглядом уходящую фигуру молодой женщины и произнесла:

– Молодая…

– Молодая-молодая, того и гляди снова замуж выскочит,– пробурчала Евдоксия.

– Не ласкова ты с ней стала. Раньше ты с ней по-другому вела.

– Нет сил, чтобы всех не обидеть.

– А ты все-таки подумай. В чем она виновата перед тобой?

– Ох, Семеновна…

– А ты подумай. Вот увидишь, не в чем. Ты уж свою злость не срывай на молодой, а замуж соберется – не останавливай. Ей жить еще, детей рожать, а не с вами, старыми, нянчиться.

Евдоксия глубоко вздохнула:

– Есть в твоих словах истина.

– Я тоже в свое время детей теряла. Не на войне конечно, а все же четверых похоронила. Тоже злилась на судьбу. Да разве легче от этого мне стало? Их не вернуть. Двоих младенцами еще похоронила, третьего семилеткой от болезни не спасла, а четвертый утонул, когда с гулянки ночью возвращался. И чего ему на реке тогда понадобилось… Горевала я, рыдала, злилась на всех, да не вернулся еще никто с того свету. Славу Богу, дочь у меня есть. Уж как её муженек мой не любил, все куском её обделял, одежу новую не давал, в лохмотья одевал, называл её подкидышем за то, что с рыжими волосами родилась. А она просто в бабку мою, в Авдотью, но разве мужику чего докажешь? Уж сколько раз он бил меня, на мороз с ней выгонял, а видишь, как получилось; его уж нет, а дочь моя есть и внуки от неё моё сердце радуют.

– Вот как бывает…

– Вот так, Евдоксия. Горе то у всех, да переживает его каждый по-разному. Но на близких горе свое вымещать не надо. Ты уж встряхнись, оглянись, доброе слово скажи и жить станет легче.

– Ах, Семеновна – Семеновна…

Посидели так две женщины еще с часок, поговорили о разном, и разошлись. Вечером Семеновна у себя в избе поужинала картошкой с маслом, выпила чаю, помолилась богу и легла в холодную постель. Заснула быстро, даже сон какой-то видела, пока сквозь этот сон голос знакомый не услышала:

– Мама – мамочка, мама-мамочка, я пришел…

Семеновна открыла глаза посреди ночи, прислушалась.

– Мама-мамочка, я пришел, встречай…

Семеновна вскочила с постели, подбежала к керосинке, которую зажгла еще перед сном, да затушить забыла. Схватив её, она осторожно пошла по избе в сторону двери.

– Мама – мамочка…

По телу Семеновны побежали мурашки, а сердце сжалось от жалости и от горя, по лицу уже потекли первые горькие слезы.

– Мама-мамочка, я пришел…

Семеновна стояла у двери и тихонько стала её отворять. Сразу за ней показался знакомый силуэт, от которого у женщины чуть не случился обморок:

– Сынок… Андрюшенька…

На неё смотрел мокрый с головы до ног молодой шестнадцатилетний парень. Он был бледен, худ и весь дрожал от холода.

– Мама-мамочка, пусти погреться, замерз.

– Сыночек, как же так? Как же так?

Семеновна стала терять сознание и, схватившись за дверной косяк, она произнесла:

– Ты же утонул, сыночек. Утонул…

– Мама-мамочка, пусти погреться, замерзаю…

Семеновна отчаянно смотрела на умершего сына, понимая, что среди живых его быть не может, но материнское сердце так сжалось, что не смогла она прогнать его.

– Заходи, сыночек. Погрейся, милый мой…

На бледном, почти белом лице появилась странная злая улыбка. Он осторожно переступил порог, стараясь не задеть женщину, что почти сползла на пол от шока.

– Мама – мамочка, я так голоден…

Не успела Семеновна ничего понять, как "сынок" бросился на неё и, вцепившись зубами в её шею, стал рвать её кожу, причмокивать и рычать одновременно. От страха и шока женщина оцепенела и не смогла даже сопротивляться неведомому существу, а только окончательно сползла на пол и не чувствуя уже своего тела, стала ожидать свою смерть.

Два дня никто не выходил из дома Семеновны. Соседи зашушукались, решили её проведать. Может, заболела, Семеновна? Уж и дня не проходит, как она обычно по улице пройдет, со всеми поздоровается, а тут два дня и тишина. Собрались три соседки, и пошли к её дому.

– Вот странно, собака-то её не встречает… – сказала одна.

– Может, бегает где, весна же…– ответила другая.

Заходят в ворота и видят – на пороге собака мертвая лежит, вся в крови, как будто зверь неведомый её искусал до смерти.

– Матерь божья!– воскликнула третья.

Две других креститься стали.

– Семеновна! Семеновна! Семеновна! – стали тогда кликать женщину, но в ответ была только тишина.

– Ну, бабоньки, заходить надо. Может чего случилось…

Перешагнув собачий окровавленный труп, женщины осторожно стали входить в дом, а когда первая из них заметила на пороге лежащую в луже крови Семеновну, истошно закричала и, расталкивая двух других, выбежала из дома.

– Убили! Убили! Семеновну убили!

Услышав истошные бабьи крики, Марфа выбежала за ворота и быстро пошла к дому Семеновны. К ней на встречу бежала с перекошенным лицом Татьяна Савина.

– Татьянка, чего случилось-то? – спросила её Марфа, стараясь схватить тут за рукав.

– Убили! Семеновну убили! И кобеля её тоже убили!

– Ах… – Марфа прикрыла ладошкой рот,– Как же так?

– К председателю надо! Пускай убивца ищет! Вот беда то…– кричала другая, что тоже выбежала из дома Семеновны.

– Все вместе и идемте! – сказала третья,– Одну засмеет, а всем сразу уж точно поверит.

– Я с вами! – крикнула Марфа.

К этому времени в Серапионово вернулся Удальцов с уже не молодым в летах незнакомым мужчиной. Они поселились в доме Черненкова, и теперь там проводили собрания и другие мероприятия. Когда в дом ворвались четыре всполошенные женщины и друг друга перебивая, пытались ему что-то объяснить, Удальцов терпеливо слушал их, рассматривал, а потом стукнул кулаком по столу, крикнул:

– Тихо! Тихо, говорю!

Женщины разом замолчали, уставились на него большими от удивления глазами.

– Ну, одна кто-нибудь, объясните толком. Ну? Кто смелый?

Шаг вперед сделала Аглая и, поправив платок на голове, начала:

– Семеновна не выходила из дому. Пришли её проведать, а там… – с глаз тут же прыснули слезы, и она отвернула голову, сдавлено продолжила- Мертвая в крови… и кобель тоже мертв…

– Убили её! Убили! – крикнула Савина.

– Найдите убивца! Такую бабу угрохал! За что спрашивается? За что?! – кричала третья.

Удальцов схватил папиросу со стола, покрутил её в пальцах, потом снова бросил на стол:

– Макар, живо зови мужиков! Будем разбираться! Возможно это провокация белых!

Из тени угла комнаты вышел средних лет мужчина с толстыми губами и колючими серыми глазами. Он обвел всех присутствующих женщин пронзительным взглядом, остановился на Марфе:

– Провокации и предательство – это как раз по их части… – глухо произнес он и, пройдя мимо женщин, вышел из дома.

Неделю гудело Серапионово. Никто не мог поверить, что Семеновны больше нет. Дочь её с мужем и детьми приезжали, похоронили её, как следует, потом объявили, что после сорока дней дом этот продавать будут, он-то им ни к чему. Слухи разные ходили, будто бандиты хотели в дом Семеновны залезть, да встретив сопротивление, убили и её и собаку. Да только версия эта не клеилась, ничего из дома не пропало. Сам Удальцов крепко решил, что это провокация белых и вот-вот на село будет совершено дерзкое нападение.

Однажды, возвращаясь с гулянки, Никитка шел мимо речки. Тепло уже было, птицы уже свою ночную песню завели. Настроение у Никитки было скверное, подраться уж больно с кем-нибудь хотелось. А все почему? Да потому что Маринка Кривоногова с ним танцевать отказалась, а с Ленькой Трофимовым, так, пожалуйста, еще и спела, как на свадьбе. Тьфу!

Не сразу Никитка заметил тень в кустах у берега, а как та зашевелилась, убавил шаг, стал присматриваться.

– Эй, ты! Кто такой? У меня ножичек, порежу, не пожалею! – крикнул Никитка, а сам руку в карман, делает вид, что вроде нож держит,– Чего молчишь?

Тень себя долго ждать не заставила, стала выходить, приобретать человеческие черты. И чем больше это нечто выходило на свет полной яркой луны, тем больше в этом силуэте можно было разглядеть молодую девушку. Никитка встал на месте, показалось ему, что он её знает.

– Ты кто такая и откуда? Чего по ночам шляешься? Искупаться, что ли захотела?– а сам все смотрит ей в лицо, пытается разглядеть.

Девушка сделала шаг к нему и остановилась, потом снова шаг и снова встала на месте. Никитка разглядел на девушке цветастый сарафан, а поверх душегрея с вышитыми на ней цветами, платка на голове не было. Парень почесал затылок, потом вдруг вскрикнул:

– Ольга! Да ты жива! Жива!

Девушка стояла неподвижно, даже не моргала.

– Чего молчишь то? Не немая вроде была! Скажи хоть слово!– Никитка сделала шаг к ней, как вдруг заметил, как из правого глаза девушки что-то торчит темное и это что-то стало извиваться из стороны в сторону,– Ой, чего это у тебя?

Пиявка, что вылезла из её глаза, вдруг упала на землю, а сразу за ней стала вылезать и другая. Никитку затошнило, он стал пятиться назад. В это время рот девушки неожиданно открылся, оттуда вывалилась еще пару черных жирных пиявок:

– Ну, куда же ты? Помог бы девушке добраться до дома,– не шевеля губами, с открытым ртом, произнесла девушка.

– Какого еще дома? – ошеломленно спросил Никитка, все пятясь назад,– Какого еще дома?

Девушка повернула голову к реке и показала на неё своей правой рукой:

– Туда…

Страх так проник в голову Никитке, так его стало колотить, что и ответить ничего не смог, а только бросился наутек, в противоположную сторону, не оглядываясь.

Домой добрался он уже под утро, где грязный, продрогший он рассказывал эту историю деду и бабке. На шум проснулась и Марфа, и, накинув на себя платок, вышла послушать.

– … вот как тебя видел её, дед, ей богу. Стояла, смотрела на меня, в реку звала, утопить значит хотела.

– Беда-беда… – качала головой Евдоксия.

– А пахнет от тебя, будто пил с мужиками самогонку,– серьезно заметил Николай Феофанович.

– Да что ты, дед. Ну, выпил стакан, так со стакана разве такое привидится?!

– Эх ты, шельма, нагулялся, допился…– бранился дед.

– А из глаза её пиявки жирные вываливались, вот крест, сам видел! И из рта еще тьма их! – Никитка стал размашисто креститься.

– Брось, нехристь! – крикнул дед,– Пьяным языком своим осквернять святой крест!

Марфа прислонилась плечом к печке:

– Значит, все-таки утопла Ольга… – тихо произнесла она,– А люди говорили, что сбежала в город…

Никитка резко развернулся к ней:

– Утопла, Марфа, утопла! Сам её видел! Мертвая передо мной стояла! Как тебя её видел!

Николай Феофанович встал с сундука:

– Иди-ка ты, Никитка, умойся и ложись, проспись. Слушать тебя тошно. С таких лет уже самогон лакаешь. Позор!

Никитка упустил виновато голову:

– Было в кого. Отец тоже не мимо лил. Помню еще! Не младенцем был!

– У-ух, язва! – и схватив тряпку со стола, Николай Феофанович стал хлестать внука по спине,– Я тебе покажу, как мне перечить! Я тебе покажу! Ишь, отца вспомнил! В твоем возрасте он самогон и не нюхал! Язва такая! По ночам шляешься! Совсем стыд потерял!

– Брось ты, Николай… – вдруг тихо подала голос Евдоксия,– Чего уж теперь…

Николай Феофанович бросил тряпку на сундук:

– Иди, проспись, беспутный!

Никитка виновато шмыгнул носом и побрел на свою постель. Николай сел обратно на сундук:

– Петухи уже первые поют, пора и делом заняться. Марфа, печь топи, самовар ставь. Нечего бездельничать, зима ужо прошла. Теперь и поработать придется.

Марфа выпрямилась:

– Как скажите, батюшка…

А про себя Марфа уже себя ругала, что встала на крик. Спала бы сейчас лишний часочек, сон бы, какой видела, а не топила бы печь, не гремела бы горшками. Эх, горе она горе, чего ей только понадобилось вставать! Уж и из постели бы послушала бы все, но нет ведь, встала!

Николай Феофанович стал тоже одеваться, на сморщенном лбу читалось недовольство и злость.

– Жена! Фотьку буди! Пускай корову подоит и выпустит! А я свинарник чистить ушел!

– Ох… – послышалось в ответ вздох Евдоксии,– Иди уже, окаянный. Покоя никому не дашь…

Как только дверь за Николаем Феофановичем закрылась, Евдоксия произнесла:

– Вот и дожили, покойники по селу гуляют. Вот и дожили… ох, матерь божья…

Глава 24. Новая старая власть.

Все три дня Никита всем рассказывал, как встретил покойную Ольгу Терёхину ночью у реки. Уж в таких красках рассказывал, в таких подробностях, что все просили его снова и снова пересказать эту историю.

– Прям жуть какая, – верещали деревенские девчонки.

– Вот прям, как тебя, видел,– отвечал хвастливо Никитка.

– И пиявки из глаз? Меле-е-шь, Емеля! – махали парни на него рукой.

– Да во-о-от такие толщиной, зуб даю! – отчал парням Никитка.

– Брешешь!

– Сам ночью сходи, раз не веришь! – обиженно отвечал Никитка.

Весеннее солнце припекало загривки парней. Они поснимали фуражки, и сидя на еще мокрых бревнах у сельсовета, любовались девчонками, обсуждали ночное происшествие Никиты Малова, лузгали семечки, что раздавал всем Семен Окунев из своих карманов.

– Не-е, брешешь,– заключил Окунев, выплевывая шелуху на землю.

– Отстаньте, постылые! Зачем ему врать? – заступилась неожиданно Машка Малова, дочь Прасковьи,– Уж верно, так и было. Утопла Терёхина, сама утопилась. Душа её теперь мается, вот и выходит на полнолуние к живым.

– Гиблые места наши…,– задумчиво произнес Ленька Трофимов и почесал за ухом,– Гиблые…

– Не-е, брешет,– не верил Окунев.

Тут Никитка поднял руку, сжал ладонь в кулак и сунул Окуневу его прямо к носу:

– А в это веришь? – произнес Никитка,– Вот, как тресну! Как тресну!

– Ну, тресни! А я тебя потом, так огрею, до пасхи валяться будешь!

– Хватит, вам! Дураки! – вскрикнула Машка,– Из-за покойницы в драку лезть! Чего удумали?

Парни посмотрели еще друг на друга, посопели, как два разъяренных быка, потом разошлись по разные стороны и продолжили разговоры не о чем.

В это время из сельсовета вышел Степан Силантьев. Видя столпившеюся молодежь на бревнах, он остановился, оглядел всех и поздоровался:

– Доброго денечка, молодежь! Чего тут околачиваемся? По делу пришли или так?

– День хороший, вот и собрались, – ответил немного дерзко Окунев,– А чего вам, дядь Степан?

– Да ничего, – весело ответил Силантьев,– Вот смотрю, стоите, лясы точите, вместо того, чтобы дома родителям помочь. Чего ждете то? Раз скучаете, так делом займитесь. Слышали, небось, к Пасхе народ готовятся, яйца собирается красить, последнюю муку на куличи потратить хотят. Темнота и невежество! Вот, что это!

– Я в Бога, может, и не верю, да последнюю радость у матушки забирать не намерен,– угрюмо ответил Ленька Трофимов.

– Бога нет! – твердо произнес Силантьев,– А ты, Мария, чего тут? Собери девчонок, приберите классы в школе, окна отмойте.

– Вот еще! – воскликнула Маша Малова,– Не моя забота! И вообще, кто там учиться, тот пусть и прибирается!

– А ты, Никита, стоишь, все басни свои рассказываешь, а сам уже бык здоровенный, мог бы и новой власти помочь! Не для себя же стараемся, для вас, ребята! А вы тут языками чешите, вместо того, чтобы настоящим делом заняться! Да, ежели, среди вас есть грамотные, пройдитесь по дворам, запишите последних бедняков и нуждающихся. Вот доброе дело сделайте!

– Так ваши уже ходили… – не смело ответил Трофимов.

– Ваши – наши… Ходили, да может все уже поменялось.

– Да пошли вы со своей властью к черту! – вдруг крикнул Никита,– Мы сейчас по домам разойдемся, а вы со своей беднотой сами разбирайтесь! Нас дома родные ждут!

– Ишь, ты, какой злой стал. Весь в деда! – угрюмо заметил Силантьев,– Ну, ничего, жизнь хребет то тебе еще поломает!

– А вы меня не пугайте! Я вам не Арсенька Черненков! Я живым не дамся!

– Да за что же ты так власть нашу не любишь? Чем не люба она тебе? А, Никита? Учиться хошь, так иди – учись. Работать где хошь, иди, так работай. Жениться собрался, так женись и венчаться теперь не надо и разрешение ничье не нужно. А хошь и не женитесь вовсе, теперь этого не осуждается!

– Тьфу!

– Не тем вы занимайтесь, молодежь. Вы подумайте, как нам вашу с вами жизнь улучшить. На собрание приходите, послушайте. Для вас же стараемся! Братьев-сестер в школу по утрам гоните, пускай образование получают! Темный человек к свету не придет! Доколе жить то нам так, как котятам слепым? Глазоньки пора открывать, молодежь! А слепых котят топят! Вы одумайтесь! Ведь не жируйте дома, знаю. Яйца матеря последние к Пасхе прячут, муку последнюю на куличи соскребают, а по вечерам жидкую похлебку, да пару картофелин дают. Хлеба то давно досыта ели? А хотели бы?

Силантьев обвел колючим взглядом всех присутствующих и, заметив смятение, продолжил:

– Откажитесь от предрассудков и вступайте в борьбу за новую жизнь! И будет вам и мясо и хлеб, а главное уважение к самому себе! И не важно нам, девка или парень вы, все вы борцы за справедливость!

Никита махнул на него рукой:

– Устроил митинг! Ну, вас к черту! – и резко развернувшись, стал удаляться в сторону своего дома.

Пару секунд Силантьев еще смотрел ему в спину, а потом громко продолжил:

– Только с помощью вас, мы построим новый мир, где будет царить социальное равенство и справедливость! Где не будет никто голодать, где у каждого будет крыша над головой и уверенность в завтрашнем дне! А ваши матеря смогут, наконец-то, вздохнуть от тяжелого бремени и будут улыбаться каждому утреннему солнцу, а не гнуть спину от рассвета до заката. Вы только подумайте, вас будут называть – товарищ! Вы станете частью этой новой огромной страны! Вы – и есть наше будущее!

Ребята, молча, смотрели на него, хлопали ресницами. Силантьев достал из кармана какой то сверток, развернул его и стал подходить к каждому и раздавать колотые кусочки сахара. Ребята неловко брали угощение, недоверчиво смотрели на Степана.

– Мне для вас, ребят, ничего не жалко. Для вас стараемся… – все приговаривал Силатьев,– Вы приходите вечером сюда же, заходите, послушайте. Вместе с вами таких дел наворотим, что еще внукам вашим будет что рассказывать.

Все это время за этой картиной тихонько, стоя за занавеской, наблюдал Удальцов. Он ехидно улыбался и медленно барабанил пальцами по обоям:

– Молодец, Силантьев. Работает… – тихо, себе под нос, говорил Удальцов.

Вечером, когда смолкли голоса за окнами, когда все разбрелись усталые по домам хлебать жидкую похлебку, да на закусь съесть пару картофелин, за селом загорелись тут и там костры. Никто и внимания на это не обратил. Мало ли, может молодежь загуляла или кто надел свой не успел вспахать. Первый заметил неладное Макар, что обитал в доме с Удальцовым. Выйдя на крыльцо покурить, его взгляд вдруг зацепил мигающий огонек вдалеке на пригорке. Сердце сильно забухало в его груди и, бросив папиросу, он кинулся обратно в дом:

– Белые! Белые тут!

Не долго пришлось ждать наступления. Вокруг все затарахтело, загудело, испуганные крики людей, звон разбитого стекла. Ворота жители села изнутри стали запирать на засовы, девок прятать в подпол, туда же и какую никакую еду.

– Проворонили! Проворонили, ей Богу! – кричал однорукий Савин, стараясь накинуть лямку от ружья себе на плечо,– Татьянка, помоги! Убью, гадов! Всех перебью!

Подбежала худощавая жена Татьяна, стала проворно надевать на его плечо лямку:

– Ты смотри, ты смотри, чтоб живым вернулся! Дети у нас, сиротами их не оставь!

В избе Мелехина тоже крик и брань. Мечется Андрей Васильевич, прячет двух малых дочек в подпол, сына заставил туда же, спустил туда женку Дашку с двумя испеченными караваями, а сам на ходу надевая фуражку, да старые сапоги, оружие в руки и вылетел из избы. На крыльце ждал его уже старший сын – Гордей.

– Сынка, как выйду за ворота, запри их на засов и дом изнутри запри! Сам сиди дома и не шуми и не высовывайся! Понял? – спросил он двенадцатилетнего сына.

Тот испуганно кивнул головой.

– Ну, с Богом! – и вылетел за ворота.

Винтовки шумели, тарахтел где-то пулемет, блестели сабли у всадников, что пролетали мимо на храпящих лошадях, брань по улицам, крики. Из угла дома вылетели военные, потом нырнули за другой дом, и тут и там смешались люди, и тут и там слышалась матерщина.

– Матерь божья! – охнула Сорока, когда в её дом влетели люди в шинелях, переворачивая все кругом.

Сбив женщину в сенях, они пронеслись в избу, стали все трогать, открывать, переворачивать. Из подпола быстро под прицелом винтовок вышли двое сыновей Сороки и худой её супруг.

– Тьфу, под бабьем подолом прячутся!– сплюнул себе под ноги один с винтовкой,– Я б таких за раз и к Богу!

– Коммунисты? – спросил другой,– Коммунисты? Сочувствующие? Заразы, не молчите! Прибью!

Почти на согнутых коленях к ним быстро подошла Сорока и упала в ноги к одному из солдат:

– Ребятушки, да вы что наши? Какие мы коммунисты, вас ждали! Вас, родненькие! И сынки мои ждали и супруг мой! Ох, родненькие! За вас мы! За вас!

– Уйди, баба! – пихнул сапогом её легонько один из солдат,– Уйди, пока еще раз не треснул!

– Коротков, подпол осмотри! Может еще, кто остался! – крикнул другой.

В это время перепуганная Прасковья быстро одевала двух дочек, и отправила их огородами от греха подальше. Сына же, Петю, отправила с ними, а сама, встав у окна, дрожала всем телом, вглядываясь и вслушиваясь во все происходящее.

– Господи, спаси и сохрани моих дочерей, сына моего Петеньку.... Господи… Господи, помоги…

Истошный крик рядом и тут же мимо её окон проскакал всадник на вороном коне, а за ним связанный тащился по земле весь избитый в кровь, Неволин. Прасковья ахнула, закрыла ладонью рот, но отвести взгляд не смела. Тело её как будто от страха ослабло, её стало тошнить, но от окна она так и не отходила.

– Господи, спаси и сохрани дочерей моих: рабу твою Любовь и Марию, сына моего Петра. Господи, помоги преодолеть.... Господи… Господи…

Врывались солдаты в каждый дом, выламывали ворота, разбивали стекла, переворачивали подполы, погреба. Искали они коммунистов, а найдя, избивали и тащили к дому старосты, где закрывали их в сарае и охраняли до особого распоряжения. Среди солдат можно было увидеть Завалихина, Найденова, Легаева и других известных личностей. Были многие уже арестованы и бабы их, в диком плаче шли к дому старосты, валились на землю и умоляли отпустить их мужей. Нет да нет, подойдет какой из солдат пихнет сапогом одну-другую, а третью и за волосы до самого угла дома.

Ворвались и в дом Маловых, перепугав всех, даже казалось, нечисть и та, куда-то делась от страха. Марфа испуганная сидела на лавке вместе сыном, с Фотей и Фисой и молча, роняя слезы на подол, наблюдала, как солдаты все переворачивали, осматривали. Кто-то, заметив бутыли с самогоном в подполе, стал доставать их на вверх. Увидев это, рассвирепевший Николай Феофанович рванул с кровати и бросился к солдату:

– А ну брось! Не твое! Воры! Воры!

Тут же подбежал другой в шинели и со всей дури ударил старика прикладом в грудь:

– Я те покажу воры! Я тебе покажу! Падаль такая!

Никита, что стоял все это время, как вкопанный у печи, рванул к деду, но его резво схватили под мышки солдаты и дружно усадили на стул:

– А ты посиди, охладись! Резвый какой! Коммунист?

– Да пропади они пропадом… – прошипел Никита, не отрывая взгляда от лежащего на полу деда, – И вы, пропадите все вы пропадом!

Он снова рванул к нему, но третий быстро уложил его по спине прикладом. Никита тут же потерял сознание и распластался рядом с дедом. Евдоксия, что сидела на кровати, ахнула:

– Сатаны! Сатаны! Чтоб ваши кости заживо сгнили! Чтоб дети ваши дохли не сделав первого вздоха!

– Убью, старуха! Молчи! Молчи, кому сказано! – кричал ей, плюясь во все стороны, солдат.

Марфа от страха вся сжалась, еще крепче обняла сына и, стараясь не смотреть на солдат, стала про себя молиться Богу. Один из солдат осмотрел женщин, что сидели на лавке и, подмигнув, произнес:

– А, хороши бабонки! Как сдобы! Эх, под музычку бы, да под водочку!

– Ламачевский, отставить отвлекаться на женщин! Осматривать дом! – строго приказал ему другой.

Перевернув все, забрав с собой все, что нашли съестное, солдаты вскоре ушли. До самого утра дрожало село от страха, до самого утра слышались крики из дома старосты. А утром всех жителей стали гнать к этому дому, под страхом смерти, гнали всех, даже баб на сносях и немощных стариков.

Прямо у дома в шеренгу выстроилось человек пятнадцать избитых и покалеченных, а перед ними стояли шесть лавок. Спереди и сзади пленных стояли солдаты с винтовками, а прямо на крыльце деловито и строго на всех смотрел мужчина в пенсне и, раскачиваясь на каблуках своих сапог, как будто развлекался от всего происходящего. Рядом с ним стоял маленький столик, где стояла прозрачная бутылочка с красной рябиновой наливкой и красивая рюмочка, которая искрилась на утреннем солнце, словно драгоценный камень.

Красные флаги были сняты еще вчера и тлели в уже почти потухшем костре. Сам Завалихин следил, чтобы, как он говорил, "красные тряпки" сгорели дотла. Иногда он поднимал глаза, чтобы с ехидством посмотреть на пленных, а в особенности на Силантьева, что стоял с краю с заплывшим глазом. Жена его, Анфиса, выла где то в глубине толпы, лежа на земле, с растрепанными косами:

– Изверги… изуверы…

Толпа сельчан с болезненным любопытством стала напирать на шеренгу пленных, но тут же послышался выстрел в воздухи предупреждающий крик:

– Назад! Назад! Не напирать!

Толпа послушно стала отходить, а человек на крыльце подал знак рукой Завалихину. Тот, бросив какую-то ветку в костер, вышел впереди пленных и поднял руку:

– Односельчане! Братья! Сестры! – начал резво он,– Россия погибает! Её терзают, её грабят, её насилуют! Мы спасем нашу страну от грабителей, от наглых шарлатанов и убийц! Вас обманывали, грабили и вводили в заблуждение вот эти люди,– он развернулся к пленным лицом, задержался на пару секунд на их лицах и снова повернулся к толпе,– Они лгуны! Они убийцы! Они воры в конце концов! Мы пришли вас спасать! Спасать от этой красной своры, что убивает священников и детей! Что выгоняет из своих домов и забирает все, до чего их дотянется рука! Их научили этому враги России! Не для вас они стараются, а для истинных врагов России! Нужны им наши заводы и рудники и хлеб наш, а из вас рабов сделают, да закрепостят, как дедов когда то наших! И в этот грозный час молю, вас, объединиться в этой борьбе! Мы должны дать решительный отпор этой красной заразе! Кто может еще держать в руках винтовку, записывайся в нашу армию! Освободим Россию от оккупантов!

В толпе заревела какая то баба, кроме Анфисы, потом завыла вторая:

– За что Петеньку моего вчерась уби-и-или… Изверги!

– А-а-а, Мишеньку моего, сыночка, прикладом за что-о-о???

– Изверги!

– Ироды!

– Не годиться ваша власть!

– Изуверы!

Снова выстрел в воздух, за ним через несколько секунд второй.

– Следующим по вам шарахну! – крикнул солдат толпе.

Человек на крыльце недовольно осмотрел толпу и вдруг негромко приказал:

– Начинайте…

Солдаты тут же схватили шестеро пленных, бросили на лавку и с каким-то изуверским наслаждением стали опускать на спины тех хлесткие удары шомполом. Сдавленные нечеловеческие крики, плач в толпе, стоны под шомполами – все это приносило наслаждение человеку на крыльце и он, налив себе в рюмочку наливки, с наслаждением выпил её и чему-то улыбнулся.

В толпе упала в обморок Анфиса, супруга Силантьева. Бабы, что стояли рядом с ней, стали пытаться её привести в чувства.

– Ах, матерь божья…

– Революцию так просто не задушить! Сражайтесь, товарищи! Сражайтесь!– выкрикнул вдруг из шеренги пленных Мелехин.

Тут же подошел Завалихин и, подняв наган, выстрелил прямо тому в голову. В толпе снова бабий визг, рев, ругань.

– Нахал и вор! Напрасно тебя на германской не убило! – крикнул Завалихин.

Время тягуче шло медленно, до того момента, как первых шестерых без чувств поволокли обратно в сарай, а кого то уже и мертвым. Тут же схватили следующих шестерых и, уложив их на окровавленные скамейки, без продыху стали бить шомполами их спины. Двое, что еще стояли в очереди и тряслись от боли и страха, казалось, вот-вот упадут без чувств и каждый раз, когда один из них пытался сползти на землю, ему тут же в спину тыкали винтовкой.

Из дома старосты вдруг вышел высокий священник в черной рясе и, нагнувшись немного к человеку в пенсне, что-то прошептал ему. Тот скривился, потом поднял руку вверх:

– Достаточно! – крикнул он, и солдаты тут же выпрямились,– Этих двоих в допросную! – указал он на оставшихся непоротых молодых людей.

Бабы тут же рванулись к лавкам, где лежали без движения чьи то мужья, отцы и сыновья. Не успели они дотронуться и до одного, как снова выстрел и где то в толпе кто-то отчаянно вскрикнул:

– А-ах!

Кто-то повернулся на крик и увидел, как Анфиса Силантьева упала на землю, схватившись за сердце, а под её рукой расплывается огромное кровавое пятно.

– Анфису убили!

– Убили-и-ии!

– Изверги!

– Убийцы!

– Я предупреждал! Я предупреждал! – оправдывался солдат.

Марфа, что все это время стояла у соседнего дома, облокотившись плечом о забор, вся похолодела от ужаса и над головой она четко услышала знакомый дикий хохот. Она резко подняла голову, но ничего не увидела, только слышала, как ведьма хохотала и веселилась, как тогда во сне. Кулаки Марфы сжались, на глазах с вчерашнего дня еще не просыхали слезы. Теперь в их доме в лежачем положении был и Николай Феофанович и Никита и Евдоксия, что хоть и в сознание в отличии от них была, но не вставала с кровати и в таком положении смотрела за ними.

– Стой! Убью! – послышалось в толпе – Требую повиновения!

Пока Марфа осматривала небо, кто-то из толпы схватил за рукав солдата, что стрелял, другие выхватили у него винтовку, а третьи стали колотить его, дергать того за усы.

– Убивец!

– Изверг!

– Подлец!

В толпу кинулись другие солдаты, стали прикладами бить баб, ребятню, стариков, и как только вырвав своего товарища из цепких рук, потащили того к дому от греха подальше. Марфа в ужасе схватила Фотю за руку:

– Домой! Живо домой!

Бежали домой, как ужаленные, где прямо у ворот встретил их Федя. Зареванный он бросился в объятия к матери.

– Деда… деда…

Уже когда вошли в избу, Марфа увидела, как плачет над бездыханном телом Николая Феофановича, Евдоксия. Роняя слезы, она тихо, что-то пела ему, даже не заметив невестку и внучек на пороге.

На похороны Никита не пошел. Не смог даже встать в тот день. Спина его болела, он часто лежал. Тихо провели поминки, народу пришло мало, боялись многие лишний раз выходить. А те, кто пришел, все больше молчали, думали о своем, вздыхали и вытирали скупые слезы.

Никто в доме Маловых не мог поверить, что больше нет Николая Феофановича. Вздыхая, сидя на стуле возле икон, Евдоксия в черном платке, что-то шептала с опушенными глазами в пол. Прошло только три дня после похорон, в доме витала скорбь и грусть. Печальные глаза домашних пытались не встречаться друг с другом, отворачивались, молчали.

Сегодня Никита попытался встать с постели и пройтись по избе. Кривясь от боли, он, кряхтя, медленно делала шаг за шагом, потом остановился у печи, облокотился рукой об неё:

– У-у-ух…

– Не мучай ты себя, Никита, – посоветовала ему Фотя.

– Пропадем, без хозяина пропадем,– тихо проговорила Евдоксия себе под нос.

– Не пропадем, бабушка. Я у вас еще есть,– заявил Никита, ковыляя обратно в постель,– Вот выздоровею и все наладим.

– А ведь завтра Пасха…– вдруг вспомнила Фиса,– Бабушка, завтра Пасха!

Евдоксия ничего не ответила, а только шмыгнула носом и вытерла слезы со щеки.

Церковь же снова открыли, служил теперь в ней отец Никодим. Нашел нескольких безотказных старушек и стал с ними к Пасхе церковь готовить. В домах вместо праздника у всех слезы и скорбь, у кого-то сына убили, у кого-то отца казнили, и были те, чьих дочерей опозорили в первый день налета. Не до праздника в Серапионове было.

У дома старосты висели на виселице десять коммунистов, качались от весеннего ветра, а над их головами каркали остервенело голодные вороны. Женщины, чьи мужчины там висели, отгоняли воронье кто палками, кто камнями. Не обращали на это внимания солдаты в шинелях, старались глаза отвести в сторону, думать о своем. У каждого из них где то тоже были матери, сестры, дочери, отцы и братья. Не бессердечные они были и сердце их тоже сжималось от боли. Да как попрешь против приказа?

Однажды один из солдат заметив девчушку лет трех, что стояла с матерью и отгоняла воронье от тела своего отца, подманил её и, вытащив из кармана шинели сухарь, сдунул с него остатки табака и протянул девчонке:

– Держи, дочка, – со слабой улыбкой произнес он.

Мать девочки, заметив это, ничего не сказала, лишь отвернулась обратно к качающему мужу на виселице и пристально смотрела за кружащимся над ним вороньем.

Глава 25. Окаянные дни.

Не было среди пленных Прасковьи Маловой. Успела она тайком сбежать огородами. Догнала сразу за полем своих детей и побрели они в сторону города. Тут и там натыкалась они на отряды белых, пряталась с детьми, обходили их стороной. Теплилась еще надежда, что не поймают её, что спрячется она с детьми, затеряется где-нибудь в городе. Еда, что успела она ухватить из дома, уже заканчивалась, а деревенские жители неохотно шли на контакт с женщиной, у которой весь подол юбки был измазан в грязи, да и пахло, как от бродячей нищенки. Оставалось лишь уповать на Бога и судьбу, что пока не оставляли её.

В Серапионове же в день Пасхи велели снять висельников со столба, отдать тела их родственникам. Стоял в тот день плач и стон, и не до праздника всем было. А на следующий день вытащили синие тела из сарая и так же велели отдать их родственникам, чтоб " не воняло тут смердно". К телу в тот день на карачках приползла мать Силантьева. Долго гладила по его неузнаваемому лицу, шептала ему что то, улыбалась, как умалишенная, словно младенцу. Солдаты и те отворачивались при видя этой картины и смахивали со щек скупую слезу.

Не было среди пленных еще Макара, Удальцова, Волкова и Савина. Никто не знал, где они прячутся, никто их до сих пор не видел.

В эти дни людей стали гнать в церковь, заставляли покаяться в грехах, запретили новый календарь и велели тем, кто женился без венчания, срочно венчаться или заточат их в холодной за распутство, а то еще и шомполами "угостят".

Школьного учителя казнили со всеми коммунистами, а вместо его уроки проводил либо отец Никодим либо подслеповатый Серафим Адамович, что пришел вместе с отрядом.

На улицах Серапионова стояла весна и, не смотря на все беды, люди старались что-то успеть посеять, посадить, вспахать там, где еще не вспахано. Нужно было поспешить, чтобы успело поспеть и созреет до поздней осени, либо грозил им тогда голод, болезни и новые беды.

Бабы, старики и дети – все скрывая душевную боль, работали в эти дни в поте лица. Бегали друг к другу, просили в займы семян, клубней картошки или просто лошадь на день одолжить. Молча, работали в огородах, в полях, вытирая часто пот с лица платком или тряпицей. Поднимут бабы глаза к небу, прошепчут что-то Богу и снова за работу.

По вечерам темень, хоть глаз выколи. Теплые нынче вечера настали, а в окна, где мигал свет керосинок, то и дело врезались майские жуки. Выходили воровато за ворота на стук в окна девки, надеясь, что пришел их суженный, но никого не заметив, отчаянно вздыхали и заходили в дом обратно, где всю ночь, не сомкнув глаз, будут проливать горькие слезы. Да и выходить, теперь, по ночам было запрещено. А как поймают кого солдаты, сразу к коменданту, а там хорошо, если обругают матерными словами, так и выпороть могут.

Маловы, как и все в эти дни, работали в огороде, да на своей делянке. С друг другом они не разговаривали, работали молча. Некому теперь было их обругать, наставить на путь истинный, себе они теперь только принадлежали. Не хватало железной руки Николая Феофановича. Спина Никиты все еще болела, поэтому работник из него был никакой. Злился на себя за это, пинал комья грязи, уходил ближе к лесу и сидел там, пока не стихнет немного боль. Евдоксия же и вовсе сидела дома. Вздыхала, кряхтела, но все-таки к вечеру всегда был готов нехитрый ужин на всю семью.

Собираясь вечером за столом, Никита подолгу смотрел на иконы, молился про себя и только потом приступал к ужину. Евдоксия каждый раз, видя эту картину, смахивала со щеки слезу и приговаривала:

– Прям, как Николаша мой покойный…

После полевых работ сон был особенно крепок. Никто не просыпался, никто не вставал, чтобы сходить до ветру. Марфа даже не помнит, снились ли ей в эти дни сны. Вроде только заснула, а тут же проснешься с петухами и вскочишь с постели. Утром надо было успеть и самовар поставить и воды принести и корову подоить, яйца за ночь собрать, покормить всю скотину. Хорошо если Фотю и Фиску добудишься, помогут, быстрее справишься. А так все сама да сама. Набегаешься за день, уработаешься, что до постели почти без сознания плетешься и только голову на подушку уронишь, как сразу проваливаешься в глубокий сон.

Тут пришла еще одна беда. Старая лошадь померла, когда сеяли на своей делянке. Стояла та в теньке возле леса, да там же и упала. Лили над ней горькие слезы Никита с Фотей, да что поделаешь, не воскресить ту из мертвых.

– Хоть хорони её, а то ведь раздерут нищие… – вслух вдруг сказала Фотя, всхлипывая от слез.

– Пока теплая, резать надо бы. Мясо все ж! Чего добру пропадать!?– заметила Фиса.

– Дура, лошадь то старая! Ты мясо её не разжуешь! – сквозь слезы процедил Никита.

Он сел на корточки рядом с Седой, провел заботливо ладонью по холке, погладил её бока и вздохнул.

– Что ж мы без лошади теперь делать будем, Никита? – спросила его Фотя.

– Бог его знает… – и, встав на ноги, отвернулся от трупа лошади, смахивая очередную слезу со щеки.

Марфа стояла чуть в стороне. От усталости слезы не шли, а лишь как будто молоточком в голове кто-то изнутри бьет, и хочется просто сесть на пригретую солнцем землю и глаза закрыть.

– Пусть смеются над мной, но Седую резать не дам! – вдруг строго произнес Никита,– Похороню её! Уж дед бы резать её не дал! Берег её, старую, как мог! Как за дитем следил! А мы её резать? Нет уж! Сам похороню!

Фотя всхлипнула:

– Ой, братишка, как бы нищие не приметили…

– Не приметят! Лопату с телеги тащи! – твердо приказал он.

– Никитушка, да как ты со своей спиной то? – не унималась Фотя.

– Через не могу! Тащи лопату, говорю!

Фиса сделала шаг к трупу лошади и произнесла:

– Я помогу, руки-ноги имеются.

Марфа тяжело вздохнула и сквозь зубы процедила:

– Все поможем. Не чужие, чай, друг другу.

Вечером, когда об этом узнала Евдоксия, в доме снова стоял плач и стон. Женщина упала на колени возле икон и билась лбом о дощатый некрашеный пол:

– За какие грехи, Господи! За что ты нас наказываешь неразумных? Как жить теперь нам? Господи, за что?!

Никита попытался поднять бабку с пола, но та отмахивалась руками, не давалась.

– Бабушка, брось ты это,– уговаривал он ласково её,– Старая лошадь то была. Время её пришло. Продержимся без неё. А там я заработаю на новую…

– За что, Господи!? За что!?– не слышала она внука.

Никита махнул рукой на бабку и вышел в сени. Марфа, что все это время сидела на сундуке, медленно встала и подошла к Евдоксии. Ласково дотронувшись до её плеча, тихонько погладила ту:

– Ну что, вы, матушка, так убивайтесь. Внуки ваши живы, здоровы. На зуб есть, что положить. Пройдет все несчастье, придет и хорошее. Там впереди и свадьбы нам играть и правнуков вам еще нянчить. Чего же так убиваться, матушка? Здоровье ваше и так шаткое. Поберегите вы его.

– Происки дьяволовы неотступны… – шептала Евдоксия,– Человека грешного мыслями путает, с пути праведного сбивает… Молиться, молиться нам день и ночь, грешным… молиться…

– Матушка – матушка…

– Господи, помилуй и наставь, рабов твоих, на путь истинный… Пошли покой да избавь от смятения душевного....

– Матушка…

Марфа с большим трудом подняла женщину с колен и помогла той дойти до постели. Сев на край, Евдоксия уставилась красными опухшими глазами в пол:

– Тяжкое бремя… тяжкое… ох, тяжкое…

– Матушка, вам бы поспать,– уговаривала её Марфа.

– Жила грешно и умру грешницей…

– Матушка, зачем же вы так?

– За все платим высокую цену, за все… Вразумляли нас, научали, а мы все одно, как звери живем…

– Матушка…

– Слаба я, Марфа. И душой и телом слаба. Только и могу теперь, что молиться. Прости мне, уныние мое…

– Матушка, устали вы. Столько горя перенесли, вот и устали.

Евдоксия не подняла глаз, а только тяжело вздохнула и стала осторожно укладываться на мятую постель.

– Все думала, раньше его на тот свет уйду, а вот как получилось… – вдруг произнесла женщина, уже лежа на спине,– И сынков он наших раньше меня увидит.

– Матушка, поспите.

– А Седую он больше меня любил,– продолжила Евдоксия, вспоминая покойного мужа,– Холил её, лелеял, гриву ей чесал. Вот уж возрадуется на том свете Седую свою увидеть. А мне за грехи, видимо, в мученье жить…

– Поспите-поспите, легче станет,– заботливо проворковала Марфа и подоткнула той одеяло в бок.

В ту ночь погода была дождливой. Барабанил крупными каплями по окнам, по ведрам, стекал громко с крыш. Хоть и устала Марфа, и тело все её ныло, но никак не могла она в эту ночь уснуть. Глаза сами собой открывались, и, уставившись в темноту, прислушивалась к ночному не торопливому дождю. Иногда сквозь успокаивающий шум можно было разобрать голоса проходящих мимо патрулей. Солдаты, что промокли насквозь, проходили мимо изб и, прикрывая ладонями слабый огонек цигарок, устало беседовали о жизни.

Долго так лежала Марфа, все стараясь заснуть. И когда уже почти она стала проваливаться в сон, вдруг услышала за окном ржание коня. Сначала она прислушалась, привстав в постели на локтях. Топот копыт за окном усиливался, снова послышалось ржание. " И кого это к нам притащило?": подумала про себя Марфа. Она осторожно встала с постели и на цыпочках прошла к окну. Вглядываясь в темноту, Марфа пыталась разобрать силуэты. Ничего так и не поняв, она тихонько прошла к порогу, накинула шаль на плечи, обулась в чуни и вышла из избы.

Тучи на небе заслоняли желтый полумесяц, который изредка на некоторое мгновение выходил и ярко освещал Серапионово. Дождь все еще капал, воздух был свеж и прохладен. Марфа вдохнула его полной грудью и снова прислушалась. За воротами послышалось цокот копыт и лошадиное фырканье.

– Господи, не уж то… – Марфа не договорила, а прикрыв ладонью рот, спустилась с крыльца и открыла осторожно калитку в воротах.

Выйдя за калитку, женщина сделала шаг к лошади и тут же остановилась:

– Седая…

В глазах все помутнело, голова закружилось. Марфа схватилась рукой о резной столб ворот. Лошадь же смотрела куда-то в окна их дома, как будто кого ждала, совсем не обращала внимания на Марфу.

– С Никитой пришла попрощаться? – вдруг выдавила из себя Марфа и тут же накрыла её такая тоска и печаль, что из глаз брызнули слезы.

Лошадь громко заржала, стукнула копытом о землю. Марфа тихонько подошла к лошади, провела ласково ладонью по гриве:

– Хорошая ты наша, родная… – приговаривала сквозь слезы Марфа.

В избе вдруг послышался шум, грохот опрокинувшегося пустого ведра и через мгновение из ворот выскочил взъерошенный Никита. Прямо босиком он бросился к лошади, обнял ту за шею и, рыдая, шептал:

– Не бросай ты нас, Седая… Родная ты наша.... Как жить без тебя? Милая ты моя старушка… Как без тебя теперь?… Хорошая ты моя… Милая моя…

Марфа стояла рядом, смахивая со щек слезы. Сон ли это или явь? А сердце ноет так, что выть хочется!

– И матери нет… и отца убили… и дед меня покинул… ты у меня только и была, родная… – плакал Никита, не отпуская шею лошади,– Седая ты моя Седая… Не покидай ты хоть меня…

Лошадь стала пятиться осторожно назад. Никита стал гладить ту по загривку, не давая той уйти. Тогда Марфа тихонечко подошла сзади, положила ладонь на его плечо:

– Никита, ей пора…

– Пусть с собой меня забирает! Нет тут мне жизни! – вскрикнул Никита и почти вцепился в холку лошади руками.

– Никита, отпусти…,– ласково уговаривала Марфа.

Лошадь неожиданно громко заржала, резко встала на дыбы и, стукнув грозно копытами о землю, помчалась, как молодая, по улице прочь от дома. Никита, придя в себя, кинулся за ней, но поскользнувшись на луже, упал, испачкавшись в грязи, стукнул кулаком себя по груди от отчаяния и зарыдал.

Уже не было видно Седой, когда Марфа подошла к Никите и стала помогать ему встать. Рыдая, он даже не заметил, как мачеха довела его до бани и помогла снять с него испачкавшеюся в грязи, рубашку.

– Ты умойся, Никита, а я тут на лавке у дома подожду,– заботливо проворковала она.

Сидела Марфа на лавке, смотрела на полумесяц в небе, что, то и дело прятался за грозными тучами. Думала она, как все переменилось в жизни, как стало душно и тесно вокруг. Что за злоба кругом? Даже Седая и то ушла из этой грешной жизни в бесконечную небесную, оставив тут их. Вон и луна прячется от мрака и тьмы души человеческой. Не было сегодня звезд, не светили они сегодня над её головой. Происки ли это ведьмы или люди хуже её будут? Больно было на душе, тревожно… Уходила куда-то прежняя жизнь, а новая была неясна и непонятна. Как детям жить в этом новом мире? Как сыну её проживать свою? Тревога защемила её сердце, заходилось оно в груди.

Из бани осторожно вышел Никита, опустив глаза на землю. Он закрыл за собой дверь и тихонько прошел к скамейке, где сидела мачеха. Присев рядом, он спросил:

– Сон ли это, Марфа?

– Не сон, мне думается.

– Отчего же матушка моя после смерти ко мне так не пришла?

– Не смогла, значит…

– Не любила, значит…

– Что ты! Любила, конечно, любила!

Где то в смородиннике неожиданно запел соловей. Никита вдруг встрепенулся:

– Мамка моя соловья любила…

Марфа глубоко вздохнула:

– И отец вас любил, и дед, и бабка вас любит… Я тоже, так и знай…

– А я Седую сквозь сон услышал…

– Трудно нам без неё будет.

Никита ничего не ответил. Он внимательно слушал трель соловья, а как только на горизонте забрезжил первый неловкий рассветный свет, он, молча, встал со скамейки и зашел в дом.

Тошно на душе было у Марфы. Как будто виновата она перед детьми в чем то. Вот сидит она тут на скамье, а дома и самовар никто еще не ставил и печь никто не топил, корову никто не подоил, а она все тут сидит, соловья слушает, да на рассвет любуется. И ведь патруль не раз так больше и не прошел, а то быстро бы её загнали, а то и хуже, увели бы в комендатуру, вот и огребла бы она тогда.

Вверх по улице послышался щелчок кнута и пастушья песня. Это пастух гнал стадо в поле за Серапионово. Медленно встав со скамейки, Марфа поспешила в хлев, чтобы успеть подоить корову и выпустить ту на выгон. После, так же ловко забежала в дом, где уже, сидя на постели, чесала свои седые волосы Евдоксия. Она грозно зыркнула злыми глазами на молодую женщину и отвернулась. Марфа ничего не ответила на это, а, только, молча, стала топить печь, греметь посудой, готовить завтрак. Вставшая, тут же Фотя с постели, быстро поставила самовар, схватила блюдце для яиц и убежала в курятник.

– Фиску то разбуди. Дрыхнет, окаянная…– прошипела Евдоксия Марфе, – Николаши моего нет, а то бы дал ей розог по мягкому месту!

Услышав грозную речь бабки, завозилась в постели Фиса, лениво потянулась и медленно встала с постели.

– Меня розгами пугаете, бабушка, а Никиту опять не трогаете,– заметила язвительно Фиса.

– А ты его не тронь, он еще уработается! – предупредила Евдоксия и погрозила внучке кулаком.

Фиса фыркнула в ответ и прошла к умывальнику. Солнечный свет уже играл на бревенчатой стене, стало вокруг светло, уютно, отступили сразу ночные тревоги, куда-то вглубь души.

– Полы помой, Фиска! Двор вычисти! – раздавала указания Евдоксия,– Федьку будите, пускай птицу блюдет! Вон вчерась опять коршун в небе вился. Как бы не утащил птицу то нашу! Фотька, в огороде прополи,– не унималась все она,– Зарастает ужо, задушит сорняк то все на корню. Никитка как проснется, пускай воды натаскает, да в лес за вениками сходит. Попариться бы надо. Марфа, столбом не стой! Поставила чугуны в печь, ступай на двор, скотину накорми! Эх, беспутные, ничего сами не можете! Все вам, как котятам слепым титьку искать! Тьфу!

Сама же Евдоксия вскоре осторожно встала с постели, прошла медленно до умывальника, и, умыв лицо, попросила Фотю помочь ей дойти до стола, где долго еще потом сидела и пила чай из самовара.

Рядом гремела ведрами и мыла полы Фиска, у печи возилась Марфа. Евдоксия морщила лоб, кривила губы:

– Беспутные, пра беспутные… – ругалась тихо она.

Как только с постели встал Никита, Евдоксия тут же встрепенулась, на лице озарилась какая-то надежда:

– Накормите то хозяина. Каша то твоя, Марфа, чай, готова. Неси сюды, – и, завидев возню с чугунками, продолжила,– Ты, Никитушка, воды натаскай домой да в баню, а потом в лес за вениками сходи. Наши никуда уже не годятся. Вот только поешь для начала, а уж потом и за работу,– потом сделав паузу, произнесла,– Марфа, зови Фотьку. Есть будем!

Молча ели кашу, прихлебывая чаем. Думал каждый о своем, думал, как жить ему дальше. Даже Федька и то молчал, не дергал Марфу, ничего не спрашивал.

Как закончили с завтраком, еще не успели из-за стола выйти, как в дом влетело двое солдат. Они, пыхтя, с красными рожами, смотрели на домочадцев, держали оружие наготове.

– А, ну, встали! – пригрозил один из солдат,– Встали, кому говорят!

Евдоксия скривила губы:

– Чего в доме моем командуешь, да еще и грозишься? Не стоячая я. Прибьешь? Чего пришли то?

Второй солдат вышел вперед и устало как то сел на сундук:

– Говорите правду. Куда Прасковья ваша сбежала? Говорите правду, а то всех вас повесят.

Марфа ахнула, Евдоксия сморщила лоб, а Фотя так и села стул обратно.

– Мы с ней не знаемся. Откуда знать то нам? – твердо заявила Евдоксия,– Где потеряли, там и ищите.

– А ты, бабка, не дерзи! – снова вспыхнул первый с красной рожей,– Не посмотрю на твой возраст! Таких шомполов задам, что на том свете с дедом своим встретишься!

– Язык твой отсохнет за слова паскудные!– вспыхнула Евдоксия,– Говорят тебе по-русски, а ты, чай, и язык наш не знаешь? Вон у тебя глаза-то какие злые! Как у басурманина какого-то! Нет тут этой паскудины, не привечала я её. Не рады мы ей. Так тебе понятнее?

– Эх, мать, дерзишь! Вот сейчас, как по нахальной роже твоей…

– Стефанов! – громко крикнул тут второй, что сидел на сундуке,– Выйди-ка на воздух! Я сам поговорю.

Первый потоптался еще немного на месте, потом сплюнув себе под ноги, быстро вышел из избы. Второй солдат встал с сундука, выпрямился и заговорил:

– Вы не обижайтесь на нас, мать. Мы с четырнадцатого года воюем, дома ни разу еще не были. Вот с германского фронта сразу сюда. Устали, а тут красная зараза расползлась, как чума. Все губит на своем пути. Прасковья ваша, что ни есть, коммунистка. Вас она погубит и всех, кто рядом с ней. Все в прах превратит. Вы подумайте хорошо, куда она податься могла. Для вашего же блага. Не враг я вам, добра желаю.

В глазах Евдоксии появилась тоскливая насмешка:

– Добра он желает… А когда мужа моего убивали за самогон, тоже добра желали? Когда внука моего калечили, тоже добра желали?

– Не серчай, мать. Не я калечил твоего внука, не я убивал твоего мужа.

– Заодно ты с ними! Одна вы банда! Как же тебе не стыдно? Сынки мои полегли на германской, а ты мне тут угрожаешь!? Уходи! Уходи вон из моего дома!

Солдат грустно улыбнулся:

– Не я приду, так другие, такие же, как Стефанов. Те вежливыми не будут. Уж поверьте. Карл Эдмундович так просто еще не останавливался. Страшный он человек. Страшный.

– Пускай приходит! Встречу! – твердо сообщила Евдоксия и отвернулась к окну.

Солдат еще несколько секунд смотрел в затылок женщине:

– Вы хорошо подумайте. Не превращайте свою жизнь в ад. О внуках подумайте,– потом развернулся и вышел из дома.

На стуле всхлипнула Фотя:

– Бабушка, что же теперь будет?

Евдоксия отчаянно вздохнула:

– Никитушка, в лес сегодня не ходи. И вы, девки, далеко от дома без надобности не отходите. Звери это, а не люди, – потом повернулась лицом к образам и перекрестилась,– Господи, спаси нас и помилуй! Спаси нас и помилуй!

В тот же день солдаты поймали у болот Гордея Мелехина. Притащили его связанного к дому старосты, завели вовнутрь. Все село притащилось к дому, выпрашивают пощадить парня, умоляют и ругают одновременно.

– За что парня мучаете, ироды? – кричали старики,– Отца его прибили, теперь и парня убивайте!

– По домам расходитесь! – кричал солдат, направляя дуло оружия на толпу,– По домам, кому сказано!

– Парня пощадите! Ведь ни в чем он не виноват!

– Без вас там разберутся!

– Да лучше меня старика угробьте, я уже свое пожил!

– А, ну, кому сказано, разойтись!

– Дьяволовы дети! Чтоб вас всех!

– А, ну, пошли отседова! – грозно кричал солдат и выстрелил предупредительный в воздух.

Наутро висел на виселице разутый, в одних штанах пятнадцатилетний Гордей, а возле него истошно выла его мать, девятилетний брат и две малых сестренки. Старый солдат, что стоял рядом и сторожил, чтоб того никто не снял, часто хлюпал носом, вытирал с небритой щеки слезы и гневно искоса посматривал на дом старосты, где из окна с довольной улыбкой за всем этим наблюдал Карл Эдмундович с рюмочкой рябиновой настойки.