Tana French

жаться к Келу. Трей чувствует себя так, будто он ей руку в рот засунул. – Похоже, годный он парниша. Даром что полицейский. – Джонни похохатывает. – Есусе, мой ребенок околачивается у гарды. Поди ж ты, а? Трей помалкивает. Отец ей улыбается. – Небось дотошный хрен, а? Вечно вопросы задает? “Где ты была в ночь на пятнадцатое?”

привалившись к стене, и курил. Сигарету он держал у груди

По причинам, понятным только женщинам и дизайнерам интерьеров, одна стена выкрашена в масляно-желтый цвет

Тот, кто утверждает, будто не любит сильных женщин, обманывает сам себя: он любит сильных женщин, которые умеют мило дуть губки и сюсюкать детским голоском и под конец упрячут его яйца в косметичку.

ежели женщине что на ум взбредет, оно оттуда не денется.

Наше общество основано на неудовлетворенности, людям подавай больше, больше, больше, все их не устраивает – жилье, внешность, мебель, одежда, что ни возьми. И все принимают как должное, что в этом и есть суть жизни, в вечном недовольстве

Перед накатывавшим страхом я оказывался бессилен. Никогда бы не подумал, что так бывает: всепожирающий, ненасытный черный водоворот засасывал меня так безжалостно и мощно, что казалось, будто меня едят заживо, раскалывают кости, высасывают из них мозг. Вечность спустя (лежу в постели, сердце бьется, точно отбойный молоток, адреналин обжигает, как луч света из стробоскопа, последние нити, скрепляющие рассудок, трещат от натуги, того и гляди лопнут) что-нибудь происходило – заглядывала медсестра, и приходилось машинально отвечать на ее жизнерадостную болтовню, или я нечаянно забывался сном, – и водоворот ослаблял захват, я выплывал на поверхность, дрожа от слабости, точно чудом спасшееся животное. Но даже если страх отступал на время, он всегда маячил поблизости – темный, безобразный, когтистый, нависал надо мной, подкарауливал сзади, выжидая минуту, чтобы прыгнуть мне на спину и вонзить клыки.