Екатерина Петрова
4 subskrybent
Стоит перед глазами, как сейчас. Печь, жар, руки в муке, в травах. Перед ней мать с дитём недоношенным, чуть живым, уже и не дышит почти. Потом вынимает хлеб огромный, раскрывает, внутри ребёнок, травами обложенный, только дыра в хлебе для личика. Дрыгается дитя, плачет. Мать хватает его, прижимает, «жив, жив, счастье-то какое». А она, Яга, стоит, смотрит на них и улыбается тихо. Сделала, что могла, и ладно.
А наутро её ведут. Костёр, толпа, «колдунья, колдунья». А мать с ребёнком в сторонке, в толпе, и плачет, и не выходит. И Яга смотрит на неё и знает, почему не выходит: потому что если выйдет, если скажет, что живой, что спасла, и её, и ребёнка на тот же костёр пошлют. И она молчит. И Яга молчит. И обе знают, почему.
И стоят они так друг напротив друга, мать с ребёнком на руках и Яга с верёвкой на руках, и смотрят, и молчат, и никто из них не отводит глаз.
Осталась ли она в живых, или погибла, как другие подруги?
