Восемь лет выездов на вспышки, и вот всё, что от врача осталось: чужое имя, руки и умение считать. Я приписная лекарского двора, и моё слово в протокол не заносят.

А в бараке умирают люди из северного гарнизона, и двор называет это гневом драконов.

Это не гнев. Я знаю, откуда оно идёт, и знаю, как остановить, — и не могу сказать так, чтобы записали.

Значит, сначала право говорить. Потом всё остальное.

Военный канцлер, от которого зависит каждая моя бумага, связан клятвой, которая не даёт ему меня защитить. И смотрит так, будто считает эту клятву слишком дорогой.