Фьорелла. Закон любви. Часть 2

— Смотрю на вас и гадаю: где были мои глаза и мозги в тот день, когда я вел вас к алтарю? — голос Алессандро, похожий на с трудом сдерживаемый яростный рокот, звучал глухо. — Как не разгадал, что за этой красивой оболочкой скрывается расчетливая, ядовитая тварь, чье единственное призвание — отравлять всё живое вокруг себя. Как мог забыть неаполитанскую поговорку: «С женой под боком — готовься к бедам и жутким морокам»

По сути, весь Неаполь — это один большой меркато. На любой улице здесь можно купить всё, что тебе необходимо, то, о чем подумалось сию минуту и даже то, что и в голову бы не пришло. Здесь на каждом углу торгуют фруктами, овощами и морепродуктами. Утолить голод можно также, не покидая здешних улиц. Хотите только что выловленные устрицы или прочие фрутти-ди-маре — вот они! Вареные каштаны или макароны с разным соусом? Имеется и такое.

Тогда не было чувства, способного заглушить голос разума, заставить пренебречь осторожностью. Он не доводил себя до тяжелой болезни, расплачиваясь плотью за душевный разлад. Тогда его мир держался на внутренней дисциплине и ясных, понятных ориентирах; теперь же появилась ОНА — и вместе с ней трещина, через которую в его жизнь вместе с отупляющей, разрушающей страстью хлынула слабость и та опасная, всепоглощающая уязвимость, о существовании которой прежде даже не подозревал.

За безупречной декорацией скорби скрывалась иная, живая боль. Потеря той, кого считал почти матерью, меркла перед прожигающей сердце дырой, оставленной бегством Фьореллы. Мысль об исчезновении любимой девушки причиняла куда более острые страдания, чем траур по мачехе.

Когда-то, в одной умной книге, Алессандро прочел: «Любовь — это настроечный молот сердца: она дает цель и меру честолюбию и страсти, нежности и сердечности, алчности и пороку». Но его чувство к Фьорелле, зародившееся под черной звездой, не настраивало — оно ломало. Разъедало изнутри, как медленный яд, лишая сна, покоя и самого ощущения целостности, превращая каждую мысль в боль, каждое воспоминание — в рану, а каждую надежду — в мучительное искушение.