Czytaj książkę: «Цена вопроса»
Пролог. Бумага
Вера принесла мне бумагу. Двадцать листов в клетку, вырванных из чьей-то бухгалтерской книги, и карандаш, заточенный с обеих сторон. Карандаш, чтобы я не мог проткнуть им горло, догадался я. Бумага, чтобы я успел сказать всё. Ни то ни другое мне не пригодится, но я вежлив. Она сказала: «Пиши как есть. Без красивостей». Она не улыбнулась. Она давно не улыбается при мне, и это единственный счёт, по которому я готов платить без торга.
Меня зовут Отто Кёлер. Мне сорок два года. До тридцать девятого я служил в криминальной полиции Кёнигсберга, комиссаром по расследованию убийств, и был, как мне казалось, хорош. С сорок первого по сорок пятый я служил в тайной полевой полиции при группе армий «Север»: Псков, Луга, Гатчина, Красное Село. Про эти годы я напишу ровно столько, сколько нужно, чтобы вы поняли, откуда берётся рука, которая не дрожит. Ни строчкой больше. Просто цифры в этой главе слишком велики, чтобы произносить их вслух.
Скажу одно. После определённого числа срубленных голов человек перестаёт различать их по лицам. Головы становятся единицей измерения, как пуды, вёрсты или килограммы. И тогда невозможно поверить, что у мира есть какая-то иная арифметика, кроме той, где у каждой вещи есть цена, у каждого человека есть цена, и всё дело лишь в том, кто первым назовёт сумму.
В апреле сорок пятого меня взяли в Кёнигсберге, в подвале на Штайндамм. Русский капитан с усталым лицом бухгалтера отобрал у меня погоны, часы и «люгер». Я не спорил. Пистолет был хорош, но без него я чувствовал только лёгкость, будто снял тяжёлый пояс. Два года я пилил лес и разбирал завалы под Ленинградом вместе с такими же, как я, серыми людьми в серых шинелях. Кормили плохо. Спрашивали редко. Я ждал, что рано или поздно кто-нибудь назовёт мою цену, и был почти спокоен: я знал, что она невелика.
Её назвали в сорок седьмом. Полковник Гордеев - начальник городского сыска, приехал в лагерь, долго листал мою учётную карточку, а потом сказал через переводчика: «Мне нужен человек, у которого в этом городе нет ни одного знакомого. Которого нельзя ни подкупить, ни запугать, ни пожалеть. У вас есть что-нибудь, что у вас можно отнять?» Я ответил, что нет. «Вот за это и берём», - сказал он.
Через неделю я получил комнату на Петроградской стороне, пропуск, жалованье консультанта и, самое главное, свой пистолет. Тот самый. С орлом над патронником и царапиной на левой щеке рукояти. Гордеев положил его на стол, как кладут кость перед собакой, и я взял. В тот миг я и понял, что цена у меня всё-таки есть. Немного, всего лишь пистолет. Но её заплатили, а я принял.
В городе тогда отменили смертную казнь. Указ вышел весной сорок седьмого: убийц больше не расстреливали, им давали двадцать пять лет. Гордеев любил повторять, что это гуманно. Я не возражал. Я знал, что гуманность - это когда счёт всё равно приходит, только позже и другому человеку.
Дел за полтора года набралось много, но настоящих было шесть. Я расскажу о них по порядку. Виновных я убивал. Невинных, к сожалению, тоже, и об этом будет отдельно. Единственное, что я прошу поверить на слово: я ничего не придумываю. Я не умею. Комиссара по расследованию убийств учат записывать факты, и это единственное ремесло, которое у меня не отняли.
Начну с октября сорок восьмого, когда город ещё пах гарью и мокрым кирпичом, а по ночам из разрушенных домов тянуло сыростью, как из открытой могилы.
