Czytaj książkę: «За этой дверью странные истории»

Кружись

— Он привёл её в просторный зал. Казалось, будто здесь когда-то проходили торжественные балы, о которых она так мечтала, зачитываясь любовными романами. Словно в подтверждение её мыслей, по периметру зала загорелись свечи, а из динамиков, развешанных по углам, полилась музыка. Прекрасный чувственный вальс. И он закружил её в танце. Кружил, пока они не достигли дальнего конца зала, где стояло большое зеркало. Когда оказались рядом, девушка вдруг поняла: отражалась лишь она одна. Вампир! — последнее слово Серёжка выкрикнул, пытаясь напугать собравшихся возле костра.

Девчонки вздрогнули, но не от страха, а от неожиданности. Кто-то недовольно застонал. В Серёжку полетели пустые пивные банки.

— Да разве это история? — возмутилась Лера.

— Вот именно, мог что-нибудь поинтереснее придумать! — послышался голос Кости, развалившегося неподалёку на пледе.

— Эй, ну вы чего! — Серёжа обиженно подскочил, уворачиваясь от новой волны мусора, которым его закидывали товарищи. — Сами тогда рассказывайте свои страшилки!

Он развернулся и убежал к себе в палатку. Все знали, что он не обиделся, потому как подобная ситуация повторялась из раза в раз, и Серёжка специально придумывал какой-нибудь шаблонный рассказ, лишь бы не принимать участия в их традиционной «ночи страха».

Этот ритуал ребята придумали давно, ещё на первом курсе. И теперь, десять лет спустя, каждый раз собираясь вместе, неизменно исполняли его. Всю ночь рассказывали страшные истории, от которых многим становилось не по себе.

Тогда, в первый раз, когда они ещё были молоды, истории получились слегка простенькими, обыкновенными. Кто-то пересказал увиденный ужастик, кто-то вспомнил реальную историю маньяка, снабдив её мистикой и неприятными деталями. Но со временем ребята научились повергать друг друга в состояние настоящего ужаса, придумывая жуткие вещи, от которых кровь стыла в жилах.

Один только Серёжка не любил эти ночи страха, потому что в принципе не любил ужастики. Но обожал своих уже бывших одногруппников. Любил кутить, проводить время на природе, жарить шашлыки и, конечно же, выпить. А те обожали его за добродушный характер. И даже за эти его выходки у костра, разбавляющие угнетающую атмосферу.

— Ну и что? Ни у кого нет хорошей истории?

Это сказала Наташка, идейный лидер группы. Благодаря её фантазии и упорству они и собрались впервые десять лет назад. Благодаря ей и рассказывали тогда страшные сказки. Так что можно было сказать, что она — сердце всего мероприятия, которое начиналось как обычная студенческая попойка, а закончилось здесь, на поляне под звёздами.

— Могу про призрака из башни, — подал голос Егор, её муж.

— Да ты надоел уже! В прошлый раз нам голову морочил своим призраком, теперь опять. Когда новое будет? — недовольно забурчал Коля.

— Да, товарищи, стареем, — Настя поднялась, собираясь отправляться в палатку. — Всё зомби, вампиры да оборотни. Иногда призраки. Закончились в мире ужасы.

Ребята зашевелились. Увидев, что все как-то поостыли и хотят разойтись по палаткам, Наташа горько вздохнула. Предыдущая встреча была плоха, но эта побила все рекорды. Пропал запал у команды, ничего не поделаешь. Да и осталось их мало. Раньше и народу было больше, и историй. А теперь у кого дети, у кого работа. Неудачный брак или наоборот, удачный. Многим уже не было дела до их встреч.

Вдруг с края поваленного дерева, на котором они сидели, послышался тоненький голосок. Ира, новенькая. Костя только недавно познакомился с ней, и они начали встречаться. Выглядела она вполне обычной, но очень стеснялась всех, вот и сидела там, с краю. Весь вечер её никто не замечал, а тут вдруг все вздрогнули, услышав голос.

— Я знаю одну историю. Тётка рассказывала, когда я маленькая была.

Ребята замерли. Те, кто успел встать, вернулись на свои места. Даже Серёжка выглянул из палатки, предвкушая что-то интересное. Наступила тишина, нарушаемая только треском поленьев в костре и стрекотом насекомых, прячущихся в траве. Костя привстал на своём пледе, удивлённый, будто бы и сам впервые услышал голос девушки.

Ира не спеша пересела поближе к костру, чтобы всем было хорошо слышно. А затем начала рассказ.

***

Когда я ещё была маленькая, у меня было предостаточно комплексов. То нос кривой, то уши большие. Пока я росла, один такой комплекс сменялся другим, постоянно заставляя меня чувствовать себя неполноценной. И, конечно, помимо прочего, генетически я пошла в мать: широкие бёдра, широкие плечи. Лишний вес, с которым сложно было бороться.

К моменту окончания школы какие только способы я ни испробовала, чтобы похудеть. Английская диета, кето-диета, какая-то ещё диета. Смеси для похудения. Особые чаи. Однажды даже, скрывая от матери, купила в переходе метро особые таблетки и принимала их. Таблетки оказались с яйцами каких-то глистов, и вместо похудения я получила проблемы с кожей, пищеварением, волосами. Паразитов вывела и забыла подобные методы, как страшный сон.

И вот мне восемнадцать. Первый курс. Новые люди, новые друзья. Новые мальчики, которым я, естественно, хотела нравиться. Да только ненавистный жир заставлял меня чувствовать себя недостойной их внимания. А когда я узнала, что некоторые посмеиваются надо мной, то вовсе впала в депрессию.

Как-то раз поздним зимним вечером возвращалась домой после шести пар и факультатива по английскому. Улицу заметал снег, так что даже в свете фонарей дорогу едва было видно. Вдруг я услышала, как мимо проехал автомобиль, а затем смогла увидеть, как он останавливается в нескольких метрах передо мной. И ждёт.

Я, конечно, струхнула. Но медленно пошла вперёд, краем глаза косясь на незнакомую машину. Прошла мимо. Ничего. Однако стоило мне отойти шагов на десять, как автомобиль вновь поехал, обогнал меня и остановился. Вот теперь мне было страшно. Бежать там было некуда, разве что назад, к метро. Стоило мне развернуться, как я тут же уткнулась носом в грудь мужчины, который шёл по пятам. Он схватил меня, и я услышала только, как приближается автомобиль, а затем отключилась.

Проснулась в маленькой комнате, едва освещаемой светом лампы. Стены были обшарпаны, кое-где отвалилась штукатурка, краска выцвела почти по всей поверхности. Полы — жутко грязными, все в пятнах, будто здесь не убирались десятки лет. Пуховика на мне уже не было, как не было и обуви. Но спасибо, хоть одежду оставили.

Тишину нарушил громкий щелчок откуда-то сзади. Я развернулась и увидела, что в дальнем конце комнаты включилась лампа. Она светила на кресло, в котором сидел огромных размеров мужчина. Из-за света его практически не было видно: только руки, ноги и лысая макушка. Сказать, что я испугалась? Нет. Я была в ужасе.

Я закричала. Закричала так громко, как смогла. Не сдерживалась. Почти сразу же сорвала голос, но продолжала кричать, забиваясь в угол. А что мне оставалось? Я думала, что сейчас умру. Но великан не шевелился. Казалось, что он вообще не живой. Когда я уже не могла кричать, а только хрипеть и первая волна страха сошла, то услышала тихий низкий голос, отскакивающий от стен.

— Кружись.

Это всё, что он сказал. Я не пошевелилась. Не знала, что делать. Тогда он повторил:

— Кружись.

Затем, не дождавшись моей реакции, начал медленно подниматься. Мне вдруг стало так страшно, ещё хуже, чем в первый раз. В этом его замедленном движении было столько угрозы, что я подумала, что с жизнью можно прощаться. И я не стала дожидаться, когда великан встанет окончательно. Выползла на середину комнаты, встала и начала кружиться. Увидела, как он так же медленно садится обратно.

Кружиться было сложно. Почти сразу сбилось дыхание, и без того нарушенное страхом и криками. Сердце бешено колотилось, угрожая вылететь из груди. Когда я падала, великан повторял своё «Кружись». И я кружилась. Пока не упала без сил. Тогда свет над ним погас, погружая кресло в темноту, а я осталась лежать на холодном полу, мокром от моего пота.

Не буду рассказывать подробностей, но продолжалось это долго. Как я узнала уже потом, когда вернулась домой, прошёл почти месяц. Каждый день великан заставлял меня кружиться до тех пор, пока я не оставалась без сил. Мне давали пить воду, но почти не кормили. Я не понимала, чего он от меня хочет.

В один прекрасный день вместо привычной комнаты я увидела салон автомобиля. Того самого. Меня привезли практически к дому и бросили на улице. Мать, увидев меня, узнала не сразу. Все вещи мешком болтались на исхудавшем теле. Волосы повыпадали, кожа была ужасной. Глаза и губы воспалены. Но когда я добралась до зеркала в своей комнате, я увидела главное. Увидела, во что превратилась. Ни грамма жира. Превосходное тело. То, о чём я мечтала.

Меня таскали по врачам. Мать, конечно же, силилась меня откормить. Полиция принялась разыскивать похитителя. Но я знала, что таинственный великан никакой не маньяк. Что он помог мне, когда я так сильно нуждалась в помощи. Я наконец-то полюбила себя.

И вот теперь, двадцать лет спустя, когда у меня уже трое детей, а тело моё вновь располнело и не желает приходить в норму после последних родов, я всё жду, когда он появится. Когда автомобиль вновь остановится рядом, а огромный мужчина схватит меня и увезёт в маленькую грязную комнату. Когда я вновь увижу его в кресле и услышу заветное:

— Кружись.

***

Тишину в их лагере нарушало только потрескивание поленьев в костре. Ребята сидели вокруг, задумчиво разглядывая всполохи огня. Каждый думал о чём-то своём, но никто не поднимал глаз на Иру, закончившую свой рассказ. Её тихий голос действовал гипнотически, буквально повергая в транс. Они живо представили себе картину, которую рисовала девушка: маленькая комната с обшарпанными стенами и грязными полами. Кресло, в котором сидит великан.

Они не услышали, как в темноте что-то зашевелилось, приближаясь к поваленному дереву, на котором они сидели. А затем раздался низкий голос, возвращая всех к реальности:

— Кружись.

Девчонки завизжали, разом повскакивали со своих мест. Ребята обернулись и увидели Костю, который тут же расхохотался.

— Придурок! — крикнули ему.

— Жуть какая-то... — подала голос Наташка.

По голосу было слышно, что она, хоть и напугана, но довольна. Они получили именно то, что хотели. И только Ира сидела, не шевелясь. Она не сказала, что тётка вновь пропала месяц назад. Что камеры, зафиксировавшие её похищение, сняли огромного мужчину, лицо которого скрывалось в тени. И что, несмотря на все усилия, её так и не нашли. Но она знала, что тётка вернётся. Такой, какой всегда хотела быть.

Будильник

Когда я была ещё совсем мелкой, от горшка два вершка, как любила говорить моя мама, меня каждое лето отправляли в деревню к бабушке. Уж не знаю почему, но я это дело не любила. Странной она мне казалась, эта бабушка Соня, несмотря на то что я особо и не понимала ничего. Родители добирались до деревни, буквально оставляли меня на пороге, кричали бабушке: «Если что, звони!» — и растворялись в темноте. Почему в темноте? Электричка была самая поздняя, приезжала уж за полночь, а там ещё пешком километра три. Вот они меня оставляли, а сами — домой. Почему на ночь не оставались? И я не понимала. А они не говорили никогда.

На самом деле они не любили бабушку Соню точно так же, как и я. Не просто не любили — боялись. Только для меня это было что-то вроде случайного чувства, совершенно необъяснимого. А вот они обо всём знали, но старались молчать. Почему? Да потому что бабушка им так наказала. Воспитание мне собиралась дать особое. Мать моя в своё время ей отказала, но всё же бабушку боялась до икоты. И обязалась каждое лето, до совершеннолетия моего, оставлять меня у бабушки. Сделка у них такая вроде как была. Чтобы свою душу спасти, моей расплатилась.

Эти ежегодные три месяца я всегда помнила довольно хорошо. Бабушка жила довольно далеко от деревни, на отшибе. Там, пока до соседей дойдёшь, семь потов сойдёт. Мы постоянно ходили в лес или в поле собирать травки, грибы, коренья. Бабушка рассказывала про их свойства и про то, чем они могут быть полезны или опасны, заставляла запоминать. Иногда, когда она забивала курицу или утку, потрошила и показывала, какие части для чего лучше подойдут: для приворота или отворота, для гадания или ещё чего. Я тогда особо ничего не понимала, но интересно было, хоть моментами и противно. Ещё помню, таскались к бабушке ежедневно: то деревенские морды, которые приелись уже и я сто раз их видела, то городские, то вообще не пойми кто. Бабушка всех принимала в гости, но они всегда запирались в дальней комнате. Меня не пускали. А она всегда говорила: «Не время ещё».

А вот об этой дальней комнате — особый разговор. Для меня она всегда была закрыта. Я лишь краем глаза успевала увидеть, что внутри, когда бабушка со своими гостями выходили оттуда. Пучки трав, развешенные на стенах, сушёные куриные лапки и головы, такие скукоженные и забавные, но всё же вызывающие отвращение. А ещё предметы. Куча разных предметов на большом, занимающем половину комнаты столе. Там были чёрные свечи, какие-то черепа и кости, хрустальный шар. Но больше всего мне запомнились не они.

Иногда к нам в гости приходили «особые клиенты», как называла их бабушка Соня. Как правило, эти люди всегда рыдали, бормотали что-то несвязное и жутко пугали меня своим видом. Каждый раз, когда они заходили в комнату, я видела на столе большой красный будильник. Круглый, с двумя шапочками звонков наверху. Они закрывались, и я слышала плач, вопли, визги. Я ждала. Это могло длиться часами, но я всегда знала, когда закончится — тогда, когда звенел будильник.

Единственное, чего я никогда не понимала, — куда вдруг пропадают эти гости. После таких вот встреч бабушка всегда выходила из комнаты одна, выносила будильник, омывала его на улице колодезной водой, читала какую-то молитву. Я прямо так и спрашивала:

— Бабушка, а где гости?

— Какие гости, внученька? Тебе, наверное, показалось, — всегда отвечала она.

Но я ведь видела! И всё помнила... Не единожды я пыталась доказать бабушке, что правда видела человека, но она только отмахивалась. Когда я немного подросла и стала умнее, я перестала спрашивать. Но всегда хотела посмотреть сама: в чём же фокус?

Пока бабушка не видела, я расковыряла дверные доски так, чтобы можно было прильнуть глазом и увидеть, что происходит внутри. Дождалась очередного такого гостя. В этом году ждать пришлось долго — гость показался ближе к концу лета. Старый, едва держащийся на ногах. Он был весь завёрнут в целый ворох одежды, и лица его не было видно, но запах, который он источал, был настолько тошнотворным, что мне пришлось выбежать на улицу, немного отдышаться. Когда я вернулась и начала смотреть, встреча была уже в самом разгаре.

— А ведь я говорила тебе: не тяни. Год тебе дала, сказала что? За день или два до конца срока приходи, пока не поздно совсем. А теперь? Посмотри на себя! — бабушка отчитывала старика.

— Ещё... времени. Ещё... — старик говорил едва слышно, и это всё, что я смогла различить.

— Ишь какой, ещё ему! Нет, коли сделка совершена, не тебе условия её менять, — тут она показала на будильник. — Десять минут осталось. Твоё время вышло.

Старик, как мне показалось, хотел вскочить с кресла, в котором сидел, но не смог удержаться на ногах и рухнул на пол. Он сипел, хрипел, пытался ухватить бабушку за подол сарафана, но та лишь спокойно смотрела на его попытки и совершенно ничего не делала. В какой-то момент мне даже стало жаль этого старика, когда он начал жалобно скулить, умолять бабушку дать ему ещё времени. Но бабушка была непреклонна. Через десять минут и правда зазвонил будильник. И то, что случилось дальше, я не забуду никогда.

Гость вдруг замер с вытянутой рукой. Из его горла донёсся хриплый рык, утробный, страшный. Затем он дёрнулся в последний раз и затих. Торчащая из-под одежды костлявая рука вдруг осыпалась прахом, как и всё остальное тело. Ворох одежды просто осел на полу. А бабушка остановила будильник, спокойно встала, собрала вещи, подмела пол, собрала прах в банку, которую выудила откуда-то из-под стола. Наклеила на банку кусок малярного скотча и подписала. Я едва успела отскочить от двери, когда поняла, что бабушка собирается выйти. Тогда она меня не заметила, во всяком случае, мне так казалось.

Шли годы. Бабушка продолжала учить меня, показала разные заговоры и практики, рассказала, как можно людям помочь с различными хворями, иногда даже стала впускать в комнату, если гость какой простой попадётся. Она так сама говорила: «Вот гость простой, всего-то артрит деда замучил. Пойдём, покажу, как в таком случае быть». В основном меня впускали в комнату только тогда, когда другие старики приходили с болячками. И каждый раз, когда я оказывалась в комнате, на глаза мне попадался этот красный будильник, стоящий на одной из полок. Бабушка замечала мой интерес, но каждый раз одёргивала: нечего, мол, тут смотреть. Но я уже тогда поняла, для чего будильник используется.

Когда мне стукнуло шестнадцать, влюбилась я в одного мальчугана местного, Женьку. Из дома бабушкиного постоянно убегала, чтобы с ним по полям шататься или на речку сходить. Бабушка недовольна была, но куда уж ей справиться с такой «кобылой», как меня называли соседки. А я и правда тогда девкой крупной была, мясистой. Ещё бы — поживите вот так, по три месяца в году с бабушкой, на её масляных, вкуснейших пирожках или на лапше, сваренной в наваристом, со свежей курочки бульоне. Он, правда, старался меня тихо из дома выманивать, да бабушка всегда издалека слышала, что он идёт. Нога у него была повреждена сильно в детстве, так что ходил он так забавно, постоянно шаркая. «Шарк-шарк» — вот бабушка и слышала, сразу понимала, кто идёт.

Так вот, Женька, вроде как, ко мне тоже симпатию проявлял, на деревне судачили, вот мол, будущие жених с невестой. Как нас видели вместе, так сразу спрашивали: «Когда свадьбу ждать?». Мы смеялись, но об этом не думали — да куда нам? Ещё совсем молодые, молоко, как говорится, на губах не обсохло. Счастливы мы были, от всего мира оторваны, только себе самим предоставлены. Но счастье длилось недолго — захворал Женька. Уже всеми способами лечили, и к бабушке Соне таскали, и по врачам городским, один итог — на мои семнадцать Женьки не стало.

Похоронили на кладбище, совсем недалеко от деревни. Уж не знаю, действительно ли я так сильно горевала, но бабушка почему-то решила сжалиться и показала мне будильник. Объяснила, в чём его сила, хотя я тогда уже прекрасно понимала. Заведёшь его на нужное время, слова правильные произнесёшь, предмет, который покойный при жизни любил в пепел превратишь да в землю могильную подмешаешь — и уже на следующий день вернётся он. И отмерено ему будет ровно столько времени, сколько будильник отдаст. Да только мертвец всё равно мертвецом останется. Тело продолжит тлеть, а разум их только больше беснуется — навсегда они здесь остаться хотят. Ох, не понимала я этого.

Когда Женька пришёл, весь бледный, но всё такой же улыбчивый, я была счастлива. Бабушка дала нам целый день, и мы провели его на берегу реки. Женька улыбался, но говорил немного, в основном то, что там ему не нравится. Где это «там», он не объяснил. Сказал, что не хочет возвращаться. Когда день почти закончился, бабушка велела нам обратно к ней идти, как она выразилась, завершить сделку. Женька всю дорогу умолял помочь ему. И вот, когда мы вошли, на столе стоял этот чёртов красный будильник. До звонка оставались считанные минуты. Какая же я дура! Не знаю, Женька на меня так повлиял или просто глупость ребяческая, но я схватила будильник да со всего размаху запустила его в стену. Силы мне было не занимать — будильник разлетелся в щепки. Бабушка аж побелела вся, тут же начала какие-то ритуалы проводить да Женьку моего пыталась выпроводить. А тот только улыбался да спасибо мне говорил. Потом ушёл, с родными повидаться.

За пару дней бабушка зачахла. Ушла в поле и не вернулась. Поняла я тогда, что, уничтожив этот проклятый будильник, уничтожила и её жизнь. А Женька вскоре вернулся. Сперва я его в дом пустила. В любви всё признавался, говорил, что жизнью обязан. Собрался жить вместе со мной, свадьбу сыграть, детишек растить. Да только вот жизнь его давно покинула. Пахло от него не тухлятиной, а сладковатой землей, сырым погребом и почему-то мокрой собачьей шерстью. Этот запах забивался в нос и оставался там на целый день.

Как-то утром он возился с курами. Уже тогда можно было понять: что-то не так. Не замечая, что за ним наблюдают, он голыми руками оторвал курице голову и начал жадно высасывать кровь. Затем перешёл к следующей, и к следующей, пока не перебил всю птицу. Я уже тогда дверь заперла и больше его не впускала. А он кричал, выл, скрёбся. Просил впустить его. Говорил, что ему нужно моё тепло, потому как мёрзнет он очень и страшно ему одному. В один из дней я сбежала. Не знаю, где он был, но я смогла вырваться из дома и больше никогда не возвращалась.

Сейчас, двадцать лет спустя, я вспоминаю это и пишу по одной причине: среди ночи разбудил меня стук в окно. Я выглянула — никого. Дальше спать легла. И только засыпать начала, как кто-то тихо так скрестись начал. Лежала, слушала. Пока не услышала тихий, едва различимый хрип: «Танюша, впусти! Впусти, родная...». Я бы ни за что не узнала этот голос, если бы не звук: «Шарк-шарк». Это Женька, совсем истлевший и замёрзший, вернулся получить немного тепла. А в голове звучало: «Тик-так, тик-так» — того самого, разбитого будильника, отсчитывающего секунды до рассвета.

«Гуща решает!»

В такую погоду, когда небо над головой серое и какое-то безжизненное, всегда хочется поскорее оказаться в своей кроватке под тёплым пледом. Заварить чашечку ароматного крепкого кофе, включить какой-нибудь интересный сериал и забыть обо всём, что происходит на улице.

К сожалению, сегодня ничего из этого мне не светило. Я шёл по Арбату, спеша на деловую встречу, и вряд ли мне повезёт оказаться дома раньше завтрашнего утра. Китайские клиенты славились своими посиделками, которые ещё нужно было выдержать, прежде чем переходить к делу.

Стоп! А вот и нет, что-то мне всё-таки перепадёт! Я всего-то повернул голову, чтобы взглянуть на проходящую мимо барышню, когда заметил вывеску «Гуща решает!» и слоган под ней: «Не вы выбираете сорт. Сорт выбирает вас». На всякий случай окинул взглядом заведение. Обычная маленькая кофейня: бариста, кофеварка, стойка. Ни одного стула, ни одного стола. Свободного пространства два на два. В такие забегают, чтобы взять чашку чего-то и бежать дальше по делам. Но я, честно говоря, никогда не заглядывал, кофе пил только дома.

Взглянул на часы. Ещё тридцать минут. Оказывается, времени полно. И куда торопился? Почему бы не выпить кофе, раз уж в голове крутятся мысли о тепле? К тому же, как название кофейни, так и её слоган вызвали у меня любопытство. Стало интересно, какой сорт может выбрать меня. Внутри никого не было, так что я спокойно вошёл, не стеснённый пространством. Колокольчик звякнул, возвещая о моём прибытии. Бариста, молодая девушка лет двадцати, улыбнулась белоснежной улыбкой, за которую любители кофе могли бы и убить.

— Добро пожаловать в «Гуща решает!». Выбирайте напиток или позовите меня, я помогу с выбором, — протараторила она и тут же отвернулась натирать внушительный агрегат, в котором варится кофе.

Взгляд поднялся к табло над стойкой. Твою-то мать! «Раф», «Хилтон», «Рафаэлло», «Айс капучино», «Бамбл» — от названий закружилась голова. Хуже были только «Маття печёное яблоко с кешью» или «Миндальный Флэт-Уайт с дополнительным шотом эспрессо и взбитыми сливками». К такому меня жизнь не готовила. С каких пор просто «кофе» превратился в нагромождение слов?

В растерянности я даже хотел опуститься на стул, которого в помещении не оказалось. Бариста повернулась ко мне, словно почувствовала, что пора приходить на помощь. Ещё раз ослепив меня своей улыбкой, спросила:

— Уже что-то выбрали?

Я неловко переминался с ноги на ногу, не зная, как признаться в том, что, в общем-то, не понял ничего из написанного. Но и это она смогла прочитать на моём лице:

— Так вам помочь? — девушка тут же схватила небольшое пластиковое меню на стойке, дублирующее то, что висело под потолком. Начала тыкать пальцем: — Вот это самое вкусное. Все, кто приходят, берут большой размер. Вот это с халвой, на любителя, но вкус приятный. Здесь вот апельсиновый сок, мне очень нравится.

Она говорила так быстро, что я не старался вслушиваться. Халва, апельсиновый сок... А где здесь кофе? Сорта? Арабика, робуста, либерика, эксцельса, стенофила? Где описание привкусов, дополнительных нот, кислотности? Я почувствовал себя ребёнком, оказавшимся в магазине игрушек, где вместо обычной машинки втюхивают космический корабль, на борту которого современники написали популярное «Крокодило-бомбардило» или как там его.

— А всё-таки на двери написано: «Сорт выбирает вас», — я поспешил прервать её, боясь узнать слишком много новых слов или, не дай Бог, вдруг заразиться странным желанием смешивать любимый напиток со всем подряд.

— Написано, — она вдруг притихла, внимательно посмотрела на меня.

Я ждал. Мы молчали и смотрели друг на друга. Ничего не происходило. Было слышно, как жужжит где-то в помещении муха: так хорошо была сделана звукоизоляция, что с Арбата внутрь не попадало ни звука. Я уже собрался покинуть эту странную кофейню, как девушка вдруг ожила, загадочно улыбнулась и заговорщицки прошептала, склонившись к прилавку.

— Для таких гостей у нас особый напиток! — и отвернулась к кофеварке.

В следующую секунду машина ожила, начала перемалывать зёрна, подавать воду, нагревать измельчённый кофе и прогонять его через систему фильтрации, по капле выдавая в маленький бумажный стаканчик. Ещё секунда — стаканчик передо мной. Её лицо озаряет улыбка, будто она совершила что-то важное, хотя, как по мне, всего лишь забросила зёрна в машину и подставила стакан. Вода, насколько мне было известно, к таким моделям подаётся от водопровода.

— Сколько с меня? — я достал бумажник, готовясь расплатиться и, наконец, уйти.

— За счёт заведения. Это ещё не ваш кофе. Ваш выберет вас позднее.

Улыбка на её лице начинала раздражать, так что смысла загадочной фразы я не уловил. Ну, хорошо. Я взял стаканчик, чуть-чуть подул на поверхность напитка и сделал глоток. М-м-м, да! То, что нужно. Обычный эспрессо, без каких-либо изысков. Кофе чуть обжигал горло, но согревал нутро. Сразу почувствовался прилив сил. Я понял, что и сам улыбаюсь, демонстрируя свои не самые белоснежные зубы.

— Другое дело! Спасибо, — Поставил пустой стаканчик на прилавок.

Стало так тепло, что захотелось раздеться, но вместо этого я поспешил выйти наружу. Схватился за ручку двери. Перед глазами вдруг всё поплыло. Обернулся — девчонка всё еще улыбается, но лицо такое безжизненное, восковое. В голове кто-то будто начал нашептывать длинные непонятные названия кофейных напитков, действующие убаюкивающе. Я буквально на секунду прикрыл глаза и тут же очутился в кромешной темноте.

Вроде бы ничего не изменилось, только добавился какой-то странный запах. Не то крови, не то чего-то ещё. Где-то внизу периодически включалась какая-то машина, и её гудение заполняло пространство. Вдруг послышался звон колокольчика — кто-то вошёл в кофейню. Я тихонько позвал вновь пришедшего, но даже не услышал своего голоса. Знали бы вы, как я испугался! А вскоре гость заговорил:

— Что у нас новенького?

— Добро пожаловать в «Гуща решает!», — Услышал я девушку-бариста.

Голоса шли откуда-то спереди, но я не мог пошевелиться и не мог сдвинуться ни на шаг. В помещении, где я находился, было ужасно тесно, как в час пик в метро.

— Вот, смотрите. Фитнес-тренер! Стройная, подтянутая, при всех своих сорока пяти годах выглядит максимум на тридцать! Любит долгие прогулки, общение с интересными людьми, собак. В еде предпочитает фрукты и овощи. Мясо почти не ест, иногда рыбу или курицу.

— Гм, нет. Фитнес-тренер был на прошлой неделе, — Голос у гостя был довольно низкий и тягучий. Каждое слово он растягивал, отчего казалось, что его речь записана на плёнку и воспроизводится в замедленном режиме. — Суховато. Хочется чего-то сочнее.

— Тогда вот, — незамедлительно ответила девушка. — Преподаватель МГУ, любитель техники. Свободное время посвящает семье и мотоциклам. Собственного байка не имеет, но знает всё о реставрации раритетных моделей. Сто двадцать килограммов живого веса. Питается исключительно стейками средней прожарки. Хотел бы заливать всё это ещё и пивом, да жена не позволяет.

Наступила тишина. Казалось, гость что-то обдумывал. Но о чём они говорили? Понятное дело, о каких-то людях. Только зачем она презентует их другому человеку? И где я, чёрт возьми?!

— Нет. Что ещё? — Снова послышались медленно тянущиеся слова.

— Последний на сегодня: переводчик, лингвист. В совершенстве знает семь языков, ещё на десятке говорит более-менее свободно. Работает с китайскими представителями в различных сферах бизнеса. Любит кофе: исключительно крепкий, без сахара.

Я вдруг понял, что говорят обо мне. Что это? Какая-то неудачная шутка? Кто-то из коллег решил таким образом задержать меня перед сделкой? Если это какой-то фокус, я хочу немедленно выйти!

— То, что надо!

— Отличный выбор! Ваш напиток скоро будет готов.

Я услышал, как девушка подошла ближе и оказалась совсем рядом, но не мог понять, где именно. Она начала стучать пальцами куда-то в стену передо мной, и каждый её стук приводил в движение место, в котором я находился. Вот пол и стены завибрировали. Что-то, что мешало мне двигаться, начало мелко трясти, а вместе с ним затрясло и меня. Снизу вдруг раздался оглушительный треск: с таким обычно измельчается кофе. Меня потянуло туда. Я понял, что начинаю спускаться. Треск становился всё ближе и ближе, и меня вдруг осенило: я в кофемашине! Это кофейные зёрна перемалываются у меня под ногами, а я так же стремительно лечу к острым лезвиям!

Паника накрыла меня с головой. Я чувствовал, что становлюсь всё ближе и ближе к источнику звука, и не мог сделать абсолютно ничего. Уж не знаю, как настолько абсурдная мысль прижилась у меня в голове, но я поверил в неё моментально. А затем пришла боль. Мои ноги с жутким хрустящим и чавкающим звуком попали под лезвия и были превращены в труху. Я чувствовал каждый их удар, чувствовал кошмарную, невыносимую боль, но не мог даже пискнуть. Тело опускалось всё ниже, и лезвия проходились по каждому его сантиметру до тех пор, пока весь я не превратился в какую-то органическую массу. И странным было то, что я всё ещё продолжал чувствовать и слышать.

Подо мной теперь находилась сетчатая ткань, похоже, фильтр. Я услышал гудение и понял: сейчас боль усилится. И действительно, когда сверху полился кипяток, пронзая всё моё существование, я и сам стал этой болью. Не мог думать уже ни о чём, по капле стекая в бумажный стакан. Когда всё было кончено, ко мне вернулось зрение. Сверху теперь были видны стенки стаканчика, а выше — потолок. Вот показалась девушка, точнее её лицо. Она улыбалась, и я почувствовал лёгкость, будто меня несут. Она переместила меня на прилавок.

Потом меня вновь подняли наверх, начали подносить ко рту. Если бы я мог — закричал бы. Но мне оставалось только смиренно смотреть на странное существо, целиком и полностью состоящее из кофейных зёрен, собирающееся поглотить меня. Его зерновой рот раскрылся, обнажив ряд кривых зёрнышек, заменяющих зубы. Я оказался ближе и начал медленно стекать на кофейный язык, проливаясь в пространство между зёрнами и попадая куда-то вниз. Полетел по зерновому пищеводу, упал в кофейный желудок. Происходящее не укладывалось в голове. Когда последние капли самого моего существования стекли с бумажной стенки в рот существа, и я вновь оказался целым, в его желудке, если, конечно, можно так выразиться, наступила тьма.

— Вот это самое вкусное. Все, кто приходят, берут большой размер. Вот это с халвой, на любителя, но вкус приятный. Здесь вот апельсиновый сок, мне очень нравится.

Девушка тараторила, пальцем показывая на напитки в меню. Я часто заморгал, прогоняя остатки дурного видения. Всё вокруг было как раньше: прилавок, бариста, табло над головой. Злосчастная кофемашина выпустила пар, чем напугала меня, заставив вздрогнуть. Это не осталось незамеченным, и девушка подняла глаза:

— Что-нибудь выбрали?

— Нет, — с трудом поборов сухость во рту, я всё же смог вернуть себе голос. — Ничего, спасибо.

Она сказала что-то ещё, но я уже не услышал. Развернулся и ушёл. Потом ещё долго думал, как объяснить то, что произошло, но ни к чему не пришёл. И никому не рассказывал. Встреча с китайскими клиентами, кстати, прошла успешно. А вот кофе я больше никогда не пил.

День одиночества

— А, мистер Грант! Присаживайтесь. Помнится, на прошлой неделе мы вели с вами весьма любопытный спор о предметах настоящего счастья. И прошу, давайте без этих ваших сальных шуточек о том, что счастье познаётся в проведённых с моей сестрой вечерах, иначе я самолично постараюсь придушить вас как можно скорее. Отлично. Присаживайтесь, мистер Грант, присаживайтесь. Так вот, как вы знаете, в начале этой недели я имел удовольствие приобрести поместье старого Шмеллера, почившего не так давно. Того самого, верно. Казалось бы: старый ворчун ненавидел весь белый свет, однако же к концу своей жизни вдруг вообразил себя филантропом. Всюду являлся в благом расположении духа, сорил деньгами, чего с ним на моей памяти за всю жизнь никогда не случалось. Спросите, почему? А вот на предмет этого-то я и позвал вас сегодня разделить со мной бутылку прекрасного бренди. Итак, мистер Грант, передо мной дневник того самого Шмеллера, который прольёт свет на события, послужившие толчком к изменениям в жизни старика, и которые, надеюсь, расставят точки в нашем споре о предметах настоящего счастья. Прошу, не торопитесь! Вчитывайтесь внимательно, чтобы понять, что же на самом деле произошло.

***

Решил, что эта запись в начале всей истории позволит мне помнить о том, что нижеописанное никоим образом не является ложным или выдуманным; не может быть плодом моего воображения или результатом увиденного во сне. Хоть я и сам с огромным трудом готов поверить в случившееся, сомнений не остаётся: всё произошедшее реально и не поддаётся никаким объяснениям. Что ж, надеюсь, если кто-то это прочтёт, ему эти строки послужат добрым примером.

Июнь, 17-е.

Имел неудовольствие проснуться в пренеприятнейшем расположении духа. Всю ночь эти болваны из Вестминстера орали под окнами. А сколько раз я крикнул Бесси, этой чертовке, чтобы она вызвала полисмена? Прислуга всё больше вызывает раздражение, лают на узел, в то время как стоило бы проявить чуть больше заинтересованности в обыкновенных делах, требующих внимания. В моих делах, чёрт возьми! Ну где же они?!

Кое-как поднялся с кровати. Не представляю себе ни малейшей причины, по которой я должен делать это самостоятельно! А теперь представьте себе: ни одна из этих плутовок не отзывается. Даже Саймон, будь он неладен, не реагирует на звонок. В самом деле, что они о себе возомнили?

Нет, это уже не просто неуважение, это произвол! Проклятье, ни одного слуги в доме! Всех как ветром сдуло. Похоже, нынче ни одной паршивой собаке уже не нужно жалованье, но будь по их воле: если хотят ошиваться в Уайтчепеле, якшаться с ворами и проститутками, я их отговаривать не стану. Видит Бог, я дал им всё, что было нужно, но они плюнули мне, старику, в лицо! Пусть убираются ко всем чертям!

***

— И что же счастливого вы находите в этих строках, мистер Джонс? По мне, так старикашку бросили, и поделом — никогда ещё не видел столь вредного прохвоста, который, к тому же, по заверению некоторых влиятельных господ, состояние своё сделал на чистом обмане. Что вы говорите? Читать дальше? Что ж, возможно, вы и правы, что нам для этого понадобилась целая бутылка бренди.

***

Я в невероятнейшем смятении. Нет, в ужасе! Пишу спустя время после того, как вернулся с прогулки. Кое-как управившись с гардеробом, я едва сумел повязать шейный платок. Руки ни к чёрту, да и зрение подводит. Не так уж важно, что обо мне могли сказать другие, однако не хотелось привлекать к себе лишнего внимания, так что вертелся у зеркала добрый час, что, откровенно говоря, почти лишило меня сил и желания выходить наружу. Однако, так как Саймона в доме не оказалось, вызвать мальчишку-посыльного придётся самостоятельно.

Выбрался на улицу. Вообразите: тишина и спокойствие! Я хотел лишь крикнуть, чтобы пройдоха с конца улицы поспешил за сообщением, но не успел и рта открыть. На меня нахлынуло невероятнейшее умиротворение. Никто не шёл мимо, не имел наглости заговорить со мной, забивая мою и без того нагруженную голову своей пустой болтовнёй; двуколка не шумела колёсами по мостовой, маленький засранец Вилли не кричал о свежих новостях и необходимости приобрести у него газету за пенс. Старая карга Куолли не выскочила при моём появлении и не начала в очередной раз утверждать, будто бы мне необходимо взять в жёны её давно состарившуюся дочь, так и не познавшую мужской ласки. Коварная мегера!

С трудом добрался до Грин-парка. Каково было моё удивление, что за всё время моего пути я не встретил ни единой души? Знаете, что самое странное? Когда я всё-таки оказался на скамейке в парке, на которой по обыкновению своему подкармливал голубей, чтобы они как можно скорее с полными животами полетели в сторону дома Фрэнсиса, их-то я и не увидел! Ни единого голубя! Ни единой птицы! Весь Лондон будто бы замер в этой пронзительной тишине.

Тогда мне стало страшно. Действительно страшно. Я, как мог, побежал обратно в дом, рискуя оказаться без чувств прямо посреди проезжей части. Однако эта мелочь едва ли заботила меня, как и не заботило то, что в приступе страха я потерял свой шейный платок, и кому-то, кто осмелится подобрать его, может несказанно повезти продать сие индийское творение за кругленькую сумму. Однако же, какая глупость! Кому? Улицы Лондона были мертвы!

***

— В самом деле, мистер Джонс? Если вы находите забавным то, что я трачу время на столь явное сочинение в поисках ответа на предмет нашего с вами спора, боюсь, что даже бутылка бренди не скрасит моего вечера. Читать? Ох, позвольте, при всём моём уважении... Хорошо. Я дочитаю, но только ради нашей с вами дружбы.

***

Едва ли я смогу объяснить то, чему стал свидетелем. Последние несколько часов, пока солнце клонилось к западу, я только и делал, что молился. Молил Господа о том, чтобы он вернул всех жителей славному Лондону. Молил о пощаде, ведь мне невероятно страшно думать о том, чтобы умирать в одиночестве. Наконец, когда я остался совсем без сил, решил сделать эту запись, прежде чем отправиться во владения Морфея. Есть ли хоть малая вероятность, что всё это лишь сон? Живой, практически настоящий, но всё же сон.

Июнь, 18-е.

С трудом разлепил глаза. Не задёрнутые мной шторы ответили на застывший на губах вопрос: произошедшее вчера более чем реально. Хотелось заплакать, но я совладал с собой и, опускаясь с кровати, случайно задел колокольчик. Отбросив ненужную вещь, постарался подняться, только ноги после вчерашних молитв едва держали старческое тело, и я рухнул на пол, больно ударившись коленями при падении.

И вот, когда я уже готов был остаться в этом положении и прощаться с жизнью, я услышал чьи-то шаги на лестнице. «Герр Шмеллер!» — возопила Бесси, и тут же раздался голос Саймона: «Герр Шмеллер, я сейчас!». Буквально через минуту дверь была открыта, и мои добрые слуги оказались рядом. Тут же подняли меня и уложили в кровать. Бесси и другие девочки делали всё, чтобы мне было комфортно. Накормили, подоткнули одеяло, добавили немного углей, потому как старые кости ломило от холода.

И я не сдержался. Принялся рыдать, как младенец, прямо у них на виду. Признаюсь, я и сам испугался своих чувств, но вот они были просто шокированы. Возможно, постеснялись узнать, что же стало причиной моего такого поведения, однако я и сам раскрыл её. Благодарил их, всячески выказывал радость от того факта, что именно они являются моими самыми близкими людьми, а также от того, что они ЯВЛЯЮТСЯ. Они есть в этом мире, и я не одинок!

Разве не писал я ранее, что был счастлив? Забудьте! Вот оно, истинное счастье! Несмотря на всё, что я совершил за свою столь долгую жизнь, несмотря на все те гадости, которые наговорил своей прислуге, они оставались рядом. Даже невзирая на столь малое, как оказалось, жалованье, что я платил им. На то, как ужасно я обошёлся со старой Хильдой, прослужившей мне верой и правдой пятьдесят лет, выгнав её на улицу. Всё равно они терпели меня и помогали мне. И я завершаю эту запись с улыбкой на лице, зная, как много ещё предстоит сделать, чтобы оставаться счастливым.

***

— Хотите сказать, вы и правда верите описанному старым Шмеллером? Но позвольте, разве не похоже всё это лишь на помутнение рассудка? Как не важно? В самом деле? Что же, похоже, наш спор всё-таки придётся продолжить. К сожалению, бутылку мы уже приговорили. Как думаете, не откажетесь от ещё одной? Да-да, я того же мнения. Люси! Подайте ещё бренди! Ночь, учитывая сложность предстоящей дискуссии, будет долгой. Что ж, приведите ваши аргументы, мистер Джонс.

Минус первый

Дом у нас достаточно большой: пятнадцать этажей. Жильцов, соответственно, тоже много — по десять квартир на этаж. Сто пятьдесят семей. Кто-то вроде меня жил в одиночку, но, насколько мне известно, было нас таких раз-два и обчёлся. Уж я-то точно был окружён сплошными стариками: во всех квартирах на этаже жили пенсионеры, которым постоянно что-то не нравилось. Громкая музыка? Маленький ремонт? Работающий поздно вечером телевизор? Чёртовы старики постоянно портили жизнь своим нытьём, и я, признаться, люто ненавидел их.

Дважды в день я заходил в лифт, нажимал либо единицу, спускаясь вниз, либо семёрку, поднимаясь наверх. Седьмой этаж, если честно, был неудачным не только из-за жильцов — он, как и тринадцатый, постоянно являлся намазанным мёдом для различной шпаны, предпочитающей развлекаться в подъезде, а не на улице или у кого-то в квартире. Так что вляпаться в лужу мочи или свежей блевотины было проще простого. А это становилось ещё одним поводом для вечного ворчания проклятых соседей. Конечно, страдал и сам лифт.

Вот и на этот раз, когда я собирался спуститься вниз, чтобы сбегать в магазин, лифт ехал слишком уж долго. По обстановке в подъезде я уже примерно представлял, что меня ждёт. И действительно, когда двери открылись, кабина внутри была разрисована всевозможными сатанинскими символами, от которых бабульки, скорее всего, поспешили бы встретиться с Богом, чтобы рассказать ему, до чего дожили там, на земле.

Если граффити я ещё мог пережить, то опалённые и залепленные жвачкой кнопки лифта — нет. Перспектива надавить на резину, которая побывала у кого-то во рту и теперь распространяла бактерии по поверхности несчастной кнопки, не слишком радовала. Но наличие оной заставило меня обратить внимание на необычную вещь, которой ранее я никогда не замечал.

Прямо под цифрой один, которая сейчас была измазана чёрт знает чем, находилась блестящая и сияющая чистотой кнопка, вызывающая ряд вопросов. Во-первых, настораживал её внешний вид: абсолютно нетронутая, будто натёртая воском для увеличения вероятности быть замеченной. Во-вторых, и это самое главное: обозначение «минус один».

В нашем доме отродясь не было подвала. Точнее, был, но вход в него находился с другой стороны от подъездной двери и ключами заведовал только неприятный управдом, с которым лучше бы не сталкиваться. А такой, чтобы в него можно было спуститься на лифте — нет, никогда. Так откуда в лифте взяться новой кнопке, ведущей чёрт знает куда?

Учитывая, что выбора у меня особо не было: либо отправиться вниз на своих двоих, обходя обоссанные ступени всеми возможными способами, либо поехать неизвестно куда и подняться на один этаж повыше, решение казалось мне очевидным. И, не задумываясь, я нажал на кнопку, приготовившись отправиться на минус первый этаж.

Электронное табло сверху вело обратный отсчёт. Никто из соседей не захотел присоединиться к моему путешествию, так что ехал я в гордом одиночестве, наблюдая за тем, как цифры сменяют друг друга. Вдруг, добравшись до первого этажа, лифт остановился. Двери открылись, выгоняя меня наружу. Я разочарованно выдохнул: вот и вся тайна. Однако кнопка продолжала блестеть, так и приманивая к себе, как бы прося: «Ну, чего ты ждёшь? Нажми на меня».

С трудом отогнав пошлые мысли, которые полезли в голову после того, как я представил, что это шепчет мне на ухо грудастая красотка с третьего этажа, я всё же ещё раз ударил пальцем по кнопке. Ничего. Ещё раз. Двери лифта закрылись. Просто закрылись, как обычно делают, когда ожидают дальнейшей команды. Я нетерпеливо принялся безостановочно жать на кнопку, желая добраться-таки до подвала. Словно в ответ на мою настойчивость, слабый голубоватый свет лифта моргнул, а затем сменился на жуткий красный, будто лампу залили кровью.

Лифт медленно поехал вниз. Настолько медленно, что я уже сто раз успел передумать, вляпавшись во что-то склизкое, пока тыкал кнопку раскрытия дверей. Ноль реакции. Мы продолжали двигаться вниз, ко всему прочему добавился жуткий лязг, будто механизмы лифта состарились на сотню лет и столько же не смазывались. В подтверждение этому стены лифта стали рыжеть, как будто время шло столь стремительно, что коррозия пожирала металл со скоростью, превосходящей любые мыслимые величины, хотя двигались мы всё ещё еле-еле.

Я почувствовал, что меняюсь и сам. В лифте не было зеркала, чтобы оценить мою новую внешность, но по своим рукам я мог прекрасно понять, что состарился. Причём на добрые полвека: кожа сперва стала морщинистой, а затем дряблой, как это бывает у стариков, и обвисла, угрожая соскочить с конечностей. И без того тонкие пальцы превратились в скелет, обтянутый тонким серым пергаментом. Старческие пятна покрыли руки то тут, то там.

Я хотел было звать на помощь, стучать по стенкам лифта, чтобы кто-нибудь обратил внимание и нажал злосчастную кнопку вызова, но быстро сдался: сил уже ни на что не хватало. Начало клонить к полу, позвоночник буквально сворачивался дугой под тяжестью лет, проносящихся мимо меня. Уж не знаю, как можно было определить настоящий мой возраст, но точно я мог сказать только одно: если постарею ещё немного, то вовсе рассыплюсь прахом прямо здесь, в этом дьявольском лифте.

И он, словно услышав мои мысли, остановился. Кроваво-красное освещение сменилось голубоватым. Двери открылись, и я увидел первый этаж нашего подъезда абсолютно таким же, каким он был всегда. Подумал даже, что всё это просто наваждение и игра воображения, да только вот едва смог сделать шаг — ноги не слушались.

— Дедушка, вам помочь?

Маленькая девчушка лет пяти подскочила к лифту и выжидающе смотрела на мои попытки выбраться из кабины. Тут же подошла её мать, озабоченно оценивая ситуацию. Ей явно не нравились мои потуги. Я хотел ответить, но смог только прохрипеть что-то невнятное. Силы практически оставили меня, и я упал, полностью сокрушённый навалившимися сверху годами. Послышался сухой треск, где-то в районе бедра почувствовалась острая боль, словно кто-то взял дрель и начал сверлить мои несчастные кости.

Женщина ахнула, с воплями и причитаниями принялась прыгать вокруг, пока её маленькая дочь разглядывала моё искажённое болью лицо. Приехала скорая, меня забрали в больницу, и вернулся я пару дней спустя. И знаете что? Хватило лишь нескольких дней пожить в своей квартире, чтобы понять, что вокруг меня поселилась одна лишь молодёжь.

Каждый день я слышал грохочущую музыку. Каждый день наперебой шумели телевизоры. Груднички орали, соревнуясь в объёме лёгких. Кто-то, совершенно не стесняясь, играл на электрогитаре, причём так отвратительно грязно, что уши сворачивались в трубочку. Подъездные посиделки не прекратились, а стали только масштабнее, громче. Ежедневно за дверью раздавались гомон голосов и звон стеклотары. Казалось, будто все мои соседи там же, на лестничной клетке, устраивают одну большую всеобщую попойку и пытаются свести меня с ума.

По ночам, когда всё-таки подъезд спал, я с трудом добирался до лифта. Нажимал на кнопку вызова и ждал, когда двери откроются. Заглядывал внутрь, смотрел на панель этажей. Пересчитывал: всего пятнадцать кнопок, ни больше, ни меньше. Злосчастный минус первый этаж больше не появлялся.

Так прошло несколько лет. Я стал совсем плох, соседи не прекращали своих попыток свести меня с ума и считали самым противным и ужасным дедом из всех существующих, поскольку я то и дело жаловался на шум в полицию. Однако вскоре даже полицейские прекратили обращать внимание на мои жалобы, устали от ежедневных выездов. Да и толку, надо сказать, не было никакого: они приезжали, грозили самым громким пальцем, а затем уезжали, не вправе делать что-то большее.

А я продолжал, кое-как скрипя колёсами кресла, добираться до лифта, чтобы в очередной раз убедиться в том, что заветной кнопки, которая могла бы вновь отправить меня через треклятую машину времени, в лифте не было. Память уже подводила, и в какой-то момент я перестал понимать, действительно ли был когда-то молодым и действительно ли состарился, отправившись на минус первый этаж. Теперь казалось, будто бы всю свою сознательную жизнь я провёл в этом немощном теле.

Однажды, когда я вот так сидел возле лифта, в сотый раз нажимая кнопку вызова и заглядывая внутрь, уже и сам не зная зачем, появилась маленькая девчушка. Я почти сразу вспомнил это лицо, то самое, которое увидел первым, когда лифт выплюнул меня в тот раз. Только сейчас ей было уже около десяти. Надо же, как быстро идёт время. Девочка улыбнулась, вызвала лифт. Закатила меня внутрь. Я вдруг увидел, что она опускает палец на кнопку, которой не должно было быть здесь. Цифру «шестнадцать». Я хотел было возразить, но она сказала только:

— Вам уже пора. — И выскочила из лифта.

А он начал подниматься наверх. Голубоватое освещение сменилось абсолютно белым, почти ослепляющим. И я почувствовал, будто бы становлюсь лёгким как пёрышко. Почему-то я решил, что это конец. Что я отправляюсь наверх, на небеса, чтобы наконец-то встретиться с Богом. Но это чувство продолжалось недолго. Я вдруг понял, что сижу в неудобном кресле, руки и ноги совсем затекли, а задница и вовсе не чувствовалась. Освещение вновь сменилось на голубоватое, двери лифта открылись. Снова он, первый этаж.

Я встал и преспокойно вышел из кабины, только через минуту поняв: это снова я! Посмотрел на свои руки, потрогал лицо. Хоть я и провёл последние годы как в тумане, сейчас память возвращалась, повергая меня всё в больший шок. Подошла старушка с моего этажа, собиравшаяся подниматься наверх. Я не слишком хорошо различал своих соседей, но по улыбке вдруг понял, что уже видел это лицо. Лицо девочки, что встретила меня когда-то и что отправила сюда. Просто уже состарившееся. И только улыбка выдавала в ней ту самую девочку.

Бабулька тащила несколько тяжеленных пакетов, и я, не задумываясь, бросился ей на помощь. Наградой мне была всё та же улыбка, которую я теперь расценивал как знак Божий. Мы спокойно доехали до седьмого этажа, где я проводил соседку в её квартиру. Только вернувшись домой, увидел, что прошло не более двадцати минут с момента, как я вышел из квартиры и собирался спуститься в магазин. Сложно сказать, что же всё-таки это было: помутнение рассудка, игра воображения или что-то ещё. Но больше я ни о ком плохо не думал — усвоил этот урок.