Czytaj książkę: «Как подчинённая покорила босса.»

Пролог

Запах дорогого, пережженного в турке кофе мешался с холодной кислинкой свежей типографской краски. Эдуард сидел в кресле для посетителей глубокое, обитое потертой кожей, оно всегда заставляло гостей чувствовать себя нашкодившими школьниками перед директором. Напротив, утопая в таком же кресле за массивным дубовым столом, расположился главный редактор Вадим.

На столе между ними лежала стопка сброшюрованных гранок. На алой глянцевой обложке жирным золотым тиснением было выведено: Эдуард Вербицкий. «Россия в постели 2.0».

Можно ли так рисковать своей репутацией? голос Вадима звучал не зло, а устало, как у хирурга, объясняющего родственникам причину неудачной операции. Эдик, ты только-только выбрался из категории «детективщиков», где тебе самое место по темпераменту, и вдруг залез на Букеровскую премию со своим «Разомкнутым кругом». Тебя называют новым Толстым! Серьезные писатели, бремя русской литературы... И тут эта «Эротика».

Эдуард медленно провел пальцем по обрезу книги. Бумага была дешевой, газетной. Изданием этого сборника занимался дочерний карманный импринт АСТ, но юридически ответственность несла голова.

Я понимаю вашу боль, ровно ответил он. Когда у вас в «У.е.» или в других моих книгах эротические сцены погружены в ткань романа, когда читатель знакомится с ними по ходу сюжета и тайно ждет следующую такую сцену, как некий приз, а я все оттягиваю и оттягиваю этот момент, чтобы наградить его после серьезных событий... Но вытащить из всех своих старых черновиков только постельные сцены это, знаете, как-то не очень честно по отношению к тексту.

Вадим тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Дерево жалобно скрипнуло.

При чем здесь честность текста, Эдик? Будем называть вещи своими именами. Многие покупают Тополя вовсе не из-за сюжета или каких-то там художественных достоинств. Им плевать на твою рефлексию о пустоте бытия. Они покупают бумагу, чтобы дрочить. Для самообразования в этой области. И для них искать в твоих кирпичах скрытые смыслы задача непосильная. А если мы собрали всё грязное белье в одну корзину под твоей фотографией...

И что? Эдуард наконец поднял глаза. Взгляд был тяжелым, темным. Мы выставим нашего лауреата «Большой книги» на съедение движению «Идущие вместе-2»?

Именно! редактор хлопнул ладонью по столу, отчего чашки тонко звякнули. Журналисты порвут тебя на флагштоки Государственной Думы. Вспомнят каждый твой гонорар девяностых. Назовут бульварным щелкопером. Ты готов перечеркнуть три года работы над «Кругом» ради быстрой наживы от переиздания старого хлама?

Эдуард молчал. Он смотрел сквозь панорамное окно кабинета на Садовое кольцо. Там, внизу, копошилась настоящая жизнь, пахнущая выхлопными газами и мокрым асфальтом, бесконечно далекая от запаха типографской краски. Деньги были нужны. Не ему Арина начинала задыхаться в своей крошечной реставрационной мастерской, ей требовалась нормальная вытяжка и помещение вдвое больше. Этот аванс за сборник должен был закрыть дыру в бюджете до зимы.

А в чем проблема отозвать тираж? спросил он просто, чтобы потянуть время.

В том, что типография уже отгрузила паллеты на склады Wildberries и Озона! взорвался Вадим. Тираж оплачен, логистика запущена. Если мы сейчас дадим отбой, неустойка сожрет всю прибыль издательства за квартал. Мой финансовый директор лично обещал меня уволить, если эти розовые буквы завтра появятся на витрине!

Повисла тяжелая пауза. Пахло остывающим кофе и озоном (кондиционер работал слишком сильно). Эдуард взял верхнюю брошюру, пролистал. Его собственный почерк десятилетней давности. Вычеркивания, стрелочки на полях. Рядом другой почерк, летящий, размашистый, с наклоном влево. Почерк Арина. Тогда еще не владелицы мастерской, а студентки филфака, визжащей от восторга при виде каждой удачной метафоры.

Они писали это вместе. Ночами напролет, сидя на кухне их первой съемной однушки в Мытищах, завернувшись вдвоем в один плед, потому что экономили на отоплении.

Юристы проверяли контракт издания нулевых годов? внезапно спросил Эдуард.

Вадим удивленно моргнул: зачем? Это макулатура. Срок прав истек сто лет назад. Проверьте пункт об авторских составных произведениях. Те рассказы, которые вошли в «Россию в постели», создавались нами в браке. У нас был брачный договор. Кривой, написанный моим первым лит агентом-самоучкой, но он есть. Там мелким шрифтом прописано: права на редактирование, сокращение и компиляцию текстов, созданных в соавторстве супругов, принадлежат обоим авторам в равных долях. Даже после развода. Без письменного согласия второго лица публикация запрещена.

Лицо редактора пошло красными пятнами. Он схватил мышь, лихорадочно защелкал по клавиатуре ноутбука.

Черт... база договоров... Архив... Вербицкая Арина Дмитриевна... Да. Вот оно. Согласование финальной верстки. Подпись обеих сторон. Эдик, ты гений. Или дьявол.

Я прагматик, поправил Эдуард. Значит, без ее подписи книга нелегальна. Ее можно снять с печати прямо сейчас, пока фуры не ушли в регионы.

Вадим вытер лоб платком. Допустим. Допустим, мы останавливаем станок. Но нам нужен документ. Отказ от претензий. Или согласие на печать. Где мы возьмем эту чертову Арину Вербицкую спустя пять лет? Она сменила фамилию обратно на девичью, удалилась из всех соцсетей после того скандала с галереей. Телефон мертв.

Эдуард встал. Кресло облегченно выдохнуло. Он подошел к окну. Найдете через общих знакомых. Через ту же Олю Галицкую с «Маяка», она знает всех книжников Москвы. Мне нужно две недели. Две недели, чтобы встретиться с ней. Текст сырой, Вадим. Вы сами видите это набор физиологических штампов. Грязь ради грязи. Я перепишу самые стыдные куски. Оставлю только то, где про любовь. Чтобы ни одна семидесятилетняя старушка не краснела, читая про французские ласки. Мне нужно ее лицо, ее память. Нужно понять, где заканчивалась похоть и начиналось дыхание.

Редактор долго смотрел на него, потом перевел взгляд на глянцевую обложку с буквой «Т», стилизованной под кровать. Хорошо, тихо сказал он. Двое суток. Я тяну юристов за уши, они ставят блок на отгрузку. Но если через сорок восемь часов у меня на почте не будет сканированного PDF с ее живой подписью под отказной мы печатаем оригинал. И твоя карьера серьезного писателя заканчивается сегодня. Прямо в этом кабинете.

Эдуард кивнул. Он знал свою бывшую жену лучше, чем свои собственные рукописи. Знал тепло ее ладони и то, как твердеет линия ее губ, когда она принимает решение обидеться навсегда.

Черт возьми, подумал он, выходя в коридор, где пахло хлоркой от мытья полов, а ведь она имеет полное право потребовать снять мое имя с обложки взамен на подпись. Или опубликовать там предисловие страниц на десять. Где назовет меня трусом.

Глава 1

Пахло клеем ПВА, застарелой бумажной пылью и едва уловимой озоновой свежестью от ультразвукового увлажнителя. Для Арины этот коктейль запахов был запахом дома куда более родным, чем аромат французских булок из кофейни внизу или выхлопы Садового кольца.

Она работала над корешком редкого издания Пришвина сорок восьмого года. Кожа под пальцами была сухой, как осенний лист, и требовала ювелирной точности. Арина втерла последний мазок реставрационной пасты, полюбовалась плавным переходом цвета и только потом услышала настойчивый стук входной железной двери.

Курьер стоял на пороге ее крошечной мастерской, загораживая собой скупой дневной свет. В руках он держал не желтый пластиковый пакет службы доставки, а тяжелую картонную папку с логотипом издательства АСТ. Сбоку красовался алый штрихкод. Вербицкая Арина Дмитриевна? Распишитесь.

Бумага курьерского бланка пахла дешевым синтетическим пластиком. Арина черкнула подпись, даже не взглянув на фамилию отправителя. Когда дверь закрылась, она брезгливо швырнула папку на край стола, прямо поверх россыпи латунных фестонов для переплетного пресса. Папка сползла вниз, тяжело ударившись о дощатый пол. Звук получился глухим, окончательным.

Пять лет тишины. Пять лет чистого листа после того, как их брак рассыпался трухой, оставив после себя лишь выжженное поле взаимных упреков и один-единственный скандал, который чуть не стоил Эдуарду Букера два года назад. Он вычеркнул ее из жизни так же легко, как правит неудачную строчку в Word. Ни звонков, ни поздравлений с днем рождения. Только ровные, щедрые алименты по безналу, которые приходили двенадцатого числа каждого месяца Эд всегда был патологически пунктуален в вопросах долгов.

Арина тряхнула головой, отгоняя вязкое дежавю, и вернулась к Пришвину. Но работа не шла. Красный цвет папки жег сетчатку даже сквозь опущенные веки. «Россия в постели 2.0». Какая пошлость. Она помнила первую редакцию тонкую книжицу в мягкой обложке, которую они прятали от тещи Эда, когда та приезжала в Мытищи. Тогда это казалось им забавной игрой, литературным хулиганством.

Солнце начало садиться, окрашивая клубы пыли в золотой цвет. Заурчал желудок. Арина разогрела на плитке вчерашние макароны, съела их стоя, глядя в темнеющее окно. Мастерская погружалась во мрак, единственным источником света осталась лампа-лупа над рабочим столом.

Папка все еще лежала на полу.

Это было похоже на расчесывание старой болячки. Глупо, больно, но пальцы сами потянулись. Арина подняла картонку, щелкнула металлической кнопкой-переплетом. Внутри оказались сброшюрованные листы дешевой газетной бумаги гранки. На титульном листе его размашистый почерк, пересекающий печатный текст: «Ариша, привет. Подпиши отказную (сканируй и скинь Вадиму) или дай свое согласие. Мне нужно две недели твоего времени, чтобы переписать тексты без грязи. Я приеду завтра. Э.»

Карандашная галочка стояла напротив второго варианта. Он уже всё решил за нее. Знакомое чувство ледяного бешенства обожгло гортань. Две недели ее времени. Будто у нее нет своей жизни, своих заказов, своего тихого счастья в этих четырех стенах, где никто не требует быть идеальной музой.

Рука сама дернулась, комкая титульный лист, чтобы отправить макулатуру в корзину для мусора. Но взгляд зацепился за номер страницы в углу 47. И название рассказа: «Синдром отличницы».

Ее дыхание перехватило.

Они никогда не называли друг другу названия тех черновиков. Это были просто «файл про библиотеку» или «история со сломанным зонтом». Название придумал редактор спустя год после их развода, перед первой печатью сборника. Значит, Эд открывал файлы. Копался там. Выбирал.

Желудочный спазм прошелся холодком. Арина осторожно перевернула страницу. Шрифт казался чужим, казенным, но слова... слова въелись ей под кожу десять лет назад.

«У нее дрожали пальцы. Не от страха от предвкушения. Он медленно, почти церемониально развязывал пояс ее махрового халата, купленного три года назад в переходе за смешные деньги. Ткань расходилась с сухим шелестом, похожим на звук переворачиваемых страниц...»

Арина замерла. Воздух в мастерской вдруг стал густым и горячим. Она резко втянула носом запах, пытаясь вернуться в реальность. Бумага. Клей. Озон. Но ноздри предательски ловили другой аромат горький мужской парфюм Эда, замешанный на запахе остывающего растворимого кофе и нагретого пластика ноутбука. Тот самый запах их кухни в Мытищах.

Она читала дальше, чувствуя, как начинает мелко дрожать колено. Каждая фраза была хирургически точной копией той ночи. Он сидел тогда на табуретке, поджав ногу, потому что ножка стула шаталась. Свет падал от голой лампочки Ильича, покрытой слоем жира. Она стояла спиной к нему, делая вид, что ищет турку...

« Ты боишься меня? спросил он, касаясь губами места между ее лопатками. Его голос вибрировал где-то в основании черепа.»

В горле встал тугой, горячий ком. Арина вскочила, оттолкнув стул. Деревянные ножки противно взвизгнули по линолеуму. Она сделала два шага к раковине, плеснула в лицо ледяной воды. Капли стекали за воротник домашнего свитера.

Это неправда. Так не было. Он украл внешнюю форму халат, кухню, дрожащие пальцы. Но он забыл главное. Забыл, как смеялся, когда вода в турке убежала, залив конфорку, и они вместе бросились вытирать плиту старым полотенцем, сталкиваясь локтями. Забыл, что никакого эротического шепота не было он просто чихнул от перечного облака, и они рухнули на диван, давясь смехом.

Эд превратил их теплую, нелепую, живую близость в глянцевую открытку для дрочки скучающих менеджеров среднего звена.

Она схватила всю стопку листов. Руки тряслись. Хотелось разорвать эту мерзость в клочья, пустить под шредер, развеять пепел по ветру. Разорвать первый лист. Второй. Ее палец наткнулся на абзац ближе к середине сцены. Абзац, которого в тексте курьера точно не должно было быть. Почерк был его острый, нервный грифель простого карандаша, вписанный поверх типографской краски:

«P.S. Помнишь, ты тогда сказала, что кожа пахнет бумажными деньгами? Я соврал тебе. От тебя пахло яблочной шарлоткой и моим любимым зеленым мылом из "Республики". Я помню каждую молекулу этого запаха. Прости, что продаю твои молекулы оптом. Иначе я сойду с ума окончательно».

Шарлотка. Зеленое мыло. Господи.

Он действительно приехал в ту ночь не ради сюжета. Он привез то самое детское мыло, твердое, зеленое, которое продавалось только в одном магазине на Чистых прудах, потому что знал: запах химозных шампуней из масс-маркета вызывает у нее мигрень. Он купил его специально для нее.

Листы выскользнули из ослабевших пальцев и веером рассыпались по полу. Арина опустилась на колени прямо посреди этого бумажного моря. Сердце не просто билось оно молотило в грудную клетку, отдаваясь пульсом в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Черт возьми, почему сердце пропускает удар? Это же наши слова. Наши касания. То немногое настоящее, что осталось погребено под руинами пяти лет молчания. Он вытащил это наружу. Поставил ценник. Осквернил светом софитов. Он ворует даже то немногое светлое, что у нас осталось?

Горячие, злые слезы покатились по щекам, падая на газетную бумагу и тут же впитываясь, оставляя темные неровные круги. Она ненавидела его сейчас люто, до физической боли в скулах. Ненавидела за то, что он заставил ее вспомнить вкус того мыла.

Тишину мастерской, нарушаемую только гудением увлажнителя, прорезал резкий, требовательный треск. Домофон.

Кто мог прийти в десятом часу вечера? Заказчики обычно пишут в мессенджеры. Соседи снизу пришли ругаться на влажность?

Металлическая кнопка ответа нажалась сама собой. Из динамика раздался глубокий, бархатный звук, от которого по позвоночнику вопреки всякой логике пробежал ток. Голос постарел, простуженно сел на связках, но интонации остались прежними властными и невыносимо спокойными.

Ариша, открывай. Я знаю, что ты дома.