Czytaj książkę: «Реверс»

Глава 1

Зал заседаний Роскосмоса наполнялся медленно, как чаша весов — по капле, по человеку. Два десятка людей в кителях с золотыми нашивками и строгих гражданских пиджаках рассаживались вдоль длинного стола из болотного дуба, видевшего ещё Королёва. Пахло перегоревшим кофе, смешанным с пылью старых бумаг и едва уловимым ароматом дорогого табака — кто-то курил здесь, несмотря на строжайший запрет, и выветрить эту дерзость было невозможно.

На стене, занимая половину пространства, висел огромный экран. Сейчас на нём приглушённо звучала сводка новостей. Женщина в синем пиджаке смотрела прямо в камеру.

— Только что поступило срочное сообщение, — она выдержала паузу. — На марсианской колонии NASA «Новый дом» произошла катастрофа. Землетрясение магнитудой до семи с половиной баллов. Подземные толчки вызвали цепную реакцию разрушений жилых и промышленных отсеков. Разгерметизация более шестидесяти процентов модулей подтверждена. Разрушены основные склады. Критически повреждена система жизнеобеспечения. Погибло более восьмисот человек.

По залу пронёсся шёпот. Кто-то замер на полпути к креслу, не в силах оторвать взгляд от экрана.

— Выживших — около двухсот. Среди них пятеро тяжелораненых. В их числе есть дети, — она чуть опустила взгляд, будто сверяясь с текстом, которого не было. — Спасательная миссия NASA будет готова к старту не ранее чем через четырнадцать суток. По предварительным расчётам, запасов воздуха и пищи на станции хватит на девять, максимум десять дней. Администрация колонии обратилась за помощью ко всем странам, имеющим действующий космический флот. Российское космическое агентство ситуацию пока не комментирует.

Председательствующий, грузный мужчина с седыми висками и сеткой лопнувших капилляров на носу, стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел на экран. Он не двигался. Только пальцы, сцепленные в замок, то сжимались, то разжимались. Взяв со стола пульт, крупная, в старческих пигментных пятнах, но всё ещё сильная рука чуть дрогнула. Палец завис над кнопкой.

Щелчок.

Экран погас.

— Дамы и господа, — голос председателя звучал глухо, как из бочки. — Вы все знаете, для чего мы тут собрались.

Он опёрся кулаками о стол, и дерево тихо скрипнуло, как живое. Кивнул соседу слева.

— Сергей Анатольевич, докладывайте. Без политесов. Времени на дебаты у нас нет.

Худой человек с заострившимися, словно у покойника, чертами лица поднялся, одёрнув пиджак. Движения его были механическими, но в глазах плескалась плохо скрываемая паника. Он чем-то напоминал птицу, запертую в клетке.

— Колония «Новый дом». Хребтовый разлом Ксерикс. Никто не ждал землетрясений на Марсе. Толчки в семь и пять десятых. Это не просто трещины в куполах, это волна прошла по всей инфраструктуре. Свои спасательные модули американцев накрыло обломками. У нас на орбите Марса сейчас нет ни одной станции. Ближайший борт, который способен принять на себя людей, — грузовой транспорт «Таймыр».

— «Таймыр»? Это же старая посудина пятьдесят восьмого года! Он рассчитан на экипаж в пять человек!

— Так точно, — бесстрастно подтвердил докладчик, хотя желваки на его скулах заходили ходуном. — Стартовал с Марса трое суток назад. Идёт на Землю. В трюмах — четыреста тонн руды и демонтированное оборудование. Командир корабля — Баженов Константин Андреевич. Если отдать приказ на аварийный сброс груза и разворот, «Таймыр» сможет быть на орбите Марса через шесть суток.

— А у выживших сколько времени? — спросила женщина в военной форме, сидевшая у дальнего края стола. Её голос был сух, как наждачная бумага.

Сергей Анатольевич опустил глаза. Ему не нужно было сверяться с цифрами.

— Девять, может быть, десять дней. Запасы воздуха падают быстрее расчётных из-за утечек. Каждый лишний час — это минус человек.

— Американцы запросили помощь официально? — вновь раздался голос женщины. В нём звучал не просто вопрос, а требование определённости.

— Да. Официально. Через все каналы. На высшем уровне. Здесь вся переписка, — председатель хлопнул ладонью по красной папке.

— Связаться с «Таймыром», — не поднимая головы, бросил кто-то. — Объяснить ситуацию. Приказать вернуться.

— Через полгода у нас стартует новый марсианский модуль, — подал голос главный инженер, мужчина в очках с толстыми линзами, делавшими его глаза неестественно большими и испуганными. — Если мы потеряем «Таймыр» и его экипаж, программа будет отброшена минимум на год. А скорее всего, свёрнута. Вы же знаете бюджет.

— Вы предлагаете бросить двести человек? Женщин, детей, инженеров? — резко, словно хлыстом, ударила женщина-военный. Её пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. — Из-за бюджета?

— Я предлагаю посчитать риски, — не сдавался инженер. — Только и всего. Холодный расчёт.

— Считайте, — процедил председатель. — У вас три минуты.

Зашуршали планшеты и стилусы. Слышно было только сдавленное дыхание и стук сердца в висках. Инженер поднял голову. Лоб его блестел от испарины.

— Шансы на успех операции по спасению полного состава колонии — примерно двадцать процентов. «Таймыр» — грузовик, он не приспособлен для перевозки людей в таких количествах. Система регенерации воздуха рассчитана на пятерых. Если мы возьмём двести, мы просто задохнёмся все вместе где-то на подлёте к Земле.

— А если взять не двести, а сто? — тихо спросил председатель.

— Сто человек при жёсткой экономии ресурсов мы, теоретически, сможем довезти. Запасов хватит. Но тогда останутся ещё сто. Которые умрут на Марсе, зная, что их бросили.

Председатель закрыл глаза. Перед его внутренним взором проплывали не карты и не цифры, а лица — те самые, с плакатов NASA. Он открыл глаза и посмотрел в потолок, туда, где за бетонными перекрытиями гулял московский ветер.

— Свяжитесь с «Таймыром», — сказал он наконец. Голос звучал глухо. — Передайте все координаты. Объясните ситуацию. Но приказывать не будем.

По залу снова прошёл шелест. Председатель поднял руку, и шелест стих.

— Это приказ на верную гибель. Я не имею права приказывать. Это решение может принять только экипаж. И каким бы оно ни было — мы поймём, — он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. — Связь с «Таймыром» через пятнадцать минут. Все свободны.

Глава 2

За бортом «Таймыра» лежала пустота. Не та вакуумная тишина, о которой пишут в учебниках, а живая, гудящая пустота, заполненная вибрацией старых двигателей и скрежетом металла, уставшего от перепадов температур. Корабль был стар, как мир, и пах соответственно: смесью машинного масла, нагретой проводки, железа и того особого, кисловатого запаха застарелого человеческого пота, который не вытравить никакими фильтрами. Стены в кают-компании были покрыты царапинами — не следами аварий, а летописью. Кто-то выцарапывал дни до возвращения домой, кто-то — имена любимых. На одном иллюминаторе красовалась трещина, заклеенная старым добрым скотчем ещё в прошлом рейсе. Держала.

Константин Баженов сидел в своей каюте. Крошечный пенальчик, где можно было только лежать или сидеть, привалившись спиной к холодной переборке. Перед ним на откидном столике светился планшет — шла запись. Красный огонёк камеры подмигивал, как живой. Баженов откашлялся, потёр лицо широкой ладонью, поправил воротник комбинезона. Он всегда поправлял воротник перед записью — старая привычка, оставшаяся с тех пор, как он ещё курсантом писал первые рапорты на допотопную камеру.

Он нажал кнопку.

— Сашка, привет. Это дед.

Он замолчал на секунду, подбирая слова. Запись тихо шуршала. Где-то в недрах корабля мерно гудел двигатель, и этот гул был привычным фоном, как биение сердца.

— Я уже лечу домой. Слышишь? Скоро буду.

Он снова замолчал. В горле что-то запершило.

— Ты там слушайся маму. Не хулигань. Я скоро. Конец связи.

Он выключил запись и откинулся на спинку кресла.

В дверь постучали. Костяшками, коротко и требовательно.

— Константин Андреевич, чай стынет, — голос Соболя звучал сипло. Инженер заглянул в каюту, и Баженов увидел его лицо: красные, воспалённые глаза, которые он то и дело тёр тыльной стороной ладони, пальцы с въевшейся в кожу мазутной каймой. Двое суток Соболь не спал — чинил отказавший контур системы охлаждения в третьем отсеке.

— Иду, Миша, — Баженов тяжело поднялся.

В кают-компании уже собрались все. Ерёменко, молодой, быстрый, как ртуть, с горящими глазами, влетел самым последним и тут же начал размахивать планшетом, как флагом.

— Командир! Мужики! У меня новость! Ленка родила!

Баженов приподнял бровь, усаживаясь в своё командирское кресло.

— Ленка?

— Жена моя! Ну, девушка, то есть! Невеста! — Ерёменко аж подпрыгивал на месте, тыча пальцем в экран. — Сын! Три килограмма двести грамм! Здоровый, орёт благим матом! Смотрите, смотрите скорее!

На экране, размытая помехами дальней связи, колыхалась картинка: красный, сморщенный, кричащий комочек жизни. Ерёменко смотрел на него с таким выражением, будто лично присутствовал при сотворении мира. А оно так и было. Чудо, посланное сквозь миллионы километров пустоты.

— Поздравляю, — буркнул Соболь, даже не подняв головы от схемы. Он сидел в углу, скрючившись над мятым листом бумаги, испещрённым карандашными пометками.

— Спасибо тебе, Миша! — Ерёменко хлопнул его по плечу так, что инженер едва не клюнул носом в пульт. — Я теперь отец! Понимаешь? Отец!

Он плюхнулся на стул, не переставая крутить планшет, показывая младенца чуть ли не стенам и потолку.

В дверном проёме показалась Полякова. Высокая, подтянутая, в простом синем комбинезоне, туго перехваченном ремнём на тонкой талии. Светлые волосы были стянуты в тугой, бескомпромиссный пучок. На лице — ни грамма косметики, но оно дышало той строгой, суровой красотой, которая выковывается только годами тренировок и месяцами замкнутого пространства. Кожа её была бледной, с едва заметной сеткой сосудов у висков — признак нехватки витамина D.

— Слышала, у тебя сын, — произнесла она, и в её голосе, обычно звонком, как команда, проскользнула тёплая нотка. — Поздравляю, Дима.

— Спасибо, Лен! — Ерёменко расплылся в улыбке. — Димкой назову. В честь себя.

— Оригинально, — она усмехнулась уголком рта.

Она плавно, как в невесомости, хотя гравитация была, пересекла комнату и села напротив Баженова. Без спроса взяла его кружку, отхлебнула. Чай был холодным и горьким.

— Ваше доверие не оправдала, командир? — спросила она вдруг, глядя в стену перед собой.

— С чего ты взяла? — Баженов наконец повернулся к ней.

— Груз закрепила плохо вчера. Когда тряхануло на коррекции, два контейнера сдвинулись с места. Чуть шлюзовую автоматику не повредили.

— Бывает. Перегруз рассчитала неверно, но ведь исправили. И ладно.

— Я больше не допущу, — отчеканила она, и Баженов понял: это не просто слова, это клятва. — Не имею права на ошибку.

— Я верю тебе, Лена, — тихо сказал он.

Соболь оторвался от своей схемы и бросил на Полякову быстрый, испуганный взгляд. Его бледные щёки залила краска, красная, как сигнальная лампа. Он тут же уткнулся обратно в провода.

Ким вошёл последним. Он двигался бесшумно, словно призрак, и так же бесшумно сел в углу, достав из кармана пакетик с травяным сбором. От него пахло мятой и какой-то особенной, больничной чистотой.

— Всем добрый вечер. Давление в норме? — спросил он привычно, ни к кому конкретно не обращаясь.

— У Ерёменко зашкаливает, — усмехнулась Полякова. — Он только что отцом стал.

Доктор Ким поднял свои раскосые, непроницаемо-чёрные глаза и кивнул.

— Поздравляю, Дмитрий. Советую выпить успокоительного. И воздержитесь от кофеина на ночь.

— Док, — Ерёменко развернулся к нему всем корпусом. Эйфория отпускала, сменяясь привычной болтовнёй. — Наконец-то вернусь домой, надоела эта чёрная фигня за бортом. А вы вообще боитесь? Космоса, я имею в виду?

Ким заваривал свой чай, заливая сухие листья крутым кипятком из термоса. Он делал это медленно, почти ритуально.

— В моём возрасте, Дима, бояться уже поздно. Устаёшь бояться. Привыкаешь.

— А чего вы боитесь больше всего? Ну, не как космонавт, а как человек?

Повисла пауза. Ким размешивал чай ложечкой, и этот тихий звон казался оглушительным.

— Не успеть, — наконец произнёс он, поднимая глаза. — Не успеть сказать важное. Понимаешь, Дима, космос — он забирает не только жизни. Он забирает любовь. По капле. Незаметно. Ты улетаешь на полгода, возвращаешься — и видишь, что стал чужим. А потом однажды возвращаешься, а дома — пусто. И только записка на столе: «Я устала ждать». И всё.

Он замолчал. В кают-компании стало тихо. Все знали историю Кима — но говорить о ней было не принято. Жена ушла много лет назад. Не скандал, не хлопанье дверью. Просто однажды он вернулся из рейса, а дома — никого. Записка на столе, пожелтевшая от времени. «Я устала ждать». С тех пор его дом — это корабль. Его семья — экипаж. А работа — единственное, что не предаёт.

— С тех пор я и боюсь не успеть, — закончил Ким, поднося кружку к губам. — Глупо, да?

Чтобы разрядить повисшую тишину, Ерёменко, откинувшись в кресле, спросил уже всех:

— А вы чего боитесь? Серьёзно. Я вот — пауков. До жути. В детстве залез в деревенский сарай, а на меня с сена — целый выводок. До сих пор передёргивает, как вспомню.

Соболь хмыкнул, оторвавшись на секунду от проводов.

— Дураков боюсь. Они везде, Дим, даже в космосе, увы.

— Конкретней, Миша, без философии, — потребовал Ерёменко.

— Радиации, — ответил инженер, и голос его стал серьёзным. — Как инженер. Она незаметная, тихая. Не пахнет, не звенит. А потом раз — и лейкоз. Или просто отказывает щитовидка. Ты даже не знаешь, что уже труп. Вот это страшно.