Nikołaj Leskow

Подали дневное menue.Дядя посмотрел и, кажется, ничего не разобрал, а может быть, и не хотел разбирать: пощелкал по бумажке палкою и говорит:– Вот это все на сто особ.И с этим свернул карточку и положил в кафтан.Француз и рад, и жмется:– Я, – говорит, – не могу все подать на сто особ. Здесь есть вещи очень дорогие, которых во всем ресторане всего только на пять-шесть порций.– А я как же могу моих гостей рассортировывать? Кто что захочет, всякому чтоб было. Понимаешь?– Понимаю.– А то, брат, тогда и Рябыка не подействует. Пошел!

Расспрашивайте и его и меня, что вы такое знаете. Может, что-нибудь еще и

вытку, да ярко выкрашу, и все пойдет,

мере одним командиром над ней стало меньше. Сидела раз Катерина Львовна у себя на вышке под окошечком, зевала-зевала, ни о чем определенном не думая, да и стыдно ей, наконец, зевать стало. А на дворе погода такая чудесная: тепло, светло, весело, и сквозь зеленую деревянную решетку сада видно, как по деревьям с сучка на сучок перепархивают разные птички. «Что это я

Платов из Тулы уехал, а оружейники три человека, самые искусные из них, один косой Левша, на щеке пятно родимое, а на висках волосья при ученье выдраны, попрощались с товарищами и с своими домашними да, ничего никому не  сказывая, взяли сумочки, положили туда что нужно съестного и скрылись из города.

любопытные, которых он не прогонял, а, напротив, вёл с  ними беседу и среди этой беседы сподобился увидать

тяжело на сердце, и он хотел сидеть у

quand le diable preche la morale

окна пробивается весенний, голубоватый рассвет… Так интересно и необычайно встречать это прекрасное

«Не до жиру – быть бы живу».