Сказки летучего мыша

Tekst
Z serii: Тварь #2
2
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Между вторым звонком Кравцова, извинившегося за срыв первой встречи, и визитом прошло не более двадцати минут…

Последнюю мысль визитера, впрочем, Архивариус тут же опроверг.

– Из Конторы я ушел давно, пятнадцать лет назад. После ельцинского погрома – всех реорганизаций, расформирований, дроблений – знакомых там практически не осталось. То есть многие знакомые живы-здоровы – кто за рубежом, дальним и ближним, кто в службах безопасности наших корпораций, кто еще где… Я это к тому: не стоит беспокоиться, что за последний час с вашего дела сдували пыль на Литейном. Все сведения о вас болтаются в Сети, ничего сложного, если знать, что и где искать… Я – знаю.

На вид Архивариус выглядел моложе. Явно ведь пятнадцать лет назад оставил службу не в звании лейтенанта – у лейтенантов такая манера держать себя еще не наработана. Тут не один год нужен…

– Значит, вы – архивариус компьютерный? Интернетный?

Это оказалось не совсем то, что ожидал Кравцов. Сам он Сеть как источник информации не жаловал, но знакомых «интернетчиков» у него хватало.

– Скорее универсальный… Многие вещи в Интернет еще не попали и не попадут никогда. Не стоит трудов переносить их на электронные носители – для одного-единственного исследователя, который может ими заинтересоваться в ближайшие десятилетия. А может и не заинтересоваться… Но все, что только возможно – стараюсь делать с помощью компьютера. Между иными архивными полками, знаете ли, на моем бронеходе порой и не протиснешься. Шучу. К полкам меня, понятно, не подпускают, выносят заказанное для изучения… Ладно, церемонию знакомства считаю законченной. Пора приступить к делу. Пройдемте в кабинет.

– По-моему, в упомянутой церемонии упущен один момент, – сказал Кравцов. – Как мне вас называть? У Пинегина в бумагах значилось лишь «Архивариус».

Собеседник удивленно приподнял брови:

– Так и называйте, Леонид Сергеевич, – Архивариусом. Меня почти все так зовут.

Ну и ну, подумал Кравцов. Конспиратор… Что значит старая закваска. В телефонной базе его номера нет, называй его по псевдониму… Если надо – можно ведь имя с фамилией и у соседей разузнать, и в жилконторе. Ладно, пусть будет Архивариус.

– Тогда и вы зовите меня по фамилии, без имени-отчества. Меня тоже почти все так зовут.

На этом церемония закончилась. Они пошли в кабинет. Вернее, пошел Кравцов, – Архивариус покатил.

Устроившись за столом, где центральное место, естественно, принадлежало громадному дисплею, Архивариус сказал неожиданное:

– Вы уверены, господин писатель, что действительно хотите разузнать всю подноготную о «Графской Славянке»? Валентин вот тоже хотел… Я сугубый рационалист и уверен, что никакое знание убить само но себе не может, убивают всегда люди… Но некоторых вещей, по-моему, лучше не знать.

Кравцов, честно говоря, не понял: к чему всё это сказано? К тому же бывшим гэбэшником, у которого скрытность и молчаливость должна, по идее, стать второй натурой… Равно как и подозрительность.

Словоохотливый же Архивариус не задал очевиднейшего вопроса: зачем Кравцову результаты изысканий, проведенных для человека, с которым они не были знакомы? Более того, какое вообще право имеет писатель получать результаты оплаченного другим труда Архивариуса? Нестыковка…

Разве что отношения бывшего чекиста и студента-историка были несколько иными, чем следовало из слов Архивариуса (только из них!).

Валентин мог быть не заказчиком. Мог сам выполнять (возможно, втемную) некое поручение в «Графской Славянке» – для выполнения которого необходим полный комплект конечностей. И что же – если принять эту версию – сделает Архивариус после смерти исполнителя? Станет искать нового? А может, уже нашел? Вернее, тот сам нашел его…

Ничего из своих подозрений Кравцов не озвучил.

Архивариус пожал плечами:

– Ну что же… Если вас, как и юношу Пинегина, интересуют какие-либо исторические загадки, связанные с дворцом Самойловой (Кравцов кивнул), – то особо порадовать не могу. Здание как здание, жила себе там тихо и мирно разошедшаяся с мужем графиня с приемными дочерьми… Никакого криминала. Никаких мистических легенд – они Пинегина тоже интересовали. Знаете, у меня ведь нет исторического образования… Самоучка. Но опыт прежней работы помогает увидеть свежим взглядом то, что историки-профессионалы не замечают. Нащупать связи между давно позабытыми фактами – пользуясь методами, которым на истфаках не учат. Так вот, заверяю: в истории дворца все чисто. По крайней мере в тех документах, что я поднял – ни единой зацепочки.

Кравцова такое заявление не смутило.

– Допустим… Тогда просветите, почему особняк считается «графини Самойловой»? А где был граф?

Архивариус улыбнулся.

– Тут тоже никакой загадки. Графиня Юлия Павловна по материнской линии происходила из известного рода графов Скавронских, по отцовской (официально) из не менее известного рода фон Паленов. Молодой девушкой она вышла замуж за флигель-адъютанта Императора Николая Первого, за графа Николая Самойлова, – но прожила с ним недолго, и вскоре разошлась, не разводясь… А некоторые непонятки в истории рода Самойловых связаны как раз с теми временами, когда Юлия Павловна еще не вошла в это семейство… К тому же все произошло задолго до строительства особняка в «Графской Славянке» и к делу отношения не имеет.

– Как знать, – протянул Кравцов. – С делами минувших дней всякое бывает. Может, пройдемся конспективно по этим непоняткам?

– Да ради Бога… Особой чертовщины и мистики я там не нашел – так, два момента, связанные с предками графини и ее мужа… Зато есть один криминальный сюжет, весьма громкий для своего времени. Но, повторюсь, он прогремел за тридцать лет до строительства «Графской Славянки». К тому же имение первоначально принадлежало не Самойловым, но Скавронским и досталось графине в качестве приданого.

– И все же?

– Ну, во-первых, есть легенда: Екатерина Вторая увидела знамение, предвещающее ее смерть, по пути именно на бал в особняке Самойловых – в их городском особняке, естественно. Не то метеор, не то падающую звезду – увидела и сказала, что точно такой знак видела перед самой своей кончиной императрица Елизавета – значит и ей, Екатерине, суждено жить недолго. Вскорости действительно умерла. Вот и вся мистика.

Кравцов вздохнул разочарованно. Действительно, не густо. Фантастический рассказик можно выжать, самое большее. И то если присочинить, что падающая звезда оказалась кораблем галактических пришельцев.

– Я предупреждал – ничего особенного, – сказал Архивариус.

– Но как я понял – Самойловы были придворными первого ряда? Не ездила же Екатерина на балы к кому попало, угоститься на дармовщинку?

– Да уж, – улыбнулся Архивариус. – Генерал-прокурора Сената – а именно этот пост занимал тогда граф Самойлов – «кем попало» назвать трудно…

– А второй эпизод? Подобного же рода? – Кравцов слушал внимательно, делая пометки в блокноте – дабы не запутаться в родственных связях графских родов восемнадцатого-девятнадцатого веков.

– Там скорее не эпизод… Некая смутная тенденция… Дело в том, что графиня Скавронская, мать Юлии Павловны Самойловой, в начале прошлого века… Отставить! Естественно, позапрошлого, – все никак не привыкну… Короче, в начале девятнадцатого столетия она засветилась среди поклонников Лабзина. И он, надо сказать, выделял ее среди толпы пресловутых поклонников. И – внимание! – неоднократно бывал в ее поместье, в «Графской Славянке». Но в старой, еще деревянной усадьбе…

– Простите мою серость – но кто такой Лабзин? Я, к сожалению, пишу не исторические романы.

– О, Александр Федорович Лабзин в свое время пользовался изрядной популярностью! По многим недоказанным подозрениям был он дьяволопоклонник; но совершенно бесспорно – мистик, масон, переводчик трудов западных чернокнижников, драматург, издатель журнала «Сионский вестник»…

Кравцов загрустил. Ну вот, думал он, появился на горизонте «Сионский вестник», а с ним и масоны, сейчас появятся продавшие Россию жиды, и последует призыв их бить, а Россию спасать… Старая песня о главном, до тошноты скучная.

Он ошибся. По словам Архивариуса, среди последователей Лабзина лиц иудейского вероисповедания как-то не наблюдалось. Наоборот: одни христиане, почти все русские, больше того – сплошь люди видные: придворные, высшие чиновники, военные в немалых чинах, богатые представители петербургской знати…

– И чем закончился интерес этого Лабзина к графине и ее усадьбе? – спросил Кравцов.

– По-моему, Лабзин просто не успел довести задуманное до конца. Им и его окружением заинтересовались. История малоизвестная. Дело было так…

Он устроился поудобнее в кресле и рассказал Кравцову действительно малоизвестную историю о деятельности спецслужб старых времен. История предварялась достаточно длинным вступлением, и лишь косвенно касалась графини Самойловой. Тем не менее впоследствии Кравцов изложил ее в письменном виде – вполне могла пригодиться для очередного романа (будут еще романы! обязательно будут!).

– Император Александр I, – начал Архивариус, – был либеральнейшим человеком. Терпимым до глупости…

Предания старины – II

«Умирающий сфинкс». 1809 год

(Рассказ Архивариуса, записанный по памяти Кравцовым. Отдельные – не слишком наукообразные – особенности речи рассказчика сохранены.)

Император Александр I, без сомнения, был либеральнейшим человеком. Терпимым до глупости. Плоды это приносило соответствующие. Достаточно сказать, что ребят, заливших впоследствии кровью Сенатскую, он мог легко и просто прихлопнуть еще в начале 1820-х годов, причем без казней и каторги. Все сведения о тайных обществах будущих декабристов у императора были – вплоть до поименных списков их членов. Отправил бы десяток-другой горячих и скучающих в мирное время офицеров в отставку, разослал бы их по родимым поместьям – глядишь, в одиночестве, не подзуживая друг друга, занялись бы чем-нибудь полезным, плюнув на якобинские бредни.

 

Ан нет, И кончилось тем, чем кончилось.

Мало того, ряд лет Империя при Александре вообще жила без какой-либо централизованной политической полиции. Едва вступив на престол, он тут же ликвидировал Тайную Экспедицию Сената – не создав ничего взамен. А министром внутренних дел назначил графа Кочубея – молодого либерала и ценителя искусств…

С тем же успехом в наше время можно поставить Новодворскую во главе ФСБ.

В 1809 году, правда, на императора нашло просветление – Кочубея он из министров убрал, и чуть позже учредил Особую Канцелярию – хоть как-то, с множеством ограничений, но заботившуюся о политической безопасности государства. В преддверии решительной схватки с Наполеоном это стало жизненной необходимостью (кстати, главную свою задачу ОК выполнила блестяще – хотя поклонников Бонапарта в русском обществе хватало, к 1812 году почти все потенциальные коллаборационисты были аккуратно, без лишнего шума, профилактированы). Тем не менее либералы всех мастей после учреждения Канцелярии подняли визг и вой о «возвращении времен кнута и застенка». И добились-таки своего – в 1819 году Кочубей вновь занял министерское кресло, первым делом настояв на ликвидации Особой Канцелярии. Тут-то и зашевелились декабристы и прочие русские карбонарии…

Так вот, о масонах.

Естественно, в такой обстановке чувствовали они себя привольно, как черви в навозной куче. Только в Петербурге за годы правления Александра возникло свыше двадцати масонских лож. Кстати, император в молодости и сам посещал их собрания. Есть сведения, что в одной ложе, «Des gekronten Pelikans», руководимой неким Розенштраухом, Александр принес-таки вступительную клятву… Информация неподтвержденная, но запретил масонство в России император лишь в 1822 году, – и то указом мягким и до конца не исполненным. После чего, к слову, долго не прожил.

Члены ложи «Умирающий Сфинкс», организационно оформившейся к началу 1800-х годов под руководством Лабзина, масонами себя не называли. Именовались «мартинистами» – производя название то ли от известного мистика-сатаниста Мартинеса Паскуалиса, то ли от не менее известного Луи Сен-Мартена… Разные есть версии, но суть не в том.

Отношение к Лабзину и мартинистам у русского общества было двойственным. У высшего общества, естественно, простой народ и понятия не имел обо всех этих мистических игрищах. Одни считали их безобидными чудиками, совмещавшими детские игры в общение с духами и вполне материалистические карьерные соображения. Другие верили, что Лабзину и вправду кое-что открыто … И те и другие, кстати, отмечали его какое-то сатанинское обаяние и умение полностью подчинять людей своей воле. Дословно: «деспотическая духовная сила…»

Как бы то ни было, секта мартинистов стремительно набирала влияние, вербуя все новых и новых членов. И кое-кого это весьма тревожило. (Кого – об этом после.) Естественно, при негласном покровительстве ложам и тайным обществам со стороны императора, ничего в открытую предпринять против «Умирающего Сфинкса» оказалось нельзя. И тогда с Лабзиным разыграли изящнейшую – аж слюнки текут – комбинацию.

Дело было так.

Мартинисты (естественно, в глубокой тайне) ритуалы практиковали страшненькие. Но один случай стал достоянием гласности. В 1809 году некий Вольф, чиновник из обрусевших немцев и активный мартинист, добровольно уморил себя голодом. Взял отпуск на службе, заперся в своей комнате, попросив не беспокоить, – благо жил один. Расставил на стол, стулья, подоконник самые аппетитные яства – и медленно подыхал с голоду, на них глядя.

Неизвестно, посетили ли какие черные откровения умирающий мозг и являлись ли в бреду к нему духи, призываемые таким способом… Но мясо со своих пальцев Вольф обглодал, не съев ни крошки хлеба из имевшихся в комнате запасов.

Так вот, был осторожненько вброшен слух, что во вскрытой в конце концов комнате найдены предсмертные записки Вольфа, довольно объемистые, – и немедленно конфискованы его начальством (служил бедняга-мартинист в Комиссии по составлению законов). И находится опус на изучении у директора Комиссии Розенкамфа – сей немец обрусел пока недостаточно и с лету разобраться в записках не смог.

Лабзин и мартинисты немедленно задействовали все связи, чтобы получить документ. Надо понимать, опасались, что наружу просочатся опасные сведения об их игрищах…

И получили. Копию, якобы тайком снятую.

Убедились – ничего компрометирующего там нет. Зато хватает мистической чепухи в типично мартинистском духе. Документ немедленно был подвергнут многочисленным толкованиям и стал активно использоваться для обращения прозелитов – как «черное евангелие» от сатаниста-великомученника…

Фокус состоял в том, что записки Вольфа им всучили подложные. Мало того что абсолютно бессмысленные, лишь припудренные мартинистской фразеологией – так в тексте оказалась еще зашифрована издевательская эпиграмма на Лабзина – достаточно было прочитать третьи по счету слова в первых фразах.

В нужный момент – когда «евангелие от Вольфа» уже почиталось и конспектировалось мартинистами не хуже «Великого Почина» Ленина – шутку предали гласности (хотя имя истинного автора псевдозаписок осталось в тайне). Над «Умирающим Сфинксом» смеялся весь высший свет Петербурга, хоть и не в открытую, Лабзина многие побаивались. Приток неофитов резко сократился, немало последователей от Лабзина отвернулось (в том числе и графиня Скавронская, мать Юлии Павловны Самойловой) – и «Сфинкс» постепенно стал вполне соответствовать первой части своего названия…

Теперь о тех, кто проводил операцию.

Непосредственным исполнителем, сочинившим фальшивку, был молоденький переводчик упомянутой Комиссии Сережа Аксаков (впоследствии известнейший писатель, автор «Аленького цветочка» и «Семейной хроники»). «Записки Вольфа» стали его первым литературным опытом. А вот кто стоял за спиной Аксакова, можно только предполагать.

Сам Аксаков спустя полвека помянул этот эпизод в своих мемуарах – утверждая, что всё задумал и провернул в одиночку. Благо живых свидетелей акции не осталось.

Верится с трудом.

Во-первых, был Аксаков, мягко говоря, трусоват. Например, в нашествие Наполеона он, двадцатилетний мужчина, не сделал ни малейшего телодвижения, чтобы записаться в армию или хотя бы в ополчение. (Его близкие друзья-литераторы, Вяземский с Загоскиным, немедленно поступили в кавалерию и воевали – хотя Загоскин страдал одышкой и сильной близорукостью.) Аксаков же всю грозу 12 года просидел безвылазно в своем оренбургском поместье… Ну никак не стал бы он ссориться с могущественной ложей, не имея сильного прикрытия.

Во-вторых, в делах политических Аскаков тоже предпочитал держаться подальше от драки. Первый его опыт политической журналистики – фельетон «Рекомендация министра» – стал и последним. Сережу вызвали в III Отделение, вежливо побеседовали, – политику у него как ножом отрезало. Впоследствии писал о своем детстве и родственниках, чуть не поименно вспомнил каждую выуженную рыбку и застреленного куличка – и всё.

Есть версия, что в историю со «Сфинксом» Сережу Аксакова втравил друг детства и соученик по Казанскому университету Панаев. Тот в молодости негласно сотрудничал с одной из самых загадочных государственных организаций в российской истории – с Десятым присутствием Святейшего Синода. О ней практически ничего не известно, лишь глухие намеки между строк, – но можно сделать вывод, что занимались там как раз людьми, активно практикующими сатанистские и мистические ритуалы… Если за спиной Аксакова стояло – через Панаева – Десятое присутствие, то все становится объяснимым.

Интересно поведение Аксакова после того, как издевка над мартинистами раскрылась (даже без упоминания его имени). Он немедленно подал в отставку и уехал из Петербурга в Москву. Но и там не задержался – забился в уральскую глушь, в свое поместье, и почти двадцать лет не было о нем ни слуху, ни духу. Только после жесткого указа Николая I против масонов и прочих лож, сект и тайных обществ (и после смерти Лабзина, умершего незадолго до указа) – Аксаков вернулся и к столичной жизни, и к государственной службе. Наводит на размышления, не так ли?

Писательством же Сергей Тимофеевич занялся позже, на склоне лет. Кстати, упомянутый отрывок из мемуаров под названием «Встреча с мартинистами» – самое последнее, что написал и успел напечатать Аксаков. Он умер спустя несколько недель после выхода «Русской беседы», где впервые признался в своем авторстве той давней мистификации… Вполне возможно – простое совпадение, был писатель уже на седьмом десятке. Но любопытное совпадение.

(По окончании рассказа об операции против мартинистов Кравцов спросил: криминальный сюжет, который вы упоминали, – это и есть акция против «Сфинкса»? Архивариус удивился: помилуйте, при чем же здесь криминал? Обычная спецоперация политической спецслужбы. Криминал случился чуть раньше…)

Глава 2

14 июня, суббота, день

1

– Точно Гном уехал? – спросил Вася-Пещерник. Был он пареньком осторожным и рисковать без надобности не любил.

– Уехал, уехал, – подтвердил Борюсик. – Сам видел, как в автобус садился. До ночи не вернется.

В последние дни он, снедаемый жаждой мести, установил за Гномом форменную слежку. Никаких интересных результатов наблюдение из кустов не принесло, и Борюсик делал главную ставку на сегодняшнюю экспедицию.

– Ну тогда потащили, – без излишнего энтузиазма сказал Пещерник. Денек выдался жаркий, путь с изрядным грузом предстоял неблизкий, а особых причин для ненависти к Гному и для визита на остров Вася не имел.

И они потащили.

Одну конструкцию – была она громоздкой, но не тяжелой – подняли Даня и Пещерник. За вторую с одного конца взялся Борис, с другого – обе девчонки, Женька с Альзирой. Пятерка вновь выступила в поход в полном составе.

…Васёк Передугин, он же Пещерник, подошел к решению проблемы неторопливо и вдумчиво. Совершил вместе с Борюсиком разведывательный рейд на «болотце», осмотрел и лабиринт фальшивых гатей, ведущих в самые топкие места, и озерцо, примыкавшее к острову с другой стороны – глубина воды в водоемчике оказалась сантиметров пять-шесть, редко где чуть глубже, – но дно состояло из топкой жижи. Ни вплавь, ни на плоту к тайной резиденции Гнома отсюда было не подобраться.

Первую пришедшую в голову Ваську идею; установить на «болотце» постоянное наблюдение и проследить маршрут Гнома, – приятель отверг сразу же. Борис и сам об этом подумывал, но… Но способные укрыть человека кусты и деревья поблизости от топкого лабиринта не росли. Замаскированный окопчик тоже не выроешь – любая ямка мгновенно заполнялась водой. Возможно, делу пособил бы сильный бинокль, – но подобной оптикой ни приятели, ни их родители не владели. И денег на покупку не было…

Тогда Пещерник, не мудрствуя лукаво, предложил построить свою гать… Рейсы за потребными досками и жердями времени займут немало, но надежнее ничего не придумаешь.

Борюсик отверг и эту мысль. Незаметно такую стройку не начнешь и не закончишь. Незваный визит на остров должен остаться тайной для Гнома. Предупреждение, прозвучавшее на скотном выгоне, Боря воспринял более чем серьёзно.

Васёк обещал подумать ещё. Думал он два дня. И придумал-таки…

На гениальную идею Пещерника натолкнул древний брошенный полуприцеп-рефрижератор, доживающий последние дни на пустыре возле фабрики «Торпедо». Одно время там квартировал мальчишеский штаб – сидели вдали от глаз докучливых взрослых, болтали о том о сем, пели песни под разбитую гитару да покуривали тайком от родителей.

Некогда оживленное местечко ныне пришло в запустение. Выяснилось, что обшивка крыши и стенок полуприцепа (толстенный пенопласт с металлопластиковым покрытием) – отличный материал для всевозможных целей. Рефрижератор медленно, но верно превращался в лишенный плоти скелет. Но два листа пенопласта Пещерник и его друзья для своих нужд позаимствовать успели. Два практически готовых плотика…

Поначалу Васин прожект вызвал дружное недоумение: мол, ты сам же видел, что по озерцу на плоту не проплыть, даже на таком легком!

Пещерник объяснил: надо плыть па плотике – вернее, на связке из двух – только там, где чуть поглубже. А на мелких топких местах использовать на манер секций плавучего понтонного моста – экипажу перейти на переднее звено, заднее поднять, благо вес невелик, переложить вперед, перейти на него… и так далее, до победного конца. После короткого обсуждения план приняли к исполнению.

…Спасовку они обошли стороной: долго шагали по разбитой тракторами дороге меж совхозных полей, потом, срезая путь, пересекли совхозный же яблоневый сад – благо сторожей в июне опасаться не стоило. Никого пятерка разведчиков не встретила, и досужих вопросов: а куда это вы собрались? – не прозвучало.

 

Затем начались примыкающие к «болотцу» луга-покосы, трава тут была так себе, и косили спасовцы ее урывками, на отдельных пятачках… Никто не встретился и здесь. Ну а потом уже случайная встреча не грозила – никто и ни за чем в июне на «болотце» не ходил.

Даня опасался встречи неслучайной… Мало ли что у Гнома может стрястись на работе? Изредка мальчик локтем (руки были заняты) проверял заткнутую за пояс рогатку – не выпала, не потерялась ли? Рогатка оставалась на месте…

Наконец дошли. Сразу к исполнению плана не приступили – больно уж вымотались за долгую дорогу, хоть и отдыхали три раза. Посидели на плотиках, брошенных на топком берегу, поболтали ни о чём, – отчего-то говорить ни об острове, ни о Гноме никому не захотелось… Дане показалось, что все его компаньоны уже жалеют, что ввязались в это мероприятие. Все, кроме Борюсика.

Именно он первым поднялся на ноги со словами:

– Ну что, начинаем?

Начали. Плюхнули у берега первый плотик, и тут…

И тут выяснилось, что главный инициатор акции участвовать в ее завершении не сможет. По прозаической причине избыточного веса. Плотик, по прикидкам Пещерника, с запасом мог выдержать двух человек. Но край, на котором оказывался Борюсик, немедленно зарывался в соду, создавая опасный крен. Конечно, он мог стоять и посередине, широко расставив ноги, – тогда подобие равновесия сохранялось. Но поднимать и перекидывать вперед второе звено конструкции из такого положения оказалось невозможно.

– Поплывем мы с Васьком, – решил Даня.

Борька покраснел, насупился. Тяжело дышал, пару раз подозрительно шмыгнул носом, метал взгляды исподлобья. Хотел что-то придумать, как-то возразить, – но ничего в голову не приходило.

Даня подошел, обнял его за плечи, мягко повлек в сторону. Заговорил тихонько, на ухо:

– Прикинь: вдруг Гном заявится? Мало ли что? Может, его магазин сегодня ночью сгорел, или что он там охраняет… На кого я девчонок оставлю? На Ваську? Он и драпанет, как в тот раз из пещеры… На плоту быстро не вернуться, если что – на тебя все надежда. Рогатка с собой?

– С-с собой… – Борюсик еще раз по инерции шмыгнул носом, но видно было: настроение его резко пошло в гору. – И шариков полный карман.

– Ну так заступай на пост. Головой отвечаешь!

К остальным Борис вернулся совершенно иным. Расправил плечи, подтянул живот, поглядывал по сторонам цепким, настороженным взглядом. И недоумевал: как же он не додумался захватить рогатку перед разговором с Гномом на выгоне? По-другому всё могло повернуться, совсем по-другому…

Тем временем придуманное Пещерником средство передвижения отправилось в свое первое «грязеплавание». Весь путь занял около получаса. Наконец мальчишки вскарабкались на остров – здесь его обрывистый берег метра на полтора возвышался над поверхностью.

– Bay!!! Есть контакт! – Вася обернулся, помахал рукой девчонкам и Борюсику. И тут же нырнул в кусты.

Даня настороженно поглядывал по сторонам. Он был лучше знаком с «хозяином острова» – и, прежде чем последовать за приятелем, достал рогатку и приготовил стальной шарик.

– Вот это да… – удивленно ахнул невидимый за зеленью Пещерник.

Через несколько секунд Даня присоединился к нему, изумленно застывшему на месте. Встал рядом, задумчиво почесал затылок рогаткой… Слов у него не нашлось.

2

По окончании рассказа Архивариуса об операции против мартинистов Кравцов спросил:

– Криминальный сюжет, который вы упоминали, – это и есть акция против «Сфинкса»?

– Помилуйте, при чем же здесь криминал? Обычная спецоперация политической спецслужбы. Да и к матери графини Самойловой имеет лишь косвенное отношение. Криминальный сюжет, о котором я говорил, – громадное по масштабам хищение в Заемном банке, случившееся на рубеже царствований Екатерины и Павла Первого. То есть случилось-то оно раньше, но вскрыто было в последние месяцы жизни Екатерины, а расследование завершилось при Павле. Из запертых сейфов, стоявших в опечатанных комнатах банка, бесследно испарилось более шестисот тысяч рублей.

Кравцова размер суммы наповал не сразил.

Архивариус пояснил:

– Дойная корова стоила тогда меньше трех рублей. Сейчас – от трехсот до пятисот долларов. Можете прикинуть, сколько это по нынешнему курсу.

Кравцов прикинул. В коровах, даже в трехсотдолларовых, получилось изрядно.

– Естественно, дело расследовалось. Следствием руководил сам Державин. Его у нас помнят в основном как поэта, благословившего – сходя в гроб – юного Пушкина. Но поэзия была для Гавриила Романовича увлечением, а прослужил всю жизнь он по министерству юстиции, начав карьеру с расследования дела самозванца Пугачева, – и дослужился до чина действительного тайного советника,[5] поста министра и звания сенатора… Так вот, следствие показало: в хищениях по уши увязла вся банковская верхушка. Но директором банка служил не какой-нибудь Мавроди, а князь Завадовский. Императрица обвинительное заключение порвала, отправив дело на доследование в Сенат. Повторное следствие очистило руководство от подозрений, нашло козлов отпущения – кассира Кольберга и еще пару мелких сошек, с которыми и обошлись по всей строгости. Из похищенного вернули лишь сорок тысяч, да еще на столько же конфисковали бриллиантов у жен осужденных. И среди современников ходили упорнейшие слухи – что Завадовскому и его сообщникам пришлось поделиться. Теперь угадайте, господин писатель, с трех раз: кто руководил вторым следствием?

Господин писатель бросил взгляд на блокнот, куда записывал услышанные от Архивариуса фамилии и факты, прикинул даты и бодро отрапортовал:

– Граф Самойлов, генерал-прокурор Сената!

– Именно он.

– Напрашивается версия, – сказал Кравцов. – Получив в качестве взятки большие деньги – многие миллионы долларов на наши деньги – граф открыто их тратить не смог. Зарыл у себя в поместье, в ожидании, пока дело не забудется, – но скоропостижно умер. А Лабзин, обхаживая графиню-вдову, искал подходы к графскому кладу.

– Неплохо, – одобрил Архивариус. – Для авантюрно-исторического романа – неплохо. Но не жизненно. Во-первых, налоговой полиции тогда не существовало, да и дворяне были вообще освобождены от налогов. За их расходами никто не следил. Вот если бы какой-нибудь крестьянин Ванька Козолупов пришел в кабак разменять золотой империал – тут же повязали бы и поволокли на съезжую. Графа и сенатора никто об источнике трат никогда не спросил бы. Думаю, Лабзина в «Графской Славянке» интересовало нечто иное…

Архивариус сделал паузу.

Может, так оно и было, подумал Кравцов. Может, иное заключается в месте, а не в самом дворце, построенном позже. И пережило это иное и великосветского мистика Лабзина, и старуху-графиню… Но легче и спокойнее считать, что мартинист-чернокнижник искал в «Графской Славянке» банальные деньги.

– А во-вторых, – продолжил Архивариус, – вы немного подзапутались в графских семействах. «Славянка» принадлежала Скавронским – с чего бы вдруг генерал-прокурору Самойлову прятать деньги в имении семьи, породниться с которой его потомкам предстояло спустя тридцать лет?

Кравцов внес поправку в записанные фамилии и соединяющие их стрелочки. Но правоту собеседника признать не спешил, кое-что вспомнив… И продолжал настаивать:

– Тем не менее есть вещи, о которых в архивах не вычитаешь. В Интернете тем более. Говорю вам совершенно точно: во времена моего детства все еще ходили слухи о графском кладе – так до сих пор и не найденном. Местонахождением его называли когда дворец, когда графский пруд. А по словам деда, в двадцатых и тридцатых годах любимым досугом местной молодежи было нырять в пруд и ощупью шарить в донной тине. И прочесывать дно баграми и «кошками». Вроде бы перед войной пруд спускали, чтобы проверить все эти слухи… Подробностей я не помню, но, думаю, ничего не нашли, – раз слухи не угасли.

– Вы можете там, на месте, попробовать выяснить подробности, – сказал Архивариус без всякого энтузиазма. – А я могу поискать им подтверждение в архивах… Но уверен – пустышка. Мне кажется, здесь не нужны никакие реальные факты для зарождения легенд. Сам антураж – развалины особняка, старинный парк с прудом – будет их генерировать. Без всякого повода появятся легенды о замурованных в стену сундуках с золотом…

5Действительный тайный советник – в табели о рангах Российской империи гражданский чин II класса, выше его (I класса) был только канцлер.