3 książki za 34.99 oszczędź od 50%

Трон из костей дракона. Том 1

Tekst
9
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Трон из костей дракона. Том 1
Трон из костей дракона. Том 1
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 54,01  43,21 
Трон из костей дракона. Том 1
Audio
Трон из костей дракона. Том 1
Audiobook
Czyta Антон Ческидов
29,09 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Наконец он поднялся на ноги и, прихрамывая, вошел в башню. Ну хоть в одном ему повезло: никто не услышал, как он упал. У его унижения не было свидетелей. Он ощупал карман – хлеб и сыр сплющились, но остались съедобными. Пусть и небольшое, но утешение.

Идти по лестнице с больным коленом было тяжело, но не мог же он вернуться обратно после того, как сумел добраться до Башни Зеленого Ангела, самого высокого сооружения в Эркинланде – вероятно, во всем Светлом Арде, – не поднявшись выше главных стен Хейхолта.

Лестница башни, невысокая и узкая, со ступеньками, сделанными из чистого гладкого камня белого цвета, отличалась от любых других в замке, и, хотя оставалась скользкой, Саймон уверенно шагал вверх. Обитатели замка говорили, что эта башня – единственная часть исходной крепости ситхи, оставшаяся неизменной. Доктор Моргенес однажды сказал Саймону, что это неправда. Следовало ли из слов доктора, что башню перестроили или остальные части Асу’а не изменились, Моргенес – в своем обычном выводившем Саймона из себя стиле – объяснить отказывался.

Саймон поднимался уже несколько минут и видел в окно все, что находилось выше Башни Хьелдина. Немного жутковатая куполообразная колонна, где давным-давно Безумный король встретил свою смерть, глядя вверх на Зеленого Ангела с открытого пространства крыши тронного зала, так завистливый карлик мог смотреть на своего принца, когда никто не обращал на него внимания.

Камень, которым была облицована внутренняя часть лестничного колодца, здесь заметно отличался: на фоне мягкого желто-коричневого цвета шли странные голубые линии. Саймон оторвал взгляд от Башни Хьелдина и на мгновение остановился в том месте, где свет из высокого окна падал на стену, но когда он попытался проследить за одной из линий, у него закружилась голова и он сдался.

Наконец, когда у него появилось ощущение, что он поднимается уже несколько часов, лестничный колодец вывел его на блестящий белый пол колокольной башни, которую также построили из необычного камня. Хотя башня тянулась вверх еще почти на сотню локтей, сходясь на конус к самому Ангелу, примостившемуся на облачном горизонте, ступеньки здесь заканчивались, и огромные бронзовые колокола, ряд за рядом, свисали со сводчатых стропил, словно церемониальные зеленые плоды. Тут гулял ветер, а воздух был очень холодным, и звон колоколов Зеленого Ангела вырывался из высоких арочных окон так, что их слышала вся округа.

Саймон стоял спиной к одной из шести шедших от пола до потолка колонн из темного, гладкого и прочного, как камень, дерева. Он жевал краюху хлеба и смотрел на запад, где воды Кинслага неустанно набегали на массивную морскую стену Хейхолта. И, хотя день выдался темным, а снежинки исполняли свой безумный танец, Саймона удивила четкость, с которой он видел раскинувшийся перед ним мир. На волнах Кинслага покачивалось множество маленьких лодок, озерные люди в черных плащах невозмутимо склонялись над веслами.

А еще дальше, как показалось Саймону, он смутно различил место, где река Гленивент вытекала из озера и начинала свое долгое путешествие к океану – извивавшийся маршрут длиной в полсотни миль мимо портовых городов и ферм. Там, где заканчивался Гленивент, уже в руках самого моря, остров Варинстен наблюдал за устьем реки; а к западу, за Варинстеном, открывались лишь нескончаемые и неизменные лиги океана.

Саймон проверил больное колено и решил, что не станет садиться, из чего неизбежно следовало, что ему придется снова встать. Он поплотнее надвинул шапку на уши, которые покраснели и стали побаливать на ветру, и принялся за кусочек сыра. Справа, далеко за пределами того, что он видел, раскинулись луга и холмы Ак-Самрата, дальней границы королевства Эрнистир, места той ужасной битвы, описанной Моргенесом. Слева, на другом берегу громадного озера Кинслаг, находились, казалось, бесконечные луга тритингов. Впрочем, в конце концов они заканчивались, и за ними начинался Наббан, потом залив Фираннос с островами, а дальше – болотистая страна враннов… множество мест, которые Саймон никогда не видел и, скорее всего, не увидит.

Вскоре ему наскучило смотреть на будто застывший Кинслаг и представлять картины недоступного юга, и он, хромая, перебрался на другую сторону колокольни. Если встать посередине, откуда детали земной поверхности оставались невидимыми, вращавшаяся невыразительная темная масса туч превращалась в серую дыру в пустоте, а башня мгновенно становилась призрачным кораблем, дрейфовавшим в пустом туманном море. Вокруг открытых окон завывал и пел ветер, и колокола негромко гудели, словно буря загнала маленьких напуганных призраков под их бронзовую кожу.

Саймон потянулся к низкому подоконнику и выглянул наружу, чтобы посмотреть на безумную толпу крыш Хейхолта внизу. Сначала ветер дергал его за одежду, будто пытался схватить и швырнуть, как котенка, играющего с сухим листком. Саймон сильнее сжал влажный камень, и вскоре ветер стих. Он улыбнулся: с такой высоты великолепное лоскутное одеяло крыш Хейхолта – разной высоты и вида, каждая с лесом дымовых труб, конусов и куполов – выглядело точно двор, полный необычных квадратных животных. Они растянулись на мили вокруг, соединяясь друг с другом и сражаясь за свободное пространство, как боровы за пищу.

Только две башни были выше купола часовни, которая доминировала во Внутреннем дворе. Сейчас ее разноцветные окна залепил мокрый снег. Другие строения цитадели, личные покои, столовый и тронный залы и крыло, принадлежавшее канцлеру, в каждом из которых что-то перестраивали, являлись безмолвным свидетельством различных характеров обитателей замка. В двух внешних дворах и на массивной наружной стене, окружавшей холм, также было тесно. Хейхолт никогда не выходил за внешнюю стену; люди строили вверх или делили уже готовые помещения на несколько, меньших размеров.

За цитаделью раскинулся город Эрчестер, одна легкомысленная улица с невысокими домами следовала за другой, все они были покрыты белой снежной мантией, и лишь собор вздымался над окружавшими его домами, но и он пасовал перед Хейхолтом и Саймоном на самой высокой башне цитадели. Тут и там в воздухе метались снежинки, которые тут же уносил ветер.

За городскими стенами Саймон разглядел смутные, скрытые снегом очертания старого языческого кладбища, пользовавшегося дурной репутацией. За ним начинались песчаные холмы, доходившие до границы леса; над их скромным скоплением возвышалась гора Тистерборг, так же эффектно, как собор над низкими домиками Эрчестера. Саймон их не видел, но знал, что Тистерборг окружало кольцо отполированных ветром скальных колонн, которые местные жители называли Камнями Гнева.

А за Эрчестером, холмами и окруженным каменными колоннами Тистерборгом находился Лес. Альдхорт, так его называли – Древнее Сердце, – он раскинулся, точно море, огромный, темный и непостижимый. Люди жили у его границ, даже проложили вдоль них несколько дорог, но лишь немногие рисковали далеко туда заходить. То была огромная тенистая страна посреди Светлого Арда; она не отправляла посольств и не принимала гостей. На фоне его величия даже огромный Сиркойл, Комбвуд в Эрнистире на западе, походил на рощу. Существовал только один Лес.

Море на западе и Лес на востоке; север с его железными людьми и земля погибших империй на юге… глядя на раскинувшийся перед ним Светлый Ард, Саймон на время забыл о боли в колене. Он стал королем всего известного мира.

Когда скрытое пеленой зимнее солнце прошло зенит, Саймон собрался возвращаться, он выпрямил ногу, и у него вырвался стон: колено одеревенело за долгий час, проведенный в неподвижности. Саймон понимал, что в таком состоянии ему не удастся повторить тайный, трудный и долгий путь обратно. Что ж, придется рискнуть – в худшем случае ему придется встретиться с Барнабасом или отцом Дреосаном.

Длинная лестница стала источником жутких страданий, но вид из башни заставил его отбросить мысли о боли; он не так сильно жалел себя, как стали бы многие другие, окажись они на его месте. Желание увидеть окружающий мир горело в нем постоянным огнем, согревая до самых кончиков пальцев. Он решил попросить Моргенеса побольше рассказать ему про Наббан и Южные острова, а также про Шестерых королей.

На четвертом этаже – именно здесь он пробрался в башню – Саймон услышал, как кто-то быстро спускается по лестнице. Мгновение он стоял неподвижно, размышляя, мог ли кто-то его обнаружить, пребывание в башне не являлось запретным, но у Саймона не было никаких причин тут находиться, и он точно знал, что церковный сторож будет очень недоволен, если обнаружит его тут. Однако Саймона удивило, что звук шагов удалялся. Он не сомневался, что Барнабас или кто-то другой без колебаний поднялся бы наверх, чтобы застать его на месте преступления, отвести вниз и как следует надрать уши.

Саймон продолжал спускаться по винтовой лестнице, сначала он двигался осторожно, но потом, несмотря на пульсировавшую в колене боль, все быстрее и быстрее – им овладело любопытство.

Наконец лестница закончилась, и он оказался в огромном зале перед входом в башню. Освещение здесь было совсем слабым, стены окутывали тени, потускневшие гобелены украшали изображения каких-то религиозных сцен, смысла которых Саймон не понимал. Он остановился на последней ступеньке, все еще оставаясь в темноте, царившей на лестнице. Звук шагов исчез, как и любой другой шум. Саймон пошел дальше, стараясь шагать бесшумно по неровному полу, но каждый шорох эхом отражался от обшитых дубом потолков. Главная дверь в зал оказалась закрытой, и единственным источником света являлись окна над притолокой.

Как мог тот, кто спускался по лестнице, открыть и закрыть гигантскую дверь так, что Саймон этого не понял? Он определенно слышал легкие шаги и сам беспокоился из-за скрипа, который неизбежно издадут большие петли. Он снова обернулся, чтобы внимательно осмотреть зал.

Там. Из-под края старого, в пятнах грязи серебристого гобелена, висевшего у лестницы, выглядывали два круглых предмета – туфли. Теперь, когда Саймон присмотрелся, он понял, что за портьерами кто-то спрятался.

 

Балансируя на одной ноге, как цапля, Саймон сначала снял один сапог, потом другой. Кто это мог быть? Возможно, толстый Джеремия за ним следил, чтобы потом поиздеваться? Ну если так, он ему сейчас устроит.

Босые ноги ступали по каменному полу почти бесшумно, и очень скоро Саймон оказался напротив подозрительного выступа за гобеленом. Протянув руку к его краю, Саймон вдруг вспомнил странные слова брата Кадраха о занавесях, которые тот произнес, когда они смотрели кукольное представление. Саймон колебался, но потом почувствовал стыд из-за своей робости и резким движением отдернул гобелен в сторону.

Однако вместо того, чтобы открыть шпиона, массивная ткань оторвалась и рухнула вниз, точно чудовищное толстое одеяло. Саймон успел заметить маленькое удивленное лицо, но тяжелая ткань сбила его с ног, и, пока он лежал, ругался и пытался выбраться на свободу, мимо пробежал кто-то маленький, одетый во все коричневое.

Саймон слышал, что кто-то возится с дверью, пока он безуспешно барахтался под тяжелой пыльной тканью. Наконец он освободился, вскочил на ноги и побежал, чтобы опередить маленькую фигурку, пытавшуюся проскочить в приоткрытую дверь. Саймону удалось ухватить шпиона за грубую куртку в самый последний момент – он почти сумел сбежать.

Саймоном овладел гнев – главным образом из-за смущения.

– Ты кто такой? – прорычал он. – И почему тут шпионишь?

Пленник молчал, но стал сопротивляться еще сильнее. Однако он был недостаточно большим, чтобы вырваться из рук Саймона.

Стараясь втащить свою сопротивлявшуюся добычу обратно – что оказалось совсем не легким делом, – Саймон с удивлением узнал песочного цвета ткань, которую сжимал в руках. Должно быть, это тот самый юноша, шпионивший у двери часовни! Саймон дернул еще сильнее, в результате голова и плечо юноши оказались перед ним и у него появилась возможность его рассмотреть.

Пленник был маленьким, с черными, как вороново крыло, волосами и правильными чертами лица, хотя нос и подбородок чем-то неуловимо напоминали лису. На миг Саймону показалось, что он поймал ситхи, на эту мысль его навел рост шпиона – и он вспомнил истории Шема о том, что нельзя отпускать ногу покаса, и тогда можно получить горшок с золотом, – но мысли о сокровищах исчезли, как только он увидел потные, красные от страха щеки и решил, что перед ним самый обычный человек.

– Ну и как тебя зовут? – потребовал ответа Саймон. Пойманный юноша вновь попытался вырваться, но его силы были на исходе. В следующий момент он прекратил сопротивление. – Твое имя? – повторил Саймон немного мягче.

– Малахия. – Юноша, который все еще тяжело дышал, отвернулся.

– Ну Малахия, и почему ты за мной следил? – Саймон слегка встряхнул юношу, чтобы напомнить, кто его поймал.

Малахия повернулся и бросил на Саймона угрюмый взгляд, и тот заметил, что у него карие глаза.

– Я за тобой не следил!

Когда мальчишка снова отвернулся, у Саймона возникло ощущение, что он уловил нечто знакомое и узнаваемое в лице Малахии.

– Ну, и кто ты такой, любезный? – спросил Саймон и протянул руку, чтобы повернуть его подбородок к себе. – Ты работаешь на конюшнях или где-то еще в Хейхолте?

Но прежде чем Саймон успел повернуть Малахию к себе, тот неожиданно толкнул его двумя руками в грудь – неожиданно сильно, Саймон выпустил куртку, потерял равновесие и сел на пол. И не успел он снова вскочить на ноги, как Малахия юркнул в дверь и захлопнул ее за собой под громкий визг бронзовых петель.

Саймон остался сидеть на каменном полу – больное колено, ушибленный зад и смертельная рана достоинству мешали ему подняться, – именно в этот момент к нему подошел церковный сторож Барнабас, чтобы выяснить причину шума, и с удивлением остановился, увидев сидевшего на полу босого Саймона и валявшийся неподалеку сорванный гобелен. Барнабас не сводил взгляда с Саймона, на висках у него начала пульсировать жилка, на лбу появились новые морщины, и глаза превратились в щелки.

А пойманный врасплох Саймон мог лишь сидеть и трясти головой, как пьяница, споткнувшийся о собственный кувшин с вином и упавший на кошку лорд-мэра.

Глава 6
Пирамида в скалах

Наказанием Саймону за последние преступления стала приостановка обучения у доктора Моргенеса и заключение в крыле для слуг.

В течение нескольких дней он бродил по своей новой темнице, от помещения для мытья посуды до кладовой, где хранилось постельное белье, точно неугомонная и мрачная пустельга.

«Я сам виноват, – иногда думал он. – Дракониха права, я настоящий Олух».

«Почему все устраивают мне бесконечные неприятности? – возмущался он в другие моменты. – Теперь они думают, что я дикое животное, которому нельзя доверять».

Рейчел, пытаясь смягчить наказание, придумала для него серию мелких поручений, которые он мог выполнять; теперь дни тянулись не так медленно, но для Саймона это стало лишь новым подтверждением того, что он навечно останется тягловой лошадью, будет постоянно что-то приносить или таскать тяжести, пока не станет настолько старым, что не сможет больше работать, и тогда его отведут подальше и прикончат старой колотушкой Шема.

Между тем подходили к концу дни новандера, и декандер подкрался, словно ловкий воришка.

В конце второй недели нового месяца Саймону вернули свободу – но с определенными ограничениями. Ему запретили появляться в Башне Зеленого Ангела и в других любимых им местах; позволили возобновить обучение у доктора, однако давали дополнительные дневные поручения, и ему приходилось возвращаться в обеденное время в крыло для слуг. Но даже короткие визиты к доктору Моргенесу заметно улучшили жизнь Саймона. Более того, складывалось впечатление, что Моргенес с каждым днем все больше на него рассчитывал. Доктор многому его учил, объяснял, как использовать разные предметы, находившиеся в мастерской.

Кроме того, Саймон с огромным трудом учился читать. Это оказалось несравнимо сложнее, чем подметать пол или мыть перегонные кубы и стаканы, но Моргенес направлял его твердой рукой, повторяя, что без знания букв Саймон никогда не станет для него полезным учеником.

В День святого Таната, двадцать первого декандера, в Хейхолте кипела жизнь. День святого был последним праздником перед Эйдонмансой, и служанкам предстояло подготовить грандиозный пир, расставить повсюду веточки омелы и сотни белых свечей из пчелиного воска – их следовало зажечь на закате, и, когда пламя появится в каждом окне, призвать странствующего святого Таната из зимней темноты, чтобы он благословил замок и его обитателей. Другие слуги заполняли смолистыми дровами камины или разбрасывали свежий тростник на полах.

Саймона, который весь день старался не привлекать к себе внимания, тем не менее обнаружили и отправили к доктору Моргенесу с заданием, выяснить, не осталось ли у него масла для полировки поверхностей – армия Рейчел истратила все запасы, чтобы навести блеск на Большом столе, а в Главном зале работа еще только началась.

Саймон, который провел все утро в покоях доктора Моргенеса, читая вслух скучнейшую книгу «Совранские зелья целителей Вранна», тем не менее, предпочитал любое общение с Моргенесом ужасам стального взгляда Рейчел и почти вылетел из Главного зала во Внутренний двор под Башней Зеленого Ангела. Через несколько секунд он уже пересекал по мосту ров, словно ястреб с перчатки охотника, и очень скоро во второй раз за день оказался в покоях доктора.

Доктор не сразу ответил на его стук в дверь, но Саймон слышал внутри голоса. Он ждал терпеливо, насколько мог, отдирая длинные щепки от потрескавшегося дверного косяка, пока не появился Моргенес, который видел Саймона совсем недавно, но никак не прокомментировал его новое появление. Моргенес выглядел рассеянным, когда впустил юношу внутрь; Саймон почувствовал его необычное настроение и молча последовал за ним по освещенному коридору.

Тяжелые шторы скрывали окна, и сначала, пока его глаза привыкали к полумраку, Саймон не увидел никаких посетителей, но вскоре заметил смутные очертания человека, сидевшего возле большого матросского сундука в углу. Мужчина в сером плаще смотрел в пол, лицо гостя оставалось скрытым, но Саймон его узнал.

– Простите меня, принц Джошуа, – сказал Моргенес, – это Саймон, мой новый ученик.

Джошуа Однорукий поднял голову, и его бледные глаза – голубые… или серые? – равнодушно скользнули по Саймону, так торговец хирка мог посмотреть на лошадь, которую не собирался покупать. После короткой паузы внимание Джошуа полностью переключилось на Моргенеса, словно Саймон прекратил свое существование и навсегда исчез. Доктор жестом предложил Саймону отойти в дальний конец комнаты и подождать.

– Ваше высочество, – сказал Моргенес принцу, – боюсь, больше я ничего не могу сделать. Мое искусство целителя и аптекаря исчерпано. – Старик нервно потер руки. – Простите меня. Вы знаете, что я люблю короля и мне больно видеть его страдания, но… есть вещи, в которые не стоит вмешиваться таким, как я, – слишком много возможностей и непредсказуемых последствий. И среди них – передача королевства в другие руки.

Затем Моргенес, которого Саймон никогда прежде не видел в таком настроении, достал какой-то предмет на золотой цепочке из-под своего одеяния и принялся возбужденно вертеть его в руках. Насколько Саймон знал, доктор, любивший посмеиваться над притворством и теми, кто выставляет напоказ свое богатство, никогда не носил драгоценности.

– Видит бог, я не прошу тебя вмешиваться в вопросы наследования трона! – тихий голос Джошуа был напряженным, как натянутая струна.

Саймона невероятно смущало, что он присутствует при таком разговоре, но ему ничего не оставалось, как стоять в стороне и стараться не привлекать к себе внимание.

– Я не прошу тебя «вмешиваться», Моргенес, – продолжал Джошуа, – дай мне лишь то, что поможет облегчить старику последние мгновения жизни. Умрет он завтра или через год, Элиас все равно будет Верховным королем, а я останусь правителем Наглимунда. – Принц покачал головой. – В любом случае вспомни о долгой связи между вами – ведь ты был целителем отца, изучал и записывал все обстоятельства его жизни несколько десятков лет! – Джошуа указал на письменный стол Моргенеса, заваленный множеством страниц из книг.

«Он пишет о жизни короля?» – удивленно подумал Саймон. Он впервые об этом услышал. Да уж, сегодня утром доктор полон тайн.

– Неужели в тебе нет жалости? – не сдавался Джошуа. – Он подобен стареющему льву, который оказался в безвыходном положении, могучий зверь, окруженный шакалами! Милосердный Усирис, как же нечестно…

– Но, ваше высочество… – с горечью начал Моргенес, когда все трое услышали топот и крики во дворе за окнами.

Джошуа заметно побледнел, его глаза лихорадочно заблестели, он вскочил на ноги и мгновенно обнажил меч – казалось, клинок сам оказался в его левой руке. Тут же раздался громкий стук в дверь, и Саймон почувствовал, как сердце быстрее забилось у него в груди – очевидный страх Джошуа оказался заразительным.

– Принц Джошуа! Принц Джошуа! – позвал кто-то.

Джошуа быстро вернул меч в ножны и поспешил мимо Моргенеса к двери, которая вела в коридор, распахнул ее, и Саймон увидел на крыльце четырех человек. Трое были в серых цветах принца, а четвертый, опустившийся пред принцем на одно колено, в сияющих белых одеяниях и сандалиях. Словно во сне, Саймон узнал в нем святого Таната, давно умершего персонажа бесчисленных религиозных сюжетов. Что это могло означать?…

– О ваше высочество… – сказал коленопреклоненный святой и смолк, чтобы перевести дыхание. Рот Саймона, который начал расползаться в улыбке, как только он понял, что это всего лишь солдат, переодевшийся в святого для сегодняшнего праздника, застыл, как только увидел выражение лица говорившего. – Ваше высочество… Джошуа, – повторил солдат.

– Что случилось, Деорнот? – резко спросил принц.

В его голосе чувствовалось напряжение.

Деорнот посмотрел вверх, его темные, коротко подстриженные волосы солдата окружало белое сияние капюшона. И в этот момент его глаза стали глазами мученика, отчаянными и мудрыми.

– Король. Повелитель, ваш отец… епископ Домитис сказал… что он мертв.

Джошуа безмолвно прошел мимо коленопреклоненного солдата и стремительно пересек двор, его солдаты старались не отставать. Через мгновение Деорнот поднялся с колен и последовал за ними, по-монашески сложив перед собой руки, словно дыхание трагедии превратило обман в реальность, а его в монаха. Распахнутая дверь вяло раскачивалась на холодном ветру, а когда Саймон повернулся к Моргенесу, он обнаружил, что доктор смотрит им вслед и его старые глаза наполнились слезами.

Итак, король Джон Престер наконец умер в День святого Таната, прожив очень долгую жизнь: его любили, им восхищались, он был частью жизни своего народа и самой земли. И, хотя его смерть давно ожидалась, скорбь разлетится по всем странам и коснется всех, кто там живет.

 

Некоторые из самых пожилых людей помнили, что в День святого Таната в 1083 году от Основания – ровно восемьдесят лет назад – Престер Джон, сразив дьявольского червя Шуракаи, вернулся с триумфом, промчавшись на своем скакуне в ворота Эрчестера. Когда эту историю пересказывали, не без некоторых преувеличений, головы мудро кивали. Помазанный Богом король – так говорили, – что стало очевидно после его великого подвига, теперь возвращался к груди Спасителя в день его годовщины. Иначе и не могло быть.

Середина зимы и Эйдонтайд были наполнены печалью, хотя люди стекались в Эрчестер и Высокий замок со всего Светлого Арда. Конечно, многие местные жители ворчали по поводу гостей, которые занимали лучшие места в церквях и тавернах. Другие негодовали из-за того, что чужестранцы подняли такой шум из-за смерти их короля: хотя он был властелином всех земель, для горожан Эрчестера Джон оставался простым хозяином цитадели. В молодости он любил появляться среди своего народа, и все видели его красивую фигуру, закованную в блестящие доспехи верхом на коне. И горожане, в особенности из бедной части, часто повторяли с гордостью собственников: «Наш старик возвращается в Хейхолт».

И вот его не стало, он больше не был доступен простым душам. Теперь старый король принадлежал историкам, поэтам и священникам.

На все сорок дней, которые должны были пройти между смертью и погребением короля, тело Джона перенесли в Зал Подготовки в Эрчестере, где священники омыли его редкими маслами, втерли в кожу ароматные растительные мази с южных островов, потом завернули от щиколоток до шеи в белое полотно и принялись произносить самые благочестивые молитвы.

Затем короля Джона облачили в простые одеяния, какие надевают молодые рыцари, отправляющиеся на исполнение первого обета, и положили в тронном зале на похоронные носилки, окруженные зажженными черными свечами.

Когда тело Престера Джона выставили для прощания, отец Хелфсин, канцлер короля, приказал зажечь огонь на Хэйфере, вершине горной крепости Вентмут, что делали только во время войны и важнейших событий. Лишь немногие из живущих ныне могли вспомнить, когда огонь горел на большой башне в предыдущий раз.

Хелфсин также приказал выкопать огромную яму в Свертклифе к востоку от Эрчестера, на мысу, выходившем на Кинслаг, – на продуваемой ветрами вершине холма, где стояли шесть засыпанных снегом могильных курганов королей, владевших Хейхолтом до Джона. Для того чтобы копать промерзшую землю, стояла совсем неподходящая погода, но жители Свертклифа гордились своей работой и с радостью приняли боль от синяков, мозолей и холода. Прошла большая часть месяца джоневера, прежде чем яма была готова и ее накрыли тентом из красно-белой парусины.

Приготовления в Хейхолте были спланированы не так тщательно. Четыре кухни замка работали в огне и дыму, точно литейный цех, орда истекавших потом поваров готовила погребальную трапезу, мясо, хлеб и фестивальные вафли. Сенешаль Питер Золотая Чаша, маленький свирепый мужчина с желтыми волосами, словно ангел мщения, находился во всех местах сразу. Он с равной легкостью пробовал бульон, готовившийся в гигантских котлах, проверял пыль в трещинах Большого стола – однако на территории Рейчел у него не было ни одного шанса обнаружить непорядок – и посылал проклятия вслед носившимся по замку слугам. Все сходились в одном: это был его звездный час.

На погребальную церемонию в Хейхолте собрались представители всех народов Светлого Арда. Скали Острый Нос из Кальдскрика, нелюбимый кузен герцога Изгримнура из Риммерсгарда, с десятком подозрительных родичей с длинными бородами. От трех кланов, вместе управлявших дикими Луговыми тритингами, приехали марк-таны правящих домов. Как ни странно, но кланы отбросили вражду и в виде исключения прибыли вместе – символ уважения к королю Джону. Более того, по слухам, как только новость о смерти Джона дошла до тритингов, вожди трех кланов встретились на границах, которые они так ревностно охраняли друг от друга, и с рыданиями всю ночь пили за душу Джона.

От Санцеллан Маистревиса, герцогского дворца в Наббане, герцог Леобардис прислал своего сына Бенигариса с колонной легионеров и почти сотней закованных в доспехи рыцарей. Когда они сошли на берег с трех военных кораблей, на каждом из которых были паруса с золотым символом Короля-рыбака, толпа на причале одобрительно заохала. Даже в адрес Бенигариса, появившегося верхом на высоком сером жеребце, раздались приветственные крики, но многие в толпе принялись перешептываться, что если это племянник Камариса, величайшего рыцаря эпохи короля Джона, тогда он больше отпрыск отцовского дерева, а не дядиного. Камарис был могучим высоким мужчиной – во всяком случае, так говорили те, кому довелось его видеть, – а Бенигарис, если уж быть честным до конца, выглядел слишком толстым. Но прошло уже больше сорока лет с тех пор, как Камарис-са-Винитта пропал в море: многие более молодые люди подозревали, что старики и истории сильно преувеличили его рост.

Еще одна большая делегация прибыла из Наббана, лишь немногим менее военизированная, чем отряд Бенигариса: Ликтор Ранессин собственной персоной приплыл в Кинслаг на красивом белом корабле, на лазурном парусе которого сияло белое Дерево и золотая Колонна Матери Церкви. Толпа на причале, без особого энтузиазма приветствовавшая Бенигариса и его солдат, как будто люди смутно помнили времена, когда Наббан соперничал с Эркинландом за власть, встретила Ликтора громкими радостными криками. Собравшиеся на набережной зеваки устремились вперед, и только совместные усилия стражи короля и солдат Ликтора позволили их остановить; тем не менее два или три человека не удержались и свалились в холодное озеро, и их с трудом удалось спасти из ледяной воды.

– Все совсем не так, как я хотел, – прошептал Ликтор своему молодому помощнику отцу Динивану. – Ты только посмотри, какую безвкусную штуку они мне прислали. – Он указал на носилки, великолепное произведение искусства из резного вишневого дерева, украшенные бело-голубым шелком.

Отец Диниван, одетый в скромную черную сутану, только улыбнулся.

Ранессин, худощавый, красивый мужчина почти семидесяти лет, недовольно нахмурился, глядя на ожидавшие их носилки, потом мягко поманил к себе нервничавшего эркинландского офицера.

– Пожалуйста, уберите это, – попросил Ликтор. – Мы ценим заботу канцлера Хелфсина, но предпочитаем ходить рядом с обычными людьми.

Оскорбительно роскошные носилки поспешно унесли, и Ликтор направился к заполненной народом лестнице Кинслаг. Когда он сотворил знак Дерева – сложив большой палец и мизинец, как переплетенные ветви, и погладил их средними пальцами – кипевшая толпа раздалась в стороны, и образовался проход по огромным ступеням.

– Пожалуйста, не идите так быстро, господин, – сказал Диниван, проходя мимо многочисленных тянувшихся к ним рук. – Вы опережаете своих стражей.

– А почему ты думаешь… – На лице Ранессина промелькнула озорная улыбка, но ее успел заметить только Диниван, – что я к этому не стремлюсь?

Диниван тихонько выругался, но тут же пожалел о своей слабости. Ликтор опередил его на шаг, а толпа продолжала напирать. К счастью, подул ветер со стороны доков, и Ранессину пришлось сбавить шаг, придерживая свободной рукой шляпу, почти такую же высокую, тонкую и бледную, как Его Святейшество. Отец Диниван, увидев, что Ликтор начал слегка пошатываться на ветру, поспешил вперед. Догнав Ранессина, он сжал его локоть.

– Простите меня, господин, но эскритор Веллигис не простит мне, если я позволю вам упасть в озеро.