Та, что правит балом

Tekst
11
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Та, что правит балом
Та, что правит балом
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 32,94  26,35 
Та, что правит балом
Audio
Та, что правит балом
Audiobook
Czyta Оксана Шокина
16,47 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Audio
Та, что правит балом
Audiobook
Czyta Мишель
16,47 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Пожилой мужчина с красной по причине жары лысиной, которую он то и дело вытирал платком, был консерватором. Рубашки такого покроя давно вышли из моды, как и очки в роговой оправе. Часам тоже было лет пятнадцать как минимум. Он смотрел вокруг с таким видом, точно пытался отгадать, какого лешего его сюда занесло. Публика вряд ли ему нравилась. Впрочем, первое впечатление часто бывает обманчиво. Глядя на него, я размышляла, на чем можно его зацепить. Вряд ли дядьку интересуют девушки моего возраста. В любом случае он должен проявлять осторожность.

– Что скажешь? – спросил Ден, проследив мой взгляд.

– Он один, уже хорошо, – ответила я, только чтобы что-то сказать. – У него есть какие-нибудь недостатки?

– Судя по досье, он практически ангел, странно, что крылья не выросли.

– Что ж, попробуем его расшевелить.

– Ты уж постарайся, – хмыкнул Ден, глядя на меня с усмешкой.

Такое впечатление, что он просто жаждет моего провала. Впрочем, может, так оно и есть. Наши отношения дружескими никак не назовешь. Однако я бы на его месте особо не радовалась, если уж мы работаем вместе. Мой провал в определенном смысле станет и его провалом тоже.

«Для начала стоит обратить на себя внимание, – мысленно разрабатывала я план операции. – Проще всего это сделать вечером. Приглашу танцевать Диего, танцует он очень неплохо, и я в его объятиях должна смотреться сокрушительно. Если не напугаю старика, то непременно заинтересую. Впрочем, ему нет и шестидесяти, а мужчины к своему возрасту относятся спокойнее, чем женщины. Решено, вечером показываем класс».

Но жизнь внесла свои коррективы, дав мне повод лишний раз согласиться с известным утверждением, что человек предполагает, а господь располагает. Познакомила нас Дашка. Мы играли с ней в мяч возле бассейна, она стукнула по мячу ногой, он отлетел в сторону и приземлился прямо на голову Литвинову. Сообразив, что произошло, я мысленно чертыхнулась: дядя, скорее всего, сейчас разгневается, и наше предполагаемое знакомство обернется неприятностями. Но Литвинов оказался вполне покладистым человеком – он поднялся, подхватив мяч, и шагнул к Дашке со словами:

– Кто у нас здесь такой замечательный футболист?

– Дядя, я нечаянно, – засмущалась девчушка.

Они принялись болтать, и новый отдыхающий за руку подвел ее ко мне, успев за это время с ней познакомиться.

– У вас очаровательная дочка, – сказал он.

Я улыбнулась и тоже извинилась, а Дашка пояснила:

– Это Юля, а моя мама вон там, – ткнула она пальцем в сторону бара, где ее мать обреталась по обыкновению. – Юля моя подруга, мы с ней здесь познакомились. Она научила меня нырять. А вы нырять умеете?

Через минуту малышка демонстрировала нам свои достижения, а мы ей хлопали.

– Очаровательный ребенок, – сказал он, и я кивнула. – Вы здесь одна отдыхаете?

– Нет, с мужем.

– А дети у вас есть?

– Нет, – помедлив, ответила я. – У мужа на этот счет свои взгляды. Держи мячик, – крикнула я Дашке и тоже полезла в бассейн.

Новый знакомый немного постоял, наблюдая за нами, затем вернулся к своему шезлонгу. Начало было положено, с чем меня не преминул поздравить Ден.

– Гениально, – хихикал он.

– Сказать спасибо следует Дашке.

– Разумеется.

В течение дня мы еще несколько раз заговаривали с Литвиновым, кажется, против моего общества он не возражал. Вечером я обратила внимание, что он ищет меня в толпе взглядом, затем его взгляд переместился на моего мужа, и Ден ему почему-то не понравился, хотя в тот момент он развлекал двух пожилых дам и изо всех сил старался быть «душкой». «Должно быть, у дяди неплохое чутье», – решила я и посоветовала себе быть осторожнее.

На следующий день мы встретились как старые знакомые, Литвинов составил нам с Дашкой компанию во время прогулки, но говорили мы в основном о Дашке, то есть о том, какой она замечательный ребенок. Выяснилось, что у него есть внучка, но видятся они крайне редко, так как сын развелся с ее матерью и та против того, чтобы девочка бывала у них. Я говорила мало, о себе еще меньше, правда, один раз все-таки разговорилась, когда речь зашла о книгах, рассказала о том, что читала в детстве. Как-то само собой выходило, что все приятные воспоминания у меня касаются детства, а в настоящем времени в моей жизни мало чего хорошего. Должно быть, Литвинов все понял правильно, потому что взгляд его стал сочувствующим, а голос ласковым, он вроде бы желал вселить в меня надежду, мол, все хорошее еще впереди. Черт его знает, может, не я его соблазняла, а он меня.

Вечером третьего дня после того, как народ наконец-то разошелся и веранда опустела, я устроилась в уголке с видом на море и с печалью на челе. Уходя, Литвинов, вне всякого сомнения, обратил на это внимание, потому что вскоре тоже оказался на веранде.

– Прекрасный вид, – кивнул он не совсем уверенно. – Ждете мужа?

– Что? А… нет. Он ушел спать. Неважно себя чувствует. А у меня бессонница.

– А я думал, бессонница это что-то стариковское, – пошутил он.

– Не хотите прогуляться к морю? – спросила я с таким видом, как будто идея только что пришла мне в голову.

– С удовольствием.

И мы отправились на прогулку, которая затянулась на два часа.

Я с удивлением отметила, как легко дается мне ложь. Угрызения совести вроде бы тоже не беспокоили. Я шла рядом и сияла от счастья. На следующий вечер прогулка повторилась. Мы как-то вдруг заговорили о моем муже, и я призналась, что наш брак большая ошибка. Литвинов слушал и кивал. Я ненавязчиво коснулась его руки, и он моей руки более не выпускал, а я опять гадала: кто из нас кого соблазняет? Далее все оказалось совсем просто. Я, мучаясь рядом с нелюбимым мужем, наконец-то обрела родственную душу, а Литвинов вдруг испытал чувства, о которых успел забыть. И мы рухнули в объятия друг друга, воспользовавшись тем, что мой муж уехал на экскурсию. Греху предавались в нашем номере, что Литвинова даже не насторожило. Разумеется, в номере была установлена необходимая аппаратура. Уверена, она была и в номере Литвинова, из чего я заключила, что «трудимся» мы здесь не одни. Впрочем, в наличии у Дена помощников я не сомневалась.

Я не чувствовала ни стыда, ни отвращения, оказавшись с ним в постели. Впрочем, я давно уже мало что чувствовала. Все-таки в какой-то момент мне стало жаль Литвинова. Человек вырвался отдохнуть впервые за два года, решил пожить в свое удовольствие и вот… вот он лежит рядом, а по соседству Гадюка-Ден ждет своего выхода. Человек, от которого зависит его дальнейшая судьба, а может, и жизнь.

Дверь распахнулась, а я невольно вздохнула: значит, все кончилось. Литвинов вздрогнул, резко приподнялся. Мне не надо было вскакивать и вздрагивать, я и так знала, что в дверях стоит Ден. В первую минуту Литвинов растерялся, как и любой другой на его месте, особенно услышав гневный окрик: «Какого черта вам здесь нужно?» «Забавный вопрос, – мысленно хихикнула я. – Отгадай с трех раз, парень».

Литвинов беспомощно посмотрел на меня, пытаясь найти у меня поддержку, в тайной надежде, что я сама все объясню своему мужу. Но играть в комедию «уличенная жена» я не собиралась, решив, что моя роль на этом закончилась, встала с постели, набросила рубашку и удалилась в ванную, где включила воду на полную мощность.

Мужчины, когда они без штанов, чувствуют себя страшно беззащитными – нагишом гордо не уйдешь, а одеваться под чьим-то взглядом надо уметь, лично у меня на приобретение навыков ушло много времени и нервов. В общем, я не желала знать, что там происходит. Вдруг уставилась в зеркало и вроде бы удивилась: кажется, я тоже большая ошибка природы, неужто такой опытный человек, как Литвинов, не разглядел за моей ангельской внешностью малоприятную особу? Впрочем, он, скорее всего, не знаток женщин.

– Ну, что? – спросила я себя, потерев лицо ладонями. – Еще одно доброе дело? Что я должна сейчас чувствовать? Отвращение к себе, ненависть?

Но я по-прежнему ничего не чувствовала, кроме тоски, словно я вновь маленькая девочка и меня во время праздника наказали: заперли одну в комнате. День тянется бесконечно медленно, а с улицы слышен веселый смех детей.

Несмотря на все усилия, до меня доносились голоса из спальни (даже вода не спасала) – жесткий приглушенный голос Дена, возбужденный, почти визгливый, Литвинова. «Неужели он не согласится?» – думала я. Мне хотелось войти в спальню и сказать: «Разве вы не понимаете, с кем имеете дело? Вас просто раздавят…» Если бы он согласился, я бы обрадовалась, и не только из-за того, что не пришлось бы лишний раз брать грех на душу. Наверное, так мне было бы легче пережить собственное поражение.

Вдруг все стихло. Потом дверь распахнулась, и в ванную вошел Ден. Физиономия его слегка покраснела, никаких следов победы (впрочем, поражения тоже) не читалось.

– Ничего не вышло, да?

Ден улыбнулся.

– Ты сделала все, как надо. Ты – молодчина.

Я усмехнулась, глядя в пол. Ден вернулся в спальню, на ходу достал мобильный, быстро набрал номер.

– Как дела, приятель? Отлично. Приступайте.

Я сдавила виски пальцами от внезапной боли, закрыла глаза. Когда я вновь открыла их, Ден стоял рядом и внимательно смотрел на меня. То, что он последнее время вел себя сдержанно, пугало не меньше, чем приступы ярости. Причин остерегаться его у меня стало даже больше, я считала его спокойствие притворством.

– Теперь только ждать, – сказал он, усмехнулся и пожал плечами, а я спросила, хотя делать этого не следовало:

– Ты не боишься, что он предпримет меры?

– Мы об этом узнаем, – кивнул он. – В конце концов, он не тайный агент, а обычный дядя пенсионного возраста. Возможно, подергается немного. Но, скорее всего, ничего предпринимать не рискнет. Ну, а если рискнет, что ж… тогда мы его потеряем. Навечно.

У Дена наверняка был план. Возможно, даже не один. Но меня не интересовали его планы, по крайней мере, задавать вопросы я не решилась. За ужином Литвинова не было, но Дена это, похоже, не волновало. К завтраку Литвинов вышел, пытался вести себя, как обычно, но в мою сторону не смотрел, и это выглядело довольно забавно, актером он оказался никудышным. Я ожидала, что он уедет, но еще два дня он оставался в отеле, правда, предпочитал обществу свой номер. Глазастая Анастасия спросила меня:

 

– Как ваш друг себя чувствует?

Я ответила, что из-за жары у него проблемы с давлением.

Теперь я почти все время проводила с Дашкой, иногда чувствуя, что на меня смотрят. Кто жег мне спину гневным взглядом, Литвинов или Ден, осталось загадкой, и у того и у другого не было повода особо меня жаловать.

В субботу Дашка уезжала. Ее отъезд меня огорчил, я не представляла, что буду делать здесь без своей маленькой подружки. Я вышла к автобусу ее проводить и с удивлением обнаружила, что Литвинов тоже отправляется с ними. Странно, что он предпочел автобус, а не поехал на такси. Впрочем, трансфер до аэропорта бесплатный, а он, возможно, экономный человек. Автобус отправился, а я еще долго топталась возле входа в отель.

Ден сидел в баре, вытянув ноги, с видом счастливейшего человека.

– Нам не пора сматываться? – спросила я, желая испортить ему настроение. – Что, если к нам уже проявили интерес?

– Уедем на следующей неделе, как и собирались.

О том, что собирались, я услышала впервые.

– На следующей неделе? – переспросила я.

– Именно так, любимая, – довольно хихикнул он и мне подмигнул.

– О’кей, вождь, – кивнула я и пошла купаться.

К вечеру Ден вновь сиял, как новенькая монетка, узнать причину его радости я не спешила. К тому моменту в отеле уже поползли слухи о теракте в городе, однако настолько неясные и бестолковые, что я поначалу не обращала на них внимания. После ужина постояльцы собрались возле телевизора в холле узнать новости. Я отправилась вместе со всеми, хотя не очень-то меня новости интересовали. В мире, если верить статистике, каждую секунду кто-то кого-то убивает. Однако меня ждал весьма неприятный сюрприз: оказывается, взорвался автобус с туристами по дороге в аэропорт. Если у меня еще и были сомнения, то они рассеялись, лишь только я взглянула на Дена. Дамы заохали, мужчины вздыхали. Теракт, другой версии у следствия, кажется, не было. Ден все рассчитал правильно: в этой части планеты теракты не такая уж редкость, автобус собирал туристов из разных отелей, в какой момент в нем оказалась бомба, установить вряд ли возможно.

– Господи, там же Дашка! – простонала Анастасия.

А я подумала: «Все, хватит». Поднялась и направилась в номер. Ничего, кроме отвращения, я не чувствовала, оно заглушало и боль, и страх. Я ускорила шаги, чтобы поскорее отделаться от него.

Вошла в ванную, умылась, избегая взгляда в зеркало, взяла полотенце, деловито оглядела его и решила, что подойдет. Разорвала его на полосы, оглядывая потолок и стену в поисках чего-то подходящего. И такое нашлось. Взобралась на ванну и, глядя на свои ноги, подумала: «Вот и все. Как же нелепо».

Я лежала в постели поверх одеяла, Ден стоял рядом с растерянной физиономией. Несмотря на ситуацию, мне хотелось рассмеяться, глядя на него.

– Выпей воды, – сказал он.

Я не ответила. Десять минут назад он вынул меня из петли, вдруг появившись в ванной. Если б на двери был замок, он потратил бы время, пытаясь достучаться, а потом ломая его. И я бы сейчас не лежала здесь, разглядывая потолок. Я была бы… черт знает где, но точно не здесь, и мне не пришлось бы видеть его, а главное, решать, что делать дальше. Забавно, что так много зависит от наличия и отсутствия замка на двери.

Ден хмурился, и его мысли угадать было нетрудно. Вряд ли происшедшее явилось для него полной неожиданностью. Не зря он пошел за мной и, не обнаружив в гостиной, сразу направился в ванную, подсознательно ожидая чего-то в таком роде. И когда толкнул дверь в ванную, уже знал мои намерения.

– Выпей воды, – сказал он еще раз, бросил в стакан две таблетки, поясняя: – Здесь снотворное. Тебе надо уснуть.

В нем чувствовалась странная неловкость, и это удивило. То, что он здорово злился, понятно, и то, что поспешил вынуть меня из петли, тоже: осложнения ему не нужны. Хотя моя смерть вряд ли особо повлияла бы на дальнейшее. Ден из тех, кто готов к любым ситуациям.

Я взяла стакан и покорно выпила, лишь бы отделаться от него. Но он не уходил. Взяв у меня из рук стакан, поставил его на тумбочку и прошелся по комнате. В походке ощущалась нервозность, и чувство растерянности не проходило, что по-прежнему сбивало с толка.

– Что вдруг на тебя нашло? – буркнул он.

Я молчала, он терпеливо ждал, и я наконец ответила, хоть и не видела в том смысла:

– Дашка…

– Вот оно что, – удовлетворенно кивнул он, словно все разом стало для него понятно. – Не стоило тебе к ней привязываться…

Да, именно так: сама по себе ее жизнь не имела никакого значения, просто я допустила непростительную ошибку.

– Слушай, а тебя не смущает, что ты только что убил двадцать восемь человек? – с неизвестно откуда взявшимся любопытством спросила я.

Он как раз шагнул к окну, но повернулся, взглянув с изумлением, и засмеялся. Затем сел в кресло, раздвинув ноги, и, опершись на них руками, с усмешкой спросил:

– Не поздновато задумалась, дорогая? О таких вещах стоило поразмышлять раньше, до того, как ты полезла в это дерьмо.

– Значит, не смущает, – констатировала я.

Его это разозлило.

– Я выполняю работу, за которую мне платят. Вот и все. Это не моя война. Пусть те, кто ее затеял, пекутся о своей душе. И твой припадок совестливости сейчас совсем некстати. Так что советую тебе не валять дурака.

– Один умный человек сказал: покаяться никогда не поздно.

– Это не его распяли благодарные слушатели? Что ж, валяй, кайся. Выйди на площадь, поклонись на четыре стороны и попроси прощения. Как думаешь, за все твои грехи пожизненное тебе уже набежало или нет? Ну, лет-то на пятнадцать ты точно успела наворотить, я прав? У тебя будет время замолить грехи.

– Катись отсюда, – устало сказала я.

– Вот что, милая, – еще больше разозлился Ден. – Твоя попытка почистить совесть гроша ломаного не стоит. Дешевая мелодрама. Кому и что ты хотела доказать? Какой говенный мир вокруг и какая у тебя прекрасная душа? Ах, бедную девочку злые дяди заставили делать плохие вещи, а она пошла и удавилась. Чего ж хорошей девочке мешало держаться подальше от плохих дядей? Поздно, дорогая, поздно.

– Ты прав, – кивнула я. – А теперь катись отсюда.

Я в самом деле считала, что он прав. Прав, как ни противно это сознавать. И, даже отдав свою никчемную жизнь, Дашку я не верну. Он продолжал сидеть в кресле, с ненавистью глядя на меня. И уходить не собирался.

– Вот что я тебе скажу, – продолжил он. – Завтра ты проснешься и начнешь цепляться за свою жизнь. И успеешь еще много чего натворить. Такие, как ты, любят тешить себя мыслями о совести и при этом пакостить ближним. Хочешь знать, как ты кончишь? Старой пьяницей, никому не нужной и самой себе противной. Если тебя, конечно, не пристрелят раньше. Ненавижу таких, как ты, – по слогам произнес он.

– А как ты видишь свое будущее? Выйдешь на пенсию и будешь разводить цветы? Один знакомый придурок всерьез об этом мечтает.

– Неужели? – Ден вдруг рассмеялся, запрокинув голову. – Забавно. Значит, Ник решил разводить цветы на пенсии?

– С чего ты взял, что я говорила о Нике?

– А ты имела в виду кого-то другого?

– Значит, вы знакомы, – констатировала я.

– Более или менее. Но цветы для меня новость. Дорогая, я очень хорошо знаю вашу лавочку, и кто там чего стоит, тоже. И о тебе я знаю все. Больше, чем ты сама о себе знаешь. Шлюха, дрянь, а теперь еще и дура. – Он поднялся и шагнул к двери. – Сладких снов, дорогая.

Я натянула одеяло на голову, надеясь, что таблетки скоро начнут действовать. Хорошую перспективу он нарисовал. А что, он ведь и в этом прав. Начну жить как ни в чем не бывало: слушать Ника, бояться за свою шкуру… И вдруг мне стало смешно. Я даже вслух хихикнула в темноте, еще плохо понимая, что происходит. И тогда поняла. Я больше не боюсь. Ни этого типа за стеной, ни Ника, никого. Ден прав: вряд ли я доживу до старости. Но и это не пугало.

Потом, через много месяцев, я вспомню сегодняшний разговор. И вновь меня поразит, как странно распоряжается нами судьба. Для Дена было бы лучше, оставь он меня висеть в ванной. К сожалению, для меня тоже.

Проснувшись, я опять увидела его. Он спал, сидя в кресле в трех шагах от меня. Должно быть, все-таки подстраховывался, несмотря на свои слова и опасаясь, что моя мелодраматическая выходка может иметь продолжение. Лицо его с приоткрытым ртом казалось очень мирным и чуть глуповатым. «Я могу его сейчас убить», – вдруг подумала я и почувствовала, как вспотели руки и сердце застучало быстрее. Ден проснулся, резко открыл глаза. Несколько секунд мы сидели, впившись взглядом в зрачки друг друга, словно две кошки, которые еще не знают, что делать – пойти рядом, принюхиваясь, или вцепиться в противника. Он нахмурился и спросил неожиданно мягко:

– Как ты?

– Отлично, – ответила я.

– Мы не могли допустить, чтобы его смерть как-то связали… – заговорил Ден и смешался.

Он вел себя странно. Черт знает, что происходило в его голове. Теперь он сидел почти спиной ко мне, и я видела его затылок, и чуть в профиль висок, и ухо, плотно прижатое к черепу. В его облике вновь проступило что-то звериное, мощное, безжалостное. «Он думает обо мне», – решила я. Ден закурил, нахмурился, должно быть, оценивая обстановку. Я точно читала его мысли. Бабам он не доверял и теперь прикидывал, способна ли я поломать ему игру. Он повернулся и успел поймать мой настороженный взгляд.

– Сможешь спуститься вниз? Или сказать, чтобы завтрак принесли сюда?

Каждая лишняя минута, проведенная с ним, представлялась невыносимой. Но когда я оказалась среди людей, ставших уже привычными, вновь услышала разговоры о теракте и бедной Дашеньке, поняла, что долго не выдержу.

– Пойду к морю, немного прогуляюсь, – сказала я.

– Охотно составлю тебе компанию, – усмехнулся Ден. Может быть, решил, что я надумала утопиться? Напрасно. На это нужны силы. У меня их не было.

Мы долго гуляли, изредка перебрасываясь словами. Он усердно изображал заботливого мужа, а мне было так тошно, что его присутствие уже не раздражало, а скорее успокаивало. Он шел совсем рядом, я чувствовала тепло его руки, привычный запах его одеколона и жевательной резинки, от которого не мог избавить даже запах моря.

– Денис, – позвала я.

Он вздрогнул, наверное, от неожиданности – я впервые назвала его по имени. До сих пор как-то обходилась, а теперь вдруг получилось само собой. А еще меня саму поразил мой голос, который звучал как-то странно, с непривычной интонацией. Ден внимательно посмотрел на меня, и теперь я сожалела, что произнесла его имя. Не стоило обращаться к нему, и уж тем более не стоит задавать вопрос, который я собиралась задать. Он вглядывался в мое лицо, точно силился отыскать в нем что-то важное.

– Я слушаю, – не выдержал он.

– Нет, ничего… – покачала я головой.

– Ты хотела что-то спросить?

– Лезут в голову всякие глупости.

– Давай свои глупости, я добрый, – подмигнул он.

– Я как-то спросила Ника, не снятся ли ему покойники.

– И что он ответил?

– Сказал, что человек такая скотина, что привыкает буквально ко всему.

– Узнаю старину Ника, – хихикнул Ден.

– Можно привыкнуть убивать?

– Это твой глупый вопрос? – Он спокойно смотрел на меня, ответил без усмешки: – Ник прав. Можно привыкнуть к чему угодно, кроме одного – собственной смерти, ее мало кто любит. А убивать других – многим даже нравится.

– Тебе?

– Мне? – Он пожал плечами. – Не замечал. Но покойники мне не досаждают. И совесть не мучает, если ты об этом. Если тот свет существует, то отвечать буду не я, а те, кто меня нанимает.

– Откуда тебе знать?

– Придет время, и все выяснится.

– А если Бога нет, то и отвечать не перед кем?

– Ага. Спи спокойно, детка.

– А люди?

– А что люди? Люди великие путаники. Господь сказал – не убий. Не убий, и все. Без всяких оговорок. И что твои люди? Не убивают? Как бы не так. И все норовят придумать своим грязным делам оправдание, упаковать их красиво. Сказать, что они во имя свободы и независимости, к примеру. У меня два ордена, дорогуша. Отгадай, за что я их получил? За то, что убивал. Убивал, потому что Родина послала, хотя те парни не сделали мне ничего плохого. И меня назвали героем. И навешали всякой дребедени на грудь. А когда я убил, потому что хотел это сделать, потому что эта сука иного не заслуживала, они дружно заголосили, что я преступник. Двойной стандарт, как любит выражаться наш президент. Так что я послал всех к черту с их двойной моралью. И с тех пор живу распрекрасно. И тебе советую. – Он взял меня за плечо и притянул к себе. – Ты умеешь быть ласковой? – шепнул на ухо.

 

Я осторожно высвободилась.

– Вряд ли я доставлю тебе удовольствие.

– Как знать. Отчего бы не попробовать?

– Давай возвращаться, – попросила я.

Он пытался меня удержать, но во мне было только равнодушие, и это охладило его пыл. Я пошла впереди, а он крикнул насмешливо:

– Дорогуша, у меня такое чувство, что ты так и будешь идти впереди, торопливо и недосягаемо.

– Поживи немного с мечтой, – засмеялась я и помахала ему рукой. Он не принял шутки, стоял и смотрел мне вслед, презрительно вздернув губу.

Странные то были дни. Теперь мы редко общались с остальными постояльцами отеля, как-то само собой выходило, что мы оказывались вдвоем, и каждый из нас стремился к этому. И разговоры, которые мы вели, тоже были странными. Ненужными уж точно. Ден теперь часто говорил о таких вещах, которые раньше ему, должно быть, просто в голову не приходили. А может быть, и нет: может быть, он всегда о них думал, но не в словах – чувствовал, что ли, а не думал, – а теперь облек свои мысли в слова, которые презирал. Он рассказывал мне о своей жизни, и я кожей чувствовала его потребность говорить, хотя было заметно, что вообще-то он и считал подобные разговоры чепухой, пустой тратой времени. А я внимательно слушала. Меня мучило странное любопытство, хотелось понять, как и почему люди становятся такими, как Ден, ведь проще всего решить, что родился сволочью, оттого и стал ей. А как же быть со мной? Или я тоже родилась сволочью, и мои первые семнадцать лет жизни не более чем притворство? Нет, тут что-то не так. Смогу я привыкнуть, как он, а главное: хочу ли я этого?

Ему нравилось говорить со мной, нравилось чувствовать себя сильным, неуязвимым, ловить на себе мой взгляд. Солнце припекало, и тент не спасал от него, вокруг шныряли мальчишки и предлагали всякую всячину. Ден полулежал в шезлонге и играл апельсинами. Его крепкие руки проворно мелькали в нескольких сантиметрах от моего лица. Я не видела его глаз, скрытых темными очками. Когда я видела его глаза, устремленные на меня, мне становилось не по себе, но когда их скрывали очки, чувство это лишь возрастало.

Я смотрела на лицо Дена, сейчас точно лишенное глаз, смотрела на его руки, на его мощную грудь с тремя небольшими шрамами возле соска, на шрам возле правого уха, обычно скрытый волосами. Сейчас волосы были мокрыми после купания, они сбились на сторону, и шрам стал хорошо виден.

– Значит, ты воевал? – спросила я.

Хотя какое мне до этого дело? Наверняка у него есть история, которая все объясняет, которая даже может вызвать сочувствие. Такая, как моя. Трагическое стечение обстоятельств, и вот мы то, что мы есть. Меня терзал страх, а его, возможно, ненависть. Но как бы мы ни оправдывали себя, я-то знала: все не так. Нет оправдания тому, что он сделал. Мы сделали. Потому что если я с ним, значит, в том, что произошло, есть и моя вина. А мы сидим на пляже как ни в чем не бывало, и я задаю ему вопрос, а он кивает в ответ.

– Шрам возле уха… – вновь говорю я, и он опять кивает.

– Осколок гранаты. В тот день нам здорово досталось, из тридцати человек выбралось девять. Я угодил в госпиталь, в третий раз. Генерал явился прямо туда вручать нам ордена – мне с пластиной в башке, парню без обеих ног и еще одному герою, тому больше всех повезло, ему снесло подбородок, ни челюсти, ни языка, просто дыра, которая начинается от носа. Представляешь, как он обрадовался ордену? Через неделю приехала его жена и грохнулась в обморок, а потом поспешила смыться, и правильно сделала, видеть такое каждый день – верный способ оказаться в психушке. Большое спасибо этому парню, рядом с ним я чувствовал себя счастливчиком.

– Как ты попал на войну? Призвали в армию?

– Нет, – засмеялся он. – По собственному желанию. После военного училища. – Он повернулся ко мне, взглянул из-под очков и опять засмеялся. – На свете полно дураков. И я из их числа.

– Расскажи.

– О своей глупости? Это долгая история.

– Расскажи.

Он пожал плечами, не спеша очистил апельсин, съел несколько долек, выплевывая косточки и как-то странно улыбаясь.

– Значит, тебе требуется моя биография? Что ж, она у меня любопытная. Сколько я себя помню, мой папаша вечно колотил мою мать, а та в знак большой признательности рожала ему детей. Нас было шестеро, я самый старший, и мне здорово доставалось, но это пошло мне на пользу. Парень я крепкий, только злее становился. А если хочешь чего-то добиться в жизни, надо быть злым. Папаша любил выпить, да и мать от него не отставала. Родителя на работе подолгу не держали, мать трудилась уборщицей на фабрике, но фабрику скоро закрыли. Наш районный городишко у черта на куличках, где мужики быстро спиваются, а бабы превращаются в старух, не успев дожить до тридцати. В пятнадцать лет мне можно было дать все двадцать, я сам зарабатывал на жизнь, и неплохо для пятнадцатилетнего. Не брезговал воровством, вообще ничем не брезговал. Родичи, конечно, знали об этом, папаша пробовал даже меня воспитывать, но, когда я стал старше, я уже запросто мог дать сдачи, и он присмирел. Деньги я им не приносил, а только продукты, чтобы мои сопливые братья и сестры не сдохли с голоду, что папашу очень злило. Надо полагать, годам к семнадцати я бы уже сел, грехов скопилось достаточно, но тут у нас появился сосед. Полковник в отставке, приехал к дочери, которая жила в доме рядом с нашим бараком. Благодаря ему я и оказался в военном училище. Это много лучше, чем тюрьма. По крайней мере, я тогда думал именно так, да и он наверняка решил, что сделал доброе дело: спас заблудшую душу, дал путевку в жизнь. Училище я окончил с отличием, считал себя обязанным. Письма писал не матери, а соседу-полковнику. Он мне был вроде отца. Как раз перед моим выпуском он умер от инфаркта, а Родине понадобилось пушечное мясо, вот я и подался на войну. В башке была одна чушь: «Если сегодня нам суждено умереть, умрем так, чтобы об этом слагали легенды». Те, кто подобные фразы придумывает, понятия не имеет, что такое война. Давай, браток… не подведи, браток… Родина на тебя смотрит… Я и не подводил, хотя Родина смотрела в другую сторону. Но на войне умнеют быстро, и вся глупость выветрилась. А война все шла. Казалось, ей конца не будет. После первого ранения я целый месяц проболтался у дружка в Питере. Пытался привыкнуть к мирной жизни. Не вышло. А в том, чтобы сдохнуть под огнем, уже не видел никакого смысла, но вернулся к своим, потому что там было привычнее. И понятней: убей или тебя убьют. Потом второе ранение, третье… После госпиталя с очередной наградой поехал домой, потому что больше некуда. И тут моя мамаша сообщила давний секрет: она в молодости путалась с каким-то типом, который сделал ей ребенка, то есть меня, а потом ее бросил. Грех было не навестить родного папашу, тем более что у него, по словам матери, водились денежки. Я его быстро разыскал, но радостной встречи не вышло: может, ему не по душе пришелся такой сынок, как я, а может, мамаша спьяну все перепутала. Разговор закончился печально для того типа, был он мне отцом или нет… Я вызвал ментов, хотя мог спокойно смыться, и вряд ли бы меня нашли. Не знаю, почему я так сделал. Может, из любопытства, хотя скорее из равнодушия. Вот тут и началось… Я в своей жизни никогда так не смеялся. Им очень хотелось, чтобы я убил предполагаемого родителя в состоянии аффекта: у меня в анамнезе ранение в голову… попранные чувства… то да се… Но я стоял на своем: никаких чувств, убил, потому что захотелось, действовал человек на нервы. Адвокат у меня был вроде твоего Рахманова – заслушаешься. На суде многие плакали, я сам себя жалеть начал, ей-богу, хоть и знал, что все это фигня. Боевой офицер, орденоносец… В общем, дали всего два года. Удивляюсь, как еще одну медаль на грудь не прицепили. Папаша оказался новоявленным фабрикантом, кровопийцей, то есть в городе его не жаловали. В зоне меня встретили, как родного, только что на руках не носили. Это тоже было смешно. Я там книжки читал, размышлял о том о сем. Месяца три оставалось до конца срока, а я взял и смылся. Не потому, что решетки меня нервировали, просто было смешно на этих кретинов глядеть: мол, на свободу с чистой совестью и прочая бодяга. Вот и рванул в бега. В Красноярске прибился к банде – обычная мразь, но им везло, «бабок» накопилось предостаточно. Ну, я и перестрелял их всех как-то вечером, они, как и придурки в тюрьме, не могли взять в толк, что это на меня нашло. Деньги спрятал, они мне, в общем-то, были не нужны. Через Таджикистан ушел на юг. Опять воевал, потому что ничего умнее в голову не приходило, потом оказался в Африке, оттуда перебрался в Европу и вдруг по Родине заскучал. Да так, хоть волком вой. Хочу на Родину, и все. Правда, понять не мог, что хорошего я здесь забыл?

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?