Мертвые не лгут

Tekst
28
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Мертвые не лгут
Мертвые не лгут
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 27,95  22,36 
Мертвые не лгут
Audio
Мертвые не лгут
Audiobook
Czyta Егор Серов
16,45 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Simon Beckett

THE RESTLESS DEAD

Печатается с разрешения Curtis Brown UK и The Van Lear Agency.

Серия «Детектив – самое лучшее»

© Simon Beckett, 2017

© Перевод. А. А. Соколов, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Посвящается Хилари


Глава 1

Состоящее более чем на шестьдесят процентов из воды человеческое тело не способно держаться на поверхности. Оно плавает лишь до тех пор, пока в легких находится воздух, а затем постепенно уходит на дно. Если вода очень холодна и место глубокое, оно там и остается и так медленно гниет в темноте, что процесс может занять много лет.

Но если вода достаточно теплая, чтобы питать размножающихся бактерий, оно будет разлагаться. Во внутренностях накапливаются газы, и труп вновь обретает плавучесть.

После чего всплывает.

Лицом вниз с опущенными конечностями тело плывет по воде или неглубоко под поверхностью. И со временем в чреве тьмы его целостность нарушается – труп начинает распадаться. Сначала лишается того, что дальше всего от середины: пальцев, кистей и ступней. Затем рук, ног и, наконец, головы – отпадает все, пока не остается один торс. Когда выходят наружу последние образовавшиеся в результате разложения газы, труп тонет во второй раз и теперь навсегда.

Но вода может стать причиной другого преобразования. По мере того, как разлагаются мягкие ткани, разрушается слой подкожного жира, запечатывая некогда живое человеческое тело в своеобразную оболочку, получившую название трупный, или могильный, жировоск. Впрочем, у этой бледной субстанции есть иное, менее зловещее имя.

Мыло.

Заключенные в грязной белой пелене органы сохраняются, а тело в это время плывет в свое последнее путешествие.

Пока случай снова не вынесет его на свет дня.

Череп принадлежал юной девушке – на пол намекало более тонкое, чем у мужчин, строение. Лобная кость высокая и гладкая, а сосцевидный отросток под ушным отверстием слишком миниатюрен, чтобы быть мужским. Признаки, отнюдь не определяющие, однако, вместе взятые, не оставляли сомнений. К моменту смерти у покойницы прорезались все взрослые зубы. Это означало, что она была старше двенадцати лет, однако ненамного. Хотя недоставало двух коренных и верхнего переднего зуба – утраченных, возможно, после смерти, – остальные были почти не стерты. Это подтверждало выводы, сделанные после осмотра скелета, – девушка умерла задолго до двадцати лет.

Причина смерти была также очевидна. Почти в середине затылочной кости черепа зияла рваная дыра размером примерно в дюйм в длину и в полдюйма в ширину. Свидетельства лечения отсутствовали, края отверстия расщеплены, что предполагало, что удар был нанесен по живой кости. Картина была бы другой, если бы кость после смерти успела высохнуть и стала хрупкой. Подняв череп в первый раз, я удивился, услышав изнутри почти музыкальный стук, и решил, что его производят осколки кости, вбитые в мозг тем, что убило юную жертву. Однако звук был слишком громким и весомым. Рентген подтвердил мою догадку: в черепе находится небольшой предмет симметричной формы.

Наконечник стрелы.

Невозможно было сказать, какого возраста череп и сколько он пролежал в земле в продуваемых ветрами нортумберлендских болотах. С некоторой степенью определенности я решился бы утверждать – свыше пятисот лет: достаточный срок, чтобы сгнило древко стрелы и кость потемнела до цвета жженого сахара. Узнать о жертве ничего не удастся: ни кто она такая, ни почему приняла смерть. Я утешал себя мыслью, что выстреливший в нее убийца в то время, как она отвернулась или убегала от него, понес за преступление какое-то наказание. Но это тоже никак нельзя было узнать.

Когда я аккуратно заворачивал череп в папиросную бумагу и укладывал в приготовленный ящик, наконечник стрелы брякал, словно играли на ударнике. Вместе с другими собранными в университетском антропологическом отделе костями он послужит для обучения студентов – зловещий антикварный предмет, но достаточно древний, чтобы не бередить чувств. Я привык к таким вещам – Бог свидетель, всякого навидался, – но этот череп меня чем-то тронул. Возможно, оттого, что жертва была настолько юна, или жестокостью того, как убили девушку. Кем бы она ни была, но непременно была чьей-то дочерью. А теперь, спустя века, безвестная жертва складирована в лаборатории в картонную коробку.

Я вернул ее в железный шкаф, поставив рядом с остальными. Растерев затекшую шею, пошел к себе в кабинет и устроился за компьютером. Пока грузилась почта, будоражили ожидания по типу рефлекса Павлова, которые, как обычно, сменились разочарованием. Оказались одни мелочи академической жизни: вопросы от студентов, памятные записки от коллег и случайный мусор, который не отсортировал антиспамовский фильтр. И больше ничего.

Так продолжалось месяцами.

Одно из писем пришло от профессора Харриса, нового главы отделения антропологии, который напоминал, чтобы я запланировал встречу с его секретарем. Обсудить возможности относительно моей должности, как он деликатно сформулировал. У меня упало сердце, хотя ничего неожиданного в его предложении не было. Однако проблема на следующую неделю. Выключив компьютер, я повесил лабораторный халат и надел пиджак. И выходя в коридор, наткнулся на аспирантку.

– Добрый вечер. Хороших вам праздников, доктор Хантер.

– Вам того же, Джулия.

При мысли о длинных выходных настроение еще сильнее упало. Я по глупости принял предложение приятелей провести их в их загородном доме в Котсуолдсе. Это случилось несколько недель назад – впереди было столько времени, что, казалось, рано расстраиваться. Но вот дата подошла, и мой оптимизм рассеялся, тем более что предполагалось много гостей, которых я совершенно не знал.

Слишком поздно. Я отпер машину, покрутив электронным пропуском перед сканером, и дождался, когда поднимется парковочный шлагбаум. Понимал, насколько глупо садиться каждый день за руль и ехать в университет на машине, борясь с лондонским движением и преодолевая пробки, вместо того, чтобы добираться на метро, но не мог справиться с привычкой. В качестве полицейского консультанта я привык, что, если обнаруживался труп, меня могли вызвать в разные районы страны, и надо было быстро добираться до места. Но это было до того, как меня неофициально внесли в черный список. Теперь же поездки на работу на машине стали не столько необходимостью, сколько свидетельством собственных мечтаний.

По дороге домой я остановился у супермаркета, купить то, что, по моим понятиям, обязан захватить приезжающий в дом гость. Тронуться в путь я предполагал наутро, и значит, надо было прихватить также что-нибудь себе на ужин. Я меланхолично бродил между полок – вот уже несколько дней чувствовал себя немного подавленным, но относил это за счет апатии и скуки. Сообразив, что хожу по отделу готовых блюд, я мысленно себя отругал и двинулся дальше.

Весна в этом году опаздывала: зимние ветры и дождь не прекращались и в апреле. Насупленное небо не способствовало продлению светового дня, и когда я оказался на дороге, где живу, уже смеркалось. Отыскав место, чтобы поставить машину, я понес пакеты с покупками в квартиру. Она занимала первый этаж большого викторианского дома с общим с проживающими наверху соседями небольшим вестибюлем. Подойдя ближе, я увидел, что некий мужчина в комбинезоне что-то производит с входной дверью.

– Добрый вечер, шеф, – весело поздоровался он. В руке он держал рубанок, из сумки у ног торчали другие инструменты.

– Что происходит? – спросил я, заметив обструганное дерево вокруг замка и стружки на полу.

– Вы здесь живете? Кто-то пытался к вам проникнуть. Ваша соседка вызвал нас починить дверь. – Мастеровой смахнул стружку и снова провел рубанком. – Никто не захочет жить в таком районе в незапирающемся помещении.

Переступив через его сумку с инструментами, я пошел переговорить с соседкой. Она въехала в дом всего несколько недель назад – яркая, привлекательная русская, работавшая, как я понимал, сотрудницей бюро путешествий. Мы редко разговаривали, если не считать обмена случайными любезностями, и теперь она не пригласила меня внутрь.

– Когда я возвратилась домой, дверь была сломана, – сообщила соседка и сердито тряхнула головой, распространяя волну запаха мускусной косметики. – Наверное, пытался влезть какой-нибудь наркоша. Они тащат все, что плохо лежит.

Наш район не считался престижным, но проблем с наркоманами было не больше, чем в других местах.

– Входная дверь была открыта?

Я проверил дверь своей квартиры, но она оказалась нетронутой. Никаких признаков того, что кто-то пытался проникнуть внутрь.

Соседка покачала головой, отчего заволновались ее густые темные волосы.

– Нет, только сломана. Подонок то ли с ней не сладил, то ли его спугнули.

– Вы вызвали полицию?

– Полицию? – Соседка презрительно фыркнула. – Да. Но им до нас никакого дела: снимают отпечатки пальцев, пожимают плечами и отваливают. Лучше поставить новый замок. На этот раз надежный.

Это было сказано с нажимом, словно недостатки прежнего замка были исключительно моей виной. Когда я спустился вниз, слесарь заканчивал работу.

– Все в порядке, шеф. Здесь нужно мазнуть краской, чтобы обструганное место не вздулось от дождя. – Он изогнул брови, показав два набора ключей. – Кому вручить счет?

Я поднял глаза на соседскую дверь – она была закрыта, и я вздохнул.

– Чеки принмаете?

После того, как слесарь ушел, я взял ведро и швабру и принялся убирать в вестибюле опилки. Завитки деревянных стружек скопились в углу. Я наклонился, чтобы вымести их, и, увидев свою руку на фоне черных и белых плиток пола, испытал головокружительный приступ дежавю. Лежу в коридоре, нож непристойно торчит у меня из живота, кровь растекается по полу в клетку…

 

Видение было настолько ярким, что перехватило дыхание. Распрямившись и почувствовав, как колотится в груди сердце, я заставил себя глубоко вздохнуть. Но момент уже проходил. Я открыл входную дверь и втянул в себя прохладный вечерний воздух. Господи, откуда только взялось? Давным-давно не накатывало. А теперь возникло, словно из ниоткуда. В последнее время я редко вспоминал о том случае. Сделал все, чтобы оставить в прошлом. И хотя физические шрамы напоминали о нем, я считал, что психологические раны зарубцевались.

Оказывается, нет.

Приходя в себя, я свалил мусор в ведро и вернулся в квартиру. Знакомое пространство было точно таким, каким я оставил его утром: некрикливая мебель в соответствующей размером гостиной с кухней и маленьким личным садиком позади дома. Превосходное место для жизни, но, получив доказательства, насколько свежи воспоминания из прошлого, я понял, как мало у меня связано с этим местом счастливых моментов памяти. Как и с машиной, меня держала здесь исключительно сила привычки.

Не настало ли время перемен?

Мучаясь от ощущения безразличия, я распаковал покупки и взял из холодильника пиво. Я шел по проторенной дорожке, но перемены были неизбежны, хотел я этого или нет. Хотя меня нанял на работу университет, большая часть моих дел касалась консультаций полиции. В качестве судебного антрополога меня привлекали, если находили человеческие останки, но в таком печальном или разложившемся состоянии, что усилия обычного патологоанатома оказывались недостаточными. В высшей степени специфическая сфера деятельности, где действуют главным образом внештатные специалисты вроде меня, помогающие полиции идентифицировать останки и обеспечить ее всей возможной информацией относительно времени и характера смерти человека. Я стал накоротке со смертью во всем ее кровавом произволе, в совершенстве овладел языком костей, самоочищения и гниения. По меркам многих – страшное занятие, и были времена, когда мне приходилось бороться с самим собой. Несколько лет назад я потерял в автомобильной аварии жену и дочь: пьяный водитель лишил их жизни, не получив даже шрама. Преследуемый мыслями об этой трагедии, я бросил свое занятие и вернулся к прежней профессии врача-терапевта, занимаясь проблемами живых, а не мертвых. Похоронил себя в маленькой деревушке в Норфолке, чтобы оборвать все связи со старой жизнью и памятью о ней.

Но усилий хватило ненадолго. Реальность смерти и ее последствий меня нашла, и я чуть не потерял еще одного любимого человека, прежде чем признал, что от себя не убежать. На счастье или на беду, таков уж я есть, и в своем занятии умею себя проявить.

По крайней мере, так было раньше. Прошлой осенью меня привлекли к сложному расследованию в Дартмуре, к концу которого погибли двое полицейских и пришлось уйти в отставку высокопоставленному начальнику. Хотя винить меня было не в чем, я послужил невольным катализатором последующего скандала, а возмутителей спокойствия, как известно, не любят. И меньше всего в полиции.

Моя деятельность консультанта внезапно сошла на нет.

Неизбежно сработал эффект домино в университете. Официально я работал там по возобновляющемуся договору, а не на ставке. Такая система давала мне свободу, если требовались консультации в полиции, а университетское отделение выигрывало от сотрудничества со мной. Но одно дело – работник, которого привлекают к расследованию запутанных убийств, и совсем другое – человек, внезапно превратившийся в персону нон грата во всех полицейских подразделениях страны. Мой договор заканчивался через несколько недель, и новый глава отделения антропологии уже заявил, что не потерпит мертвого груза в своих владениях.

Вот так он оценивал меня.

Со вздохом я плюхнулся в кресло и сделал глоток пива. Мне совершенно не хотелось ехать на домашний праздник, но Джейсон и Анжа были моими старыми друзьями. Джейсона я знал с медицинского института и познакомился с женой на одной из их вечеринок. После смерти Кары и Алисы я порвал, как все остальное, свои дружеские связи и, вернувшись обратно, не собирался их возобновлять.

Но перед Рождеством Джейсон проявился, увидев мою фамилию в сообщениях о провальном дартмурском расследовании. С тех пор мы несколько раз встречались, и я порадовался, что в наших отношениях не возникло ожидаемой неловкости. С тех пор, как мы перестали общаться, они переехали в новый дом, и я был избавлен от горько-сладких воспоминаний, которые навевало бы на меня их прежнее жилище. Теперь они обитали в нелепо дорогущем доме в Белсайз-Парке и имели другой в Котсуолдсе.

Туда мне предстояло отправиться наутро. Лишь приняв приглашение, я понял, в какую попал ловушку.

– Мы пригласили несколько человек, – сообщил мне Джейсон. – Среди них женщину, с которой Анжа хочет тебя познакомить. Она – специалист по уголовному праву, так что у вас может быть много общего. Полицейские структуры и все такое. К тому же она одинока. Точнее – разведена, но это одно и то же.

– Как это понимать? – поинтересовался я. – Хочешь меня к кому-нибудь пристроить?

– Я нет, это все Анжа, – объяснил Джейсон с нарочитым терпением. – И вообще, перестань дурить. Разве смертельно познакомиться с красивой женщиной? Поладите – прекрасно. Не поладите, какие дела? Приезжай и посмотри, как все пойдет.

В конце концов, я согласился. Понимал, что Джейсон и Анжа желают мне добра, да и календарь моего социального общения в этот период был отнюдь не перегружен. Но теперь перспектива провести выходные с незнакомцами показалась ужасной. Но отказываться поздно. Так что постарайся получить от встречи сколько возможно удовольствия.

Устало поднявшись, я принялся готовить себе поесть. А когда зазвонил телефон, подумал, что это Джейсон – решил проверить, не передумал ли я к ним ехать. Мысль о том, чтобы извиниться и отказаться в последний момент, не покидала меня, но тут я заметил, что номер вызывавшего абонента не отразился на дисплее, и чуть было не отказался отвечать, предположив, что домогаются рекламщики. Но старые привычки снова взяли верх.

– Это доктор Хантер?

Говорил мужчина и по голосу в летах – староват для телефонного маркетинга.

– С кем имею честь?

– Я Боб Ланди, детективный инспектор из полиции Эссекса. – Он изъяснялся размеренно, почти неторопливо, и в его речи чувствовался скорее северный, чем эстуарный[1] выговор. – Я не вовремя?

– Нет, нет, все в порядке. – Я поставил пиво, мысли о еде моментально вылетели из головы.

– Прошу прощения, что тревожу вас в выходные. Мне вашу фамилию назвал старший детективный инспектор Энди Макензи, с которым, как я понимаю, вы некоторое время назад вели расследование убийства.

Его тон был таким, будто подразумевал вопрос, но я хорошо помнил Макензи. Тогда меня впервые привлекли к расследованию после того, как я потерял семью, и теперь услышать его имя сразу после того, как я возвращался мыслями в те времена, показалось до странности уместным. Тогда он был просто инспектором, и наши отношения складывались не всегда просто. Больше по моей, чем по его вине. И я оценил, что он порекомендовал меня.

– Совершенно верно. – Я старался не раздувать в себе надежды. – Чем могу помочь?

– Мы получили сообщение, что в устье реки Солтмир в нескольких милях по побережью от острова Мерсея замечен труп. Ночью работать не получится, но сразу после рассвета наступит отлив. У нас есть ясное представление, где искать, и как только достаточно посветлеет, можно начать поиски. Понимаю, лучше бы предупредить заранее, но не могли бы вы подъехать как можно раньше утром.

Мысль о празднике у Джейсона и Анжи мелькнула в голове, но всего лишь на мгновение и сразу пропала. Они поймут.

– Хотите, чтобы я участвовал в расследовании?

Мне приходилось иметь дело с утопленниками, но, как правило, меня звали после того, как вылавливали тело. Судебный антрополог требовался в тех случаях, когда от человека оставался один скелет или если разложение зашло достаточно далеко. Если же утопленник свежий или останки в относительно хорошем состоянии, мне там нечего делать. Бывали и ложные тревоги, когда за труп принимали плавающий на поверхности мешок для мусорного ведра или связку одежды.

– Если это возможно, да, – ответил Ланди. – Вот уже пару выходных яхтсмены замечают в это время тело. Они хотели поднять утопленника на борт, но, подплыв и почувствовав запах, передумали.

Хорошо, что они отказались от своего намерения. Если тело начинает вонять, значит, разложение зашло достаточно далеко, и если попытаться поднять его на борт, можно повредить. Тогда будет трудно отличить эти повреждения от тех, что причинили перед смертью. Так что лучше оставить все, как есть.

– Есть соображения, кто бы это мог быть? – Я повел глазами в поисках ручки и бумаги.

– Шесть недель назад пропал местный житель, – ответил Ланди. Если бы я не отвлекся, то обратил бы больше внимания на нотку сомнения в его тоне. – Мы считаем, что многое говорит за то, что это именно он.

– Шесть недель – большой срок, чтобы тело плавало в устье и его не нашли, – проговорил я.

Неудивительно, что яхтсмены ощутили запах. Случалось, что тела плавали неделями, а то и месяцами, но это, как правило, наблюдалось либо на большей глубине, либо в открытом море. В устье же, где тело дважды в день будет на мели и на виду, его должны были обнаружить раньше.

– Не совсем так, – возразил Ланди. – Теперь там мало судов и целая путаница заливчиков и затопляемых морской водой низин. Тело могло плавать там неделями.

Я царапал в блокноте, стараясь расписать ручку.

– Что по поводу пропавшего мужчины? Есть вызывающие подозрения обстоятельства?

Снова заметное колебание.

– У нас нет оснований полагать, что в деле замешан кто-нибудь еще.

Меня кольнула осторожность инспектора, и я отложил ручку. Если в деле больше никто не замешан, остаются естественные причины смерти, несчастный случай или самоубийство. По голосу Ланди можно было судить, что первые два пункта он исключает. Но это не объясняло, почему он настолько уклончив.

– В деле есть нечто щепетильное?

– Я бы не назвал это щепетильным. – Ланди говорил как человек, который тщательно подбирает слова. – Скажем так: на нас оказывают давление, чтобы мы установили, что это именно тот, на кого мы думаем. Завтра скажу вам больше. Мы собираемся у устричного промысла, но найти это место непросто. Вышлю указания электронной почтой, но имейте в виду, что в этой местности от спутниковой навигации толку мало. Потребуется время, чтобы нас найти.

Когда собеседник закончил разговор, я остался сидеть, глядя в пространство. Инспектор явно не хотел говорить по телефону всего, но я не мог представить, что осталось недосказанным. Вариант с самоубийством мог требовать деликатного подхода, особенно в обращении с родными, однако полицейские чины, как правило, не настолько застенчивы.

Ладно, скоро все узнаю. Включая, почему они хотят, чтобы я присутствовал при вылавливании тела. Даже если Ланди прав и тело находилось в устье несколько недель, пока непонятно, почему полиции требуется помощь судебного антрополога, чтобы вытащить его из воды. Обычно моя работа начиналась, когда труп привозили в покойницкую.

Однако спорить я не собирался. В первый раз за долгое время меня позвали на консультацию, так что можно надеяться, что официальное отношение ко мне смягчилось. И слава богу. Внезапно даже перспектива дружеского обеда у Джейсона и Анжи показалась не такой неприятной. Предстоит долгая дорога в Котсуолдс, но отдых не займет целый день. И меня поймут, если я немного опоздаю.

Настроение поднялось, чего не случалось последние месяцы, и я отправился собирать вещи.

1Термин, обозначающий неформальный, якобы бесклассовый английский, бытующий в Лондоне и окружающих столицу графствах.