3 książki za 35 oszczędź od 50%

Его птичка. Книга 2

Tekst
6
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Его птичка. Книга 2
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 1. Аня

Дождь.

Он шел не прекращаясь, заставляя живых существ прятаться в укрытие, а землю буквально глотать воду. Он хлестал деревья, срубая листья и ветки, пряча уродство мира, как я прятала уродство своих натруженных балетом пальцев в носках, даже сейчас, пока Рома заставлял подчиняться своей воле.

Заставлял выстанывать его имя, цепляясь за скользкое от испарины тело, пока он на зависть ливню обрушивался на мое податливое тело. Снова и снова.

– На меня смотри.

Это было уже на грани. Его большой идеальной формы член, скользящий внутри, его тело, запах, все это окружало меня, будто пламенем. Я сгорала. И наслаждалась этим. И его серыми глазами. Там отражались все мои чувства.

Он сдерживался. Его движения были четко выверенными. Он вламывался в мое тело для моего удовольствия. В очередной раз ставил на колени, пусть только эмоциональную, чувственную часть меня.

Кроме ощущения его члена внутри ничего не осталось. Только острый незамутненный экстаз и жесткое требование, подкрепленное рычанием.

– Кончай, давай уже.

Одна рука сжала холмик груди и потянула за сосок. Все. Меня накрыло. Мир вокруг уже порядком потемневший, почернел совсем, подобно космосу, в котором новой звездой взорвался мой оргазм.

– Черт, как же я скучал по твоей узкой киске.

Он утробно стонал, продолжая толкаться внутрь, пока я захлебывалась в собственном крике, уже не в силах смотреть в его глаза.

Рома ускорил движения бедрами, отчего отголоски чувственного возбуждения искорками стали вспыхивать в теле и отдаваться в мозгу.

Он резко перевернул меня на живот и проведя по промежности рукой, ввел два пальца, постоянно прикусывая кожу на спине и лаская рукой то одну, то другую грудь.

– Мокрая, какая же ты всегда мокрая. Для меня.

– Рома!

Он оттягивал свое удовольствие, доставляя его мне. Пальцами, губами, своим запахом. Он обволакивал меня, заставляя сдаваться на милость страсти. Снова и снова. И вот я уже насаживаюсь на пальцы. Сама. Желая почувствовать на месте пальцев твердый, пылающий жаром орган.

Второй оргазм накрыл внезапно, выбив дух из тела и вынудив закричать, срывая горло:

– Рома! О, господи!

– Да милая, кричи, кричи для меня, – рычал он, и не дождавшись пока меня отпустит, всадил зачехленный в тонкий защитный барьер член.

Вот и развязка. Рома больше не сдерживался, впиваясь до синяков в мои бедра и вынуждая выгнуться в спине, когда взял за волосы. Его член заработал с отчаяньем отбойного молота, врываясь в мое уже расслабленное тело.

Разрядка настигла его буквально через пару минут. Я ощутила, как член во мне стремительно увеличивается и подрагивает.

Рома кончил, как всегда беззвучно, дрожа всем телом, тесно прижавшись губами к моей спине и прикусывая тонкую кожу. И я знала, что там опять останутся отметины, которые давно стали отражением моей болезненной тяги ко взрослому мужчине.

Мы лежали еще некоторое время, обессиленные любовной схваткой, давно не видевшихся любовников. Возможно, именно редкие встречи делали соития столь неистовыми?

Вот разве могут чувства быть столь противоречивыми.

Еще несколько минут назад я задыхалась от экстаза, потом мне хотелось рвать и метать за глупость. По сути.

Ну, презерватив, ну и что? Но ведь безопасность важнее всего, а Рома не хотел, чтобы я принимала таблетки.

Даже смешно.

Врач и против таблеток. Просто я всегда хотела чувствовать Рому, без барьеров, без условностей, как в тот, первый раз, когда ощущаешь пульсацию живой горячей плоти, вкус семени.

Но даже здесь он закрывался.

Сейчас же я как кошка, объевшаяся сметаны, мурчу у любимого под боком, пальчиком очерчивая гладкую кожу его груди.

Его тело не было похоже на атлетические фигуры наших парней из группы. Все-таки физических сил хирург тратит меньше, чем танцор. Хотя напряжения в разы больше.

Но Рома занимался, это было видно по развитым мышцам на руках, и той силе, с которой он сжимал меня во время секса. Но скоро все закончилось. И то щемящее чувство груди стало стремительно превращаться в боль.

Зазвонил телефон.

Первая встреча за неделю, полчаса, а ему уже пора бежать. Операция. Исследование. Начальство. Что угодно, только чтобы не сдать позиций ни на миллиметр. Только бы не дать мне приблизится к нему, ни на шаг.

Рома закончил разговор.

И бинго!

Мое первое предположение оказалось верным. Операция – через час.

Но разве он мог просто встать и уйти в душ. Нет, он выбросил в мусор презерватив, тут же накрыл мой рот губами и стал жадно пить мою привязанность, уже остро перерастающую в неизлечимую болезнь.

– Птичка…

Его извиняющийся тон делал только хуже. Хотелось вцепиться, не отпускать, потребовать остаться, но пальцы сами собой разжались, и губы разжались, выдавливая улыбку.

– Я все понимаю.

– Да, знаю. Не успеваю, как следует насладиться твоим маленьким телом, – шептал он, целуя мою шею, заставляя изгибаться и жаться к нему теснее, – в выходной обязательно останешься на ночь.

– А может, сходим куда-нибудь? – осторожно спросила я, прекрасно зная, что он сейчас ответит.

Было глупо надеяться на романтическую прогулку, на поцелуи под заснеженными деревьями, на зеленый чай в любимой кофейне.

Было глупо надеяться, что он уступит, но я все равно с надеждой смотрела в сразу посерьезневшие глаза.

Рома на это только нахмурился, но потом его лицо приняло обычное, слегка насмешливое выражение.

– Я лучше буду наслаждаться твоими шпагатами в кровати, чем морозить яйца на улице. Погуляешь с подружками, я же предлагал тебе денег.

– Ты опять за свое? – тело напряглось, и я села, вперивая взгляд на город, раскинувшийся белым океаном за окном.

Ноябрь не радовал погодой. Погода, такая жаркая недавно, стремительно портилась и между нами.

– Ладно, закроем тему, – безразлично пожал он плечами и вдруг резко дернул меня за волосы, вызвал болезненный стон и уложил назад.

– Твои феминистские наклонности уже подбешивают.

Встав в полный рост, он дал мне возможность любоваться крепким торсом и широким разворотом плеч. Я бы и рада заниматься этим всю ночь, как он обещал, но в очередной раз зовет труба.

– Не смотри на меня так, Аня.

– Я не смотрю. Всё понимаю, – проглотила я обиду, думая о том, чего мне стоило сорваться на ночь глядя, когда отгремели спокойной ночи малыши и приехать к нему, потратив деньги на такси.

Я не брала у него денег и дело было не в принципиальности, просто в мозгу до сих пор сидел таракан, напоминающий о дорогущей, незаслуженной покупке.

Айфон последней модели, взамен утерянного в аварии старого.

Неравнозначная замена, но спорить с ним было бесполезно.

– Давай хотя бы такой же, мой телефон меня вполне устраивал.

– Аня, – резко, непримиримо. – Я должен знать, что твоя труба не накроется, когда я захочу тебя видеть. Понимаешь?

О, я понимала.

Понимала, что превратилась в девушку на побегушках, и к своему стыду не хотела ничего менять.

Слишком крепкими были объятия, казавшиеся оплотом мира, слишком властными было ощущение члена внутри, невероятно восхитительное, словно выступление на сцене.

Рома стал всем и как бы это было неправильно, не вовремя, и вообще не нужно никому из нас, он перекрыл даже любовь к балету.

Предательница. Ведь ты понимаешь, Аня, что значит для него работа, просто твоя перестала иметь столь решающее значение.

– Я все прекрасно понимаю, – как заведенная убеждала я себя.

Натянула на рот милую улыбку, не хотела показаться назойливой или непонимающей.

Потом села, судя по потемневшим глазам Ромы, во вполне соблазнительную позу и провела кончиком пальца по твердому животу и столько же твердому члену.

Его вид не пугал, он был большим, с выпирающей розовой головкой, он спокойно помещался в моем теле.

Он, если честно, если говорить со всей откровенностью, со всей звенящей в ушах откровенностью – был идеальным. Таким, что хотелось и рукой провести, и в рот взять.

Я пока ограничивалась первым, наверное, потому что знала, что Рома от моей невинности сходит с ума, а еще от того, что был первым, а мне хочется, чтобы и единственным.

Но мечтать стать примой балериной проще, чем мечтать о том, как Рома будет снимать с меня свадебное платье.

Он утробно застонал, когда я обхватила пальцами основание и легонько сдавила, ровно как он учил. Он очень любит меня учить, направлять, заставлять биться от предвкушения, от жажды напиться из источника, которым я его считаю. Мой личный оазис. Нереальный, и такой прекрасный.

Он вновь вздрогнул, и резко обхватил мое запястье рукой, а другой сжал подбородок, заставляя поднять взгляд.

– Вот и молодец, что понимаешь, – пробормотал он хрипло, вглядываясь в меня, лаская лицо, стараясь, очевидно, совсем поработить. Проблема-то была как раз в том, что я не против. Совсем не против.

– Я же не заставлял тебя приехать.

Конечно, не заставлял. У нас вообще все добровольно и взаимно приятно. Он просто сказал заклинание, словно вводившее меня в гипнотический транс.

Ты мне нужна.

Три слова. Десять букв и словно вся жизнь в одном правильно построенном предложении. Мне сносило голову, я по возможности бросала всё и мчалась, и летела, и парила.

К нему, к нему, и пусть потом будет больно, и пусть потом не будет ничего.

Сейчас он есть. «На полчаса», – подсказал противный внутренний голосок. Вот чего ты достойна. Получасового перепиха и заказа такси.

«Сама доеду», – мысленно произнесла я.

Еще раз коснувшись моих губ, Рома сделал пару шагов до платяного шкафа и достал большое белое полотенце.

Наверное, профессия действительно накладывает отпечаток, иначе не было бы в его современной квартире столько белого и стерильного. Ни пятнышка в этом храме педанта. Иногда мне кажется, что я здесь лишняя. Вот сейчас возьмут влажную продезинфицированную салфетку и сотрут меня к чертям.

 

И Рома своим отношением тоже не помогал освоиться. Впускал, трахал, выпускал. Вроде бы и жаловаться не на что, а в подкорке все равно сидит вязкая, такая неприятная обида.

Неужели ты не достойна провести здесь побольше времени? Неужели ты не заслуживаешь лучшего?

– Одевайся Ань, я такси тебе закажу, – проговорил он с легкой улыбкой, и хромая пошел в сторону душа.

Я закусила губу, пропустив мимо ушей очередное «в моем доме можно быть только со мной» и виновато смотрела на еще свежий шрам на его ноге. Тот самый, из-за которого он хромал.

Воспоминания о собственной глупости накатили на меня порывом морозного ветра, ворвавшегося в приоткрытое окно.

Влажная кожа мигом заледенела. На глазах выступили слезы.

Я встала, чтобы закрыть створку и всмотрелась в припорошенные снегом дали столицы. Сегодня идет снег, а тогда шел настоящий, буйный ливень.

Уже одеваясь, я то и дело мысленно возвращалась к той самой аварии.

Дождь в тот день шел с самого утра, заливая дороги огромными лужами, в которых подобно расшалившимся детям плескались машины, не думая ни о чем, кроме веселых брызг и погони.

Аварии в такие дни не редкость, но люди редко задумываются об этом, занятые своими сверхважными делами. Очевидно, поважнее собственной безопасности.

Обычно осторожный Рома в тот день несся на полной скорости, заведенный моей глупостью и ревностью, и не заметив, как другой такой же лихой водила на своем новомодном Car-e решил побороться с транспортной системой и рванул с места гораздо раньше, чем загорелся зеленый свет светофора.

Столкновение машин было неизбежным финалом этой погони за весельем, снеся по пути еще пару аппаратов.

Дорога в том месте не была заполнена транспортом, как в других частях города, поэтому четыре поврежденные машины долгое время просто одиноко лежали в разных частях проезжей части.

Лежали до тех пор, пока мимо не проехал неравнодушный к чужой беде человек, чтобы помочь – потом еще один. Вызвали скорую. Спасатели метались среди машин, выискивая живых, опасаясь грядущего пожара.

Именно огня боялась и я, когда ощутила стойкий запах бензина, пробивающийся даже сквозь плотную стену дождя.

Запах повсюду, очевидно, при ударе повредился бак в машине. Бензиновое дуновение пробилось в мой организм, заставляя вынырнуть из тяжёлого, вызванного страхом и болью, дурмана. Машина была перевернута, а на мою ногу давило тяжелое тело.

– Рома, очнись, надо выбираться, – тело дрожало от холода и зубы отбивали нестройный ритм.

Ответа не было, даже дыхание из-за глухих ударов капель о металл нельзя было различить. Только не умирай. Только не сейчас. Чувствуя абсолютную безнадёжность и желание просто лечь и уснуть, я заплакала.

– Рома, пожалуйста. Я не хочу умирать!

Не так! Не здесь! Не тогда, когда жизнь только началась, а рядом появился человек, к которому я испытала нечто сумасшедшее, волшебное, пусть и болезненное.

Напрягая все мышцы тела, я попыталась поднять тело Ромы и вылезти из-под него. Но судя по всему, что-то прижимало нас сверху.

Слезы катились по щекам, смешиваясь с дождем, холод уже не чувствовался. Тело занемело. Страх и ужас стремительно поглощали. Но делать нечего, надо хоть попытаться, хотя бы дать нам шанс на спасение.

– Рома, пожалуйста! —закричала я ему в ухо. Он дернулся, заставив меня облегчённо выдохнуть. Жив. Главное жив.

– Девушка? —внезапно раздалось над головой.

О, небеса, о, Боги. Спасибо! Спасибо!

Что может быть лучше живого голоса, прорвавшегося сквозь туман собственного отчаяния.

Я подняла взгляд, увидела лишь серое мрачное небо и дождь, что разбивался о мою кожу, уже ставшую размякшей. Как будто я долго отлеживалась в ванной.

Да, ванна сейчас была бы наслаждением, возможно, последним. Где-то сбоку мелькнуло лицо, но разглядеть черты не представлялось возможным. Кажется, рядом стоял еще кто-то. Очередные зеваки.

– Девушка, надо торопиться, скоро полыхнет.

– Да что вы говорите.

Огрызаться было плохой идеей, но злость помогала. Злость на завистников помогала двигаться по жизни вперед. Сейчас злость поможет выжить.

Я снова напрягла мышцы в слабой попытке столкнуть с себя тяжелое тело.

В итоге помогли другие. Вдалеке уже слышался вой сирены. Скорая. Значит, все будет хорошо, мы успеем выбраться.

Шум голосов хоть и был громким, но не мог перекрыть отдающийся в мозгу стук дождя. Машину начали открывать, взламывать, постоянно опасаясь искры, которая могла разрушить все.

Одна искра и бензиновые пары вспыхнут прекрасным и таким смертельным пламенем.

Рому вытянули первым, оказалось, в ноге у него торчит кусок стекла. Рома дернулся, когда его вытаскивали и на мгновение открыл остекленелые глаза.

Меня вытащили следом – взяли под подмышки и потянули наверх, словно из колодца. Мужчина в форме скорой почему-то казался смутно знакомым, но я быстро переключила внимание на Рому.

Меня хотели посадить во вторую машину скорой, но я тут же замерла, как будто вот прямо там вросла в асфальт.

– Я поеду со Ромой.

– Вам лучше…

– Мне лучше быть с ним.

Примерно такой же диалог проходил в машине скорой помощи, где на каталке уже накрытый и трясущийся, лежал Рома.

– Черт бы тебя побрал, Власов, приведи мне ее и все! – его рычание отдавало чечеткой зубов, а мне вдруг стало хорошо. Потому что живы. Потому что злость помогала бороться. Потому что несмотря ни на что, вместе.

Я вымученно улыбнулась, не зная, что сказать, и просто села на свободное место, стараясь не смотреть на окровавленную ногу.

– Стекло придется вынимать уже в больнице, – подал голос медбрат, но Рома лишь отмахнулся, не сводя с меня озабоченного взгляда.

– Не ушиблась? – спросил так, как будто мы на роликах катались, а не по горбу костлявой проехались.

– Получше, чем ты, – криво усмехнулась я, на что получила лишь тяжелый взгляд.

– Голова не болит? Власов проверь давление. И ребра? Обязательно проверь нет ли скрытых переломов ног. Для Синицыной очень важны ноги.

– Сейчас важнее всего твое здоровье.

Меня проверили. Я, наконец, узнала круглолицего парня. Именно он вез меня в скорой перед первой встречей с Ромой. И вот опять.

Я долго не сводила взгляда с влажного красивого лица. Он отвечал мне тем же. Не сдержав порыва, мельком взглянув на не сводившего с нас взгляда фельдшера, я коротко поцеловала холодные губы. Это принесло своего рода успокоение. Не поцелуй страсти, а просто желание доказать себе, что живы.

Я уселась поудобнее, пристегнулась, и вдруг ощутила, как меня коснулись пальцы Ромы. Я обрадовалась, что руки у него, его рабочий инструмент, были не повреждены. Иначе меня бы сожрало чувство вины, лишись он возможности делать то, что любит больше всего на свете.

Лично я бы не пережила потерю шанса танцевать на сцене. Не убила себя, конечно, но и жила бы без прежнего азарта.

Я смотрела на серую дождевую стену за окном, думая, что теперь возненавижу это природное явление.

Хотя в том, что произошло, вряд можно винить дождь. Это словно винить оркестр, который сыграл свою партию, но ты учила совершенно другую и опростоволосилась на сцене.

Глупо. Так глупо плакать.

Вот и я. Устроила сцену, сбежала, не разобравшись. Это и повлекло за собой цепочку событий. Чем была вызвана авария непонятно, но то, что Рома гнал, обгоняя свет фар из-за гнева на меня, было известно. Я мельком взглянула на его бледное лицо.

Будет ли он злиться? Понятно, что сейчас он думает о том, что выжили. Облегченно прикрыл глаза. Но когда опасность остается позади, люди начинают задумываться о причинах произошедшей беды.

Искать виноватых.

Рома не винил меня, не говорил вслух, даже не вспоминал об этом происшествии, но взгляд....

Я четко вижу там блеск промелькнувших кадров, приведших к такому повороту событий. И причина этому – я.

Хватит думать о прошлом. В настоящем тоже достаточно проблем.

Я уже натягивала пуховик, стоя в таком же светлом, как и вся квартира коридоре, когда Рома только вышел из душа в одном полотенце.

Со светлых волос по телу стекали крупные капли воды, и я буквально ощущала их вкус на своем языке, настолько сильно желала их слизать.

– Шустрая какая, – улыбнулся он и стал приближаться, в итоге башней нависнув надо мной. Мне бы сейчас пуанты, только в них я бы не задирала голову, когда он стоял так близко. Невыносимо близко. Запах его лосьона пробирался под кожу, а властный взгляд серых глаз проникал в самую душу.

Обнажая. Разрушая.

– Погоди, такси вызову.

– Я сама, – старание сделать улыбку беспечной было бесполезным. Ком в горле был слишком ощутимым. – Тут же недалеко.

Это было правдой. Метро в считанные минуты могло довезти жителя Москвы в любую точку.

– Я знаю, что ты самостоятельная, вот только голова дурная, – я свела брови, ожидая продолжения, и тут же поняла, о чем он. Поэтому резко накинула капюшон.

– Тебе мало недавнего воспаления легких, решила познакомиться с менингитом? – сказал он, постучав пальцем мне по лбу. – Где шапка?

– У меня капюшон, – отмахнулась я.

Ком в горле стал больше, а в глазах защипало. Это его забота сейчас казалась такой наигранной в свете того, что меня выставляли из дома на ночь глядя.

Рома был слишком занят работой, своими мыслями и никогда не пускал в свой мир.

Никого.

Приятель, какой-то родственник в Питере и туча благодарных, но безликих пациентов. Он даже показываться со мной нигде не хотел.

Вот, птичка, кровать, там твое место, а еще на барной стойке, в кухне или на стиральной машинке.

Раздвинь ноги пошире и прими в себя зачехленный член.

Рома, конечно, распознал причину натянутой улыбки, и прежде, чем я успела открыть двери, задержал меня, коснувшись плеча.

– Аня.

– Рома, – голос дрожал, как и губы, на которые он взглянул, после того, как развернул меня к себе.

– Если тебе тяжело принять....

Мгновенное осознание возможной потери. Нет. Нет.

Я вцепилась в его шею, практически запрыгнув, и помотала головой. Я не могла его потерять. Не так. Не сейчас. Я еще не насладилась. Я еще не готова расстаться с этим блаженством, в которое ныряла вместе с ним. Пусть будет больно. Плевать. Главное с ним.

– Нет, нет, нет. Я так глупа. Я принимаю и понимаю. Ты работаешь. Ты любишь свое дело. Я буду с тобой… – лепетала я, осыпая его свежевыбритое лицо поцелуями.

Он долго всматривался в мои глаза, проникал, захватывал в плен, словно старался рассмотреть каждую мысль, промелькнувшую в моей голове.

Затем удовлетворенно кивнул и прижал к себе сильнее. Я с восторгом ощутила, что его член стал твердым. Руки немели от желания прикоснуться к этой, будто обтянутой шелком, стали.

– Знаешь, – вдруг сказал он после некоторой паузы, заполненной только настойчивым поцелуем. – Ты, пожалуй, права, мы засиделись дома.

Я восторженно замерла, широко открыв глаза и боясь спугнуть свое счастье.

Неужели он хочет сходить с тобой куда-нибудь, неужели он готов приблизить тебя к себе еще на пару шагов. Это страшно, Аня.

Очень страшно. Потому что не знаешь, что повлияло на это решение.

– В эту пятницу у Димы юбилей, так что он собирает кое-кого.

Я не смогла сдержать игривой улыбки.

Я немного знала о его приятеле, видела пару раз, пару раз слышала от Ромы не совсем лестные комплименты. Зато я знала, что врачи чаще всего общаются с врачами из-за некоторой специфики профессии.

Не каждый может понять их черный, немного жестокий юмор. Чего только стоит замечание Ромы про катафалк, который я могу сама себе заказывать. Так он пошутил в нашу первую встречу, когда я отказывалась ложиться на аппендэктомию.

– Психиатры напополам с патологоанатомами? – поинтересовалась я. – Шутки о безумцах и их возможных, случайных смертях?

Рома засмеялся, откинув голову назад.

– Да, Птичка, ты все понимаешь.

Я растянула губы в самой искренней из улыбок. Тьма отступала. Его смех был лучшей наградой за остроумие. Его смех мог побороть тьму отчаяния. Наверное, потому что был столь же редким, как отсутствие пробок на дорогах столицы.

– А я впишусь? – все-таки осторожно уточнила я.

Лицо Ромы вмиг потемнело, а глаза приобрели тот замечательный оттенок начищенной хирургической стали. Так выражалось его желание, порой накрывавшее за считанные секунды.

Он задрал мой голубой пуховик и сжал задницу руками, а губами коснулся лба, очевидно, с трудом сдерживая желания впиться в губы.

– Хочется поиметь тебя за такую ерунду, но нужно иметь и совесть. Ты, Птичка, как произведение искусства. Будешь смотреться ох*ренно даже в операционной.

 

Я опустила глаза, смущаясь от такого чудесного комплимента, которые Рома бросал так редко и так к месту.

– Ну что, может все-таки вызовем такси? Нечего тебе по такой погоде пешком шляться.

– Конечно, – не стала я больше спорить и, прижавшись к двери, наблюдала, как он, прихрамывая, идет к телефону и открывает приложение «Яндекс такси». Довольно удобное.

– Через четыре минуты, красный ситроен три пять три, – раздался его голос, пока я ждала, прикрыв глаза. Они уже слипались.

Репетиция была не из легких, да и Рома нежностью не отличался. Сколько давал, столько и требовал.

– Спасибо. Я побегу тогда.

– Беги, – кивнул он, уже набирая чей-то номер, и доставая серые боксеры из светлого комода. – Я с утра в пятницу позвоню, – услышала я уже через дверь, прежде чем её захлопнуть.

Я спускалась по лестнице бегом, словно за мной мчалась свора собак, но ведь так и было. Их клыки терзали тело, когда я была рядом со Ромой, и шанса на спасение не было.

Только я могла вытащить себя из этой передряги. Проблема в том, что я не хотела спасаться. Не хотела жить без этих укусов, сносящих крышу, вдохновляющих и повергающих душу в ад.

Мой личный цербер, мой личный проводник в преисподнюю.

Мой сладкий Рома.

Сев в такси, я заметила, как Рома провожает меня взглядом, и это принесло новую порцию внутреннего восторга.

Он ведь заботливый, хоть и хочет показаться гадом. А как он ухаживал, когда я после аварии воспаление подхватила. Палату отдельную выделил, телефон купил, маму в любое время пропускал, а вот заведующую, напротив, выпроводил.

Я расслабленно откинулась на спинку сидения, проигнорировав заинтересованный взгляд водителя такси, явно не имеющего русского гражданства. Хотя, мне ли судить.

Не успела я смежить веки, как услышала привычный звук входящего сообщения.

Не от Ромы.

«Как потрахалась?».

Глава 2. Рома

Несмотря на то, что люди спешили с работы домой, город не готовился к отдыху и сну. Транспортные службы работали на полную катушку, вычищая улицы от налипшего снега, посыпая скользкие дорожки песком и настраивая сломанные светофоры.

Город напоминал человеческое тело, в котором, как по венам, текли микроорганизмы, микробы и вирусы. Каждый имел значение, но лишившись одного, организм ничего не почувствует. Совершенно.

Так и в город, даже если лишится одной инстанции, сначала и не заметит, но последствия могут быть катастрофическими. Люди же в этой схеме были скорее вирусами. Вроде бы и плохо, но совместно они создавали телу иммунитет. Один же ничего не решал по сути.

Я не хотел быть вирусом, я всегда хотел что-то значить. Может быть, даже войти в историю. Хотя же и сейчас я имел почти все, о чем мечтал. Собственное любимое дело, классная тачка, уважение, которого так долго добивался, и Анька.

Маленькая, невинная, такая податливая Анюта Синицына. Птичка, которую я посадил в клетку из собственных рук. Клетка была открыта, вот только она не хотела улетать.

Я медленно ехал по Ленина, осторожно вписываясь в повороты, сдерживая раздражение, если видел очередного идиота на дороге, не включившего вовремя поворотник или зазевавшегося на светофоре. И сколько бы я не думал о предстоящих исследованиях искусственных органов или операции, которая без меня не начнется, мысли против воли постоянно стекали не в ту вену.

Анна. Аня. Анька. Птичка. Она была в мозгах постоянно. Занозой сидела, вызывая болезненные нарывы. Это отвлекало, мешало, это было не вовремя.

Мстительная Марина уже дышала в спину и ждала промаха Акелы. Её власть в больнице была неоспорима, и по идее, она могла свернуть все, к чему я так долго шел, к херам отменить постройку лаборатории, надавить на мужа и весь совет директоров.

Но не делала этого. Пока. Она просто кружила надо мной, как ворона над кладбищем, приготовив гроб из собственной вагины, и наручников, которые так любила когда-то на меня цеплять.

Я свернул, наконец, на стоянку первой городской больницы, увидел выходящего из своего «пежо» Новикова. Все-таки французы отличные тачки ваяют. Не зря я сам уже много лет гоняю на «ситроене». Марки разные, а внутренности как у близнецов.

Новиков Дима махнул рукой и направился к багажнику. Любопытно. Отличный, кстати, приятель, не слишком назойливый. Правда, шутки плоские. Но в толпе врачей такие заходят на ура.

Психиатр по профессии и призванию вытащил из машины огромную картонную коробку с куклами, как я понял, по торчащим искусственным волосам.

– Друг, твои игры с резиновой Зиной лучше было оставить в тайне, – усмехнулся я, поздоровавшись за руку, которую он протянул, другой перехватывая короб.

– Ха-ха, – передразнил он и провел рукой по своим темным волосам, убирая их с лица. – Это, между прочим, для пациентов.

Кто же знал, что недавно назначенный глава отделения так заботится о подопечных.

– С какой свалки ты их приволок? – спросил я, взяв одну куклу в руку, темноволосую с фарфоровым лицом и стеклянными голубыми глазами. Хрень собачья! Даже здесь уже Анька видится. Ну, ведь точно, как она, даже вот балетная пачка.

Я резко убрал игрушку в коробку, словно боясь обжечь кожу или душу, если она имелась у хирургов. В чем я порой сомневался. Не каждый способен просто взять скальпель и разрезать кожу, не каждый был способен по нескольку часов хладнокровно рисковать чужой жизнью. Я мог.

Димон помолчал немного, вызвал тем самым еще большее недоумение. Он обычно трындит похлеще бабы. Анька вон и та молчит больше, наверное, глупой показаться боится.

Дима что-то тихо буркнул, и я различил фразу скорее по губам, чем расслышал.

– Мама с чердака достала.

Я уже открыл было рот, чтобы напомнить, что вообще-то в семье Новиковых один ребенок. И, если я помню последний поход в сауну, Дима-то как раз мальчик. Мужиком язык бы не повернулся его назвать. Впрочем, не член делает мужчину мужчиной.

Взглянув в его побледневшее лицо, я смолчал. Дерьмо.

Не дебил, все понял.

Все наши страхи, мечты, комплексы – все идет из детства. Часто болезненного и несчастливого. Каждый человек чем-то искалечен в душе: родителями или обстоятельствами, которые родители создавали. Но только выросшему ребенку потом решать, кем стать – маньяком, насилующим жертв в подворотнях или психиатром, копающимся, как в чужих головах, так и разбирающимся в своей.

Я, например, в детстве коллекционировал камни, вытачивал их до остроты лезвия и искал собак, чтобы посмотреть, что же у них внутри. Наверное, не стоит упоминать, что конечной целью были дразнившие меня уроды во дворе. Фамилия им, видите ли, моя не нравилась.

Сладенькие Тамара и Алексей – родители – быстро заметили психическое отклонение и сдали меня как раз одному такому веселому мозгоправу.

Я прекратил охоту, направив желание все знать в медицинское, вполне безопасное русло, но любовь и доверие родителей так не вернул.

Они просто на просто боялись, что однажды я вспорю брюхо им. Отец со временем принял меня, а вот мать. Всех благ ей, в общем.

– Даже не пошутишь? – резко повернул ко мне голову Новиков, пока мы ждали лифт.

– Не понимаю, о чем ты, – пожал я плечами. – Ну, достала твоя мать куклы твоей троюродной сестры когда-то у вас гостившей. Что такого?

Димон долго не отрывал от меня взгляда, пока двери лифта не открылись, и мы не вошли в кабину.

– Спасибо, – улыбка коснулась его округлого лица.

– Ерунда. Мы все покалечены родителями.

– Кстати, о родителях, – улыбка приятеля превратилась в оскал, и я знал, что он скажет. Рука в кулак сжалась неосознанно.

– Как там твой, – он сделал многозначительную паузу и приподнял бровь, – малыш.

Я не стал спрашивать, как он связал одно с другим, а просто резко прижал его к металлической стенке и взял за грудки.

– Она мне не дочь.

– И что, даже папочкой не называет? – совсем потерял страх, не иначе.

Очевидно, он считал эту шутку забавной, правда, когда голова столкнулась с твердой поверхностью лифта, глумливая харя стала извиняющейся.

– Не называет, – зашипел я и, рубанув по кнопкам лифта, сделал шаг на выход, пока этот идиот стонал и сползал на пол.

Я тяжело взглянул на медсестер, с любопытными улыбочками наблюдавших за нашей короткой перепалкой. Они, конечно, подобрались, увели взгляд, но я-то понимал, что уже спустя полчаса вся больница будет гудеть пчелиным роем. Обсуждать причины ссоры. А кто-то, наверняка, ухмыльнется, и не прерывая работы пошутит: «Милые бранятся, только тешатся».

– Ладно. Ладно! Погорячился, – крикнул вдогонку охамевший Новиков, тяжело поднимаясь. – В пятницу-то придешь?