Весы Великого Змея

Tekst
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Richard A. Knaak

DIABLO: THE SIN WAR. BOOK TWO. SCALES OF THE SERPENT

Печатается с разрешения компании Blizzard Entertainment International.

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Иллюстрация на переплете Глена Рэйна

Серия «Легенды Blizzard»

© 2021 by Blizzard Entertainment, Inc.

Все права защищены.

The Sin War Book Two. Scales of the Serpent, World of Warcraft, Diablo, StarCraft, Warcraft и Blizzard Entertainment являются товарными знаками и/или зарегистрированными товарными знаками компании Blizzard Entertainment в США и/или других странах.

Все прочие товарные знаки являются собственностью соответствующих владельцев.

* * *

Всем верным и весьма терпеливым поклонникам мира Санктуария



Пролог


…Второе пришествие нефалемов навечно изменило весь мир, но разительнее всего сущего изменился первый средь них, Ульдиссиан уль-Диомед. Не желавший себе ничего, кроме достойной и незатейливой жизни простого крестьянина, он был вынужден стать зачинателем массовых возмущений. Именно ему предстояло открыть людям часть правды о Санктуарии – так называли сей мир те, кто более всех прочих стремился завладеть им. Именно от него люди узнали об извечной войне меж ангелами и демонами в обличьях Собора Света и Церкви Трех.

Обнаружив в Ульдиссиане угрозу всем своим замыслам, и Собор, и Церковь пустили в ход все, чем располагали, дабы обманом превратить нефалема в послушную марионетку или же погубить. Мало того, обманутый тою, кого полагал возлюбленной, Ульдиссиан сделался опасен для себя самого, ибо, стремясь освободить род людской от ярма тех, кто считал себя законными повелителями человеческой расы, перестал замечать, что творится вокруг него.

Однако, чувствуя на утомленных плечах тяжесть судьбы всего Санктуария, Ульдиссиан не знал, что были и другие, кто бился с его врагами уже сотни лет, бился и не сдавался, сколь ни бесплодной, сколь ни безнадежной казалась борьба сия на протяжении многих веков.

Да, знать о них он не мог, и это, вполне возможно, было лишь к лучшему… ибо они, в свою очередь, не понимали, как поступить с ним – раскрыть ли навстречу объятия… или же уничтожить, согласившись в том с ангелами и демонами.

Из «Книг Калана»
том пятый, лист первый

Глава первая


Огромный город, именуемый Тораджей, горел…

Неизменно уступавшая великому Кеджану, что на востоке, и в великолепии, и в величине, Тораджа, однако ж, широко славилась неповторимыми достопримечательностями, доставлявшими немало радостей и самим горожанам, и странникам из далеких краев. Сразу же за северо-западными воротами города начинался просторный открытый рынок, где за сходную цену можно было купить либо продать любой товар из известных земель. Невдалеке от центра города находились украшенные множеством прекрасных статуй, разбитые несколько веков назад сады, где всякий желающий мог полюбоваться спиральными деревьями или легендарными фалоцветами – цветами сказочной красоты, каждый лепесток коих переливается более чем дюжиной различных ярких оттенков. Аромата этих цветов не сумел повторить еще ни один парфюмер. За садами высилась громада Арены Клитоса, под кровом которой устраивались Ниролийские Игры, привлекавшие заезжих зрителей даже из самой необъятной столицы.

Но в ту ужасную ночь все эти легендарные места, обычно битком набитые публикой, были пусты. Некое оживление наблюдалось лишь в одном-единственном месте, однако кое-какие следы его были видны за целую милю даже из чащи джунглей, окружавших стены Тораджи.

Тораджа пылала… а в самом центре пожарища высился храм Церкви Трех.

Отсветы пламени озаряли небо высоко над треугольной постройкой о трех башнях, самым большим храмом секты на свете, если не брать в счет главного храма невдалеке от Кеджана. Из окон фронтальной башни – той, что посвящена Мефису, одному из трех духов-покровителей Церкви – клубами валил черный дым. Исполинский красный круг, символ и ордена, и любви, считавшейся сферой влияния Мефиса, кренился книзу, и, отлитый из железа, угрожал тем, кто находился внизу, не меньше огня, пожиравшего опорные балки. Увы, постигшей храм участи зодчие, воздвигавшие здание, и представить себе не могли, а посему о дополнительных опорах не позаботились.

Но если башне Мефиса только грозила неминуемая беда, то с башней Диалона, что справа, самое худшее уже произошло. Баранья голова, символ целеустремленности, по-прежнему гордо висела на месте, но выше, над нею, постройка превратилась в развалины. Странно, однако окрестные улицы почти не пострадали от падающих обломков верхних этажей: большая часть каменной кладки и треснувших балок осталась грудой лежать наверху, точно башня каким-то образом обвалилась внутрь.

Возле ступеней бурлили огромные толпы народу. Толпившиеся у самого входа были облачены в лазоревые, золотые и черные одежды трех орденов. Среди них виднелись кирасы и капюшоны храмовых мироблюстителей, вооруженных мечами и пиками. Правоверные почитатели Троицы отражали штурм. Шедшие на приступ в первых рядах были одеты попросту, по-крестьянски, на манер обитателей верхних земель, что лежат далеко на северо-западе, за пределами необъятных джунглей. Бледностью кожи и облегающими нарядами те, кто увлекал за собой остальных, разительно отличались не только от служителей Церкви, по большей части смуглолицых, но и от основной массы атакующих храм, что уверенно теснили противника. Да, основные силы выступивших против Церкви Трех состояли из местных, из уроженцев самой Тораджи, о чем наглядно свидетельствовали свободные, складчатые, алые с пурпуром одежды и темные волосы, собранные в пучок на затылке.

Большая часть факелов, освещавших поле битвы, пылала над рядами штурмующих, однако в пожарах, пожиравших близлежащие городские кварталы, вероятнее всего виновны были отнюдь не они. Правду сказать, с чего начались пожары, никто толком не разглядел. Видели люди одно: поджог домов изначально был выгоден жрецам… и этого оказалось довольно, чтоб все их симпатии к Церкви Трех обернулись гневом. Гнев сей и решил дело, подвигнув Ульдиссиана к немедленному штурму храма. Прибыв в Тораджу и едва оправившись от изумления при виде такого множества людей, теснящихся в стенах одного поселения, он решил постепенно склонить горожан к мирному выдворению из города жрецов и их присных. Однако после этакого злодеяния, погубившего многие дюжины местных и даже часть его изначальных сторонников, в сердце бывшего крестьянина не осталось ни крупицы, ни крохи жалости.

«Я пришел в этот город, надеясь стать людям наставником, обратить их к истине, – с горечью думал Ульдиссиан, шагая к ступеням, – и вот к чему они нас принудили».

Толпа, даже не видя его, расступилась. Приближение Ульдиссиана чувствовал всякий, кого ни коснулась его сила – сила нефалема. Сообразив, что Ульдиссиан замышляет нечто новое, штурмующие ослабили натиск.

Постигшие храм разрушения учинил вовсе не он. То были плоды куда более примитивных стараний кое-кого из его самых рьяных сторонников, наподобие Рома. Один из вожаков партанцев, Ром также числился среди немногих самых способных Ульдиссиановых учеников. Парте выпало стать вторым после его родной деревни, Серама, поселением, узревшим чудо пробудившегося в Ульдиссиане дара. Не в пример серамцам, объявившим Диомедова сына злодеем и убийцей, партанцы восхитились его невероятными способностями и всей душой приняли его простые, но чистосердечные взгляды на жизнь.

Что бы ни утверждала молва, на пророка, идущего в священный бой, Ульдиссиан не походил ничуть. Не был он ни ангелоподобным нестареющим юношей наподобие Пророка, возглавлявшего Собор Света, секту-соперницу Церкви Трех, ни среброволосым, ко всем вокруг благосклонным старцем вроде Примаса, служители коего ныне ожидали Ульдиссианова гнева. Ульдиссиан уль-Диомед был рожден для стези землепашца. С квадратной челюстью, с грубыми чертами лица, в обрамлении короткой бороды, крепостью сложения он, благодаря жизни в нелегких трудах, превосходил многих, но более ничем примечательным на общем фоне не выделялся. Светло-желтые, песочного цвета, волосы его неопрятно топорщились на затылке: в хаосе этой ночи все старания привести себя в благопристойный вид пропали впустую. Одет Ульдиссиан был в простые коричневые штаны и рубаху, да изрядно поношенные сапоги. Оружия, кроме ножа за поясом, при нем не имелось. Сам по себе оружие куда более грозное, чем острейший на свете клинок, чем самые быстрые, самые верные стрелы, в ином вооружении Ульдиссиан не нуждался.

Даже отряд мироблюстителей, ринувшийся навстречу с верхних ступеней, был ему нипочем. Жрец Диалона, оставшийся позади, властно закричал, отдавая распоряжения. Особой ненависти к этому глупцу Ульдиссиан не питал. Он знал: жрец попросту изрекает приказы вышестоящего, затаившегося в самом сердце храмовых комнат. Тем не менее, и воинам, и жрецу в скором времени предстояло дорого заплатить за свою фанатичную верность гнусной секте.

Подпустив стражей почти на расстояние удара, Ульдиссиан без труда разметал весь отряд в разные стороны. Одних швырнуло (да с такой силой, что хрустнули кости) о колонны, венчавшие лестницу, другие же, долетев до самых бронзовых дверей, бесформенной грудой рухнули к порогу храма. Еще одни, отброшенные вбок, с грохотом попадали под ноги замершей в ожидании толпы, при виде этакой демонстрации силы вождя взорвавшейся ликующими криками.

 

Тут лучник, стоявший рядом со жрецом, спустил тетиву. Пожалуй, худшей идеи ему в голову прийти не могло. Ульдиссиан сдвинул брови, только этим и выразив всю жуть нахлынувших воспоминаний. В этот миг ему вспомнилось, как его друг, Ахилий, бросил вызов демону по имени Люцион, в обличье Примаса основавшему Церковь Трех, дабы, сея в сердцах человеческих порчу, обрести власть над каждым из рода людского. Особенно ярко, точно пережив все это заново, вспомнил Ульдиссиан стрелу, пущенную охотником, но волею демона обращенную против него самого и пронзившую горло Ахилия.

То же самое проделал Ульдиссиан со стрелой, направленной ныне в него. Описав дугу в воздухе, стрела без промедления помчалась вспять. Лицо лучника посерело от ужаса… однако целью оказался вовсе не он.

Прошив грудь жреца словно воздух, стрела полетела дальше, набрала скорость, достигла дверей, украшенных округлым символом Мефиса, а там, послушная воле Ульдиссиана, угодила в самый центр круга, в самое яблочко, и глубоко вонзилась в металл.

Произошло все это столь быстро, что тело жреца даже не дрогнуло. Теперь же в горле его забулькало, из раны и изо рта толчком выплеснулась кровь, черты лица обмякли… и человек в долгополых ризах, рухнув вперед, точно жуткая тряпичная кукла, кубарем покатился к подножию лестницы.

Охваченный ужасом, стрелок выронил лук, пал на колени и уставился на Ульдиссиана в ожидании неминуемой гибели.

Вокруг воцарилась гробовая тишина. Ульдиссиан твердым шагом подошел к стражнику. За спиной сломленного воина угрюмо перестраивались остальные защитники храма. Заливавшая мрамор кровь самых горячих из приверженцев Ульдиссиана свидетельствовала: мироблюстители полны решимости не допускать в храм никого из живых.

Закаменев лицом, Ульдиссиан опустил руку на плечо коленопреклоненного стража.

– Этого пощадить… для примера, – громче грома пророкотал Диомедов сын. – А остальные, – добавил он, опалив гневным взглядом прочих мироблюстителей, – пусть катятся в Преисподнюю, следом за своим Примасом.

Его слова ввергли вооруженных стражей в некоторое замешательство: о победе Ульдиссиана над Люционом им знать было неоткуда. Подобное Ульдиссиан замечал уже не впервые. Следовало полагать, вести о необъяснимом исчезновении Примаса отдаленных храмов еще не достигли. Очевидно, высшее жречество всеми силами скрывало от паствы случившуюся беду… однако Ульдиссиан позаботится о том, чтобы правда как можно скорее разлетелась по всему миру.

Впрочем, этим, из Тораджи, будет уже все равно. После сегодняшней ночи слова «Церковь Трех» для большинства горожан превратятся в проклятие… как, весьма вероятно, и его, Ульдиссианово, имя.

– Довольно вы пролили крови других людей, – продолжал он, не сводя глаз со жрецов и стражей, – теперь же сполна расплатитесь за нее собственной.

Один из мироблюстителей ахнул. Поперек его горла внезапно разверзлась рана, и из нее хлынула кровь. Мироблюститель зажал рану ладонью, но и ладонь тоже начала обильно кровоточить. Все тело воина покрылось рублеными ранами, точно под градом ударов незримых мечей, откуда тут же хлынула кровь.

Стоявшие рядом подались назад, но в следующий миг та же участь постигла еще одного, и другого, и третьего. Тела их покрылись похожими ранами, кровь заструилась даже из-под кирас, из-под шлемов, из-под капюшонов.

Наконец первый из стражей упал. Некогда чистый мрамор под ним украсился багровой лужей не меньше его головы. Следом за ним упал с ног еще один воин… а после и храмовые стражники, и жрецы начали падать замертво, точно скошенная трава. Раны их были во сто крат ужаснее тех, что сами они за многие годы нанесли и соотечественникам Ульдиссиана, и многим другим, погубленным ими в тайне от всех. Из тех, на кого пал недобрый взгляд Диомедова сына, не уцелел ни один.

Стоявшие среди защитников храма в прочих местах, жестокосердные мироблюстители разом утратили всякое самообладание. По одному, по двое, воины стали покидать строй, а жрецы, не меньше потрясенные неземным могуществом одинокого, ничем не примечательного на вид человека, даже не помышляли их останавливать.

При виде столь убедительного свидетельства полной победы толпа снова взревела, вновь устремилась вперед, захлестнула, смяла оставшихся мироблюстителей, не пощадив, как и велел Ульдиссиан, никого. Сын Диомеда шел сквозь кровавую битву, более озабоченный тем, что находилось за стенами храма. Мироблюстители и жрецы низших рангов не представляли собой ничего: истинная опасность поджидала его в самом сердце личных покоев высшего иерарха, подчинявшегося только Примасу и, таким образом, знавшего всю нечестивую правду касательно происхождения и предназначения Церкви Трех.

Теперь Ульдиссиану преградили путь три двери – баран Диалона, круг Мефиса и лист Балы вровень с лицом. В средней двери все еще подрагивала стрела, по его повелению пробившая навылет тело жреца. Этой-то дверью Ульдиссиан и решил воспользоваться, пусть даже заметил, что она заперта изнутри.

Дверь издала громкий жалобный скрип, дрогнула, вогнулась внутрь, будто вот-вот разлетится на куски, но вместо этого, наконец, сама собой распахнулась настежь, да с такой силой, что две петли выскочили из гнезд в камне, а створки косо повисли на остальных.

Позади Ульдиссиан чувствовал с полдюжины соратников, идущих за ним по пятам. Остановить их сейчас не удалось бы не только мироблюстителям, но даже ему. Все они помышляли лишь об одном – все они жаждали мщения.

Подумав об этом, Ульдиссиан забеспокоился. Причины их гнева он вполне понимал. Чуть более двух недель назад, он, его брат Мендельн, их общая подруга Серентия и партанцы вошли в Тораджу усталыми путниками, в благоговейном восторге глазевшими на все вокруг. Ульдиссиан шел сюда с намерением мирно раскрыть тайну дара всем, кто пожелает к нему приобщиться, но Церковь Трех сразу же всполошилась, как будто в самом сердце ее вдруг появился целый выводок ядовитых гадюк.

Через два дня после того, как на рынке вокруг Ульдиссиана начали толпами собираться люди, в большинстве своем просто желавшие послушать его рассказ, за ними явился отряд тораджской стражи, дабы силой прогнать из города его приверженцев, а самого бывшего крестьянина уволочь неведомо куда, под арест. Никаких объяснений их не удостоили, однако всем тут же сделалось ясно: приказы исходят непосредственно из городского храма.

До этой минуты Ульдиссиан полагал, что в Торадже все выйдет точно так же, как в Парте. Хотя, возможно, сходства меж ними было больше, чем ему показалось вначале: разве Церковь Трех не нанесла ему удар и там? По приказанию верховного жреца Мефиса, жестокосердного Малика, его друзей зверски убили, а сам Ульдиссиан едва избежал участи беспомощного пленника.

Пронзительный вопль за спиной вмиг положил раздумьям конец. Сын Диомеда вихрем развернулся назад.

Двое его сторонников распростерлись на каменных плитах пола мертвыми, а еще трое получили серьезные раны. Из шей их, из груди, из прочих мест тела торчали металлические звездочки. Убитые оказались партанцами, и новые потери среди тех, кто по собственной воле последовал за отнюдь не желавшим того Ульдиссианом в далекие джунгли, потрясли его до глубины души.

Гневно взмахнув рукой, он отправил вперед, через зал, волну воздуха – и как раз вовремя. Новый рой металлических звезд, очевидно, выпущенных каким-то потайным, спрятанным в стене механизмом, замер в полете на полпути. Послушная воле Ульдиссиана, большая часть смертоносных снарядов зазвенела об пол, не причинив никому никакого вреда, но несколько штук он вогнал назад, в гнезда, дабы предотвратить новые залпы, а покончив с этим, поспешил к раненым.

Трое смертельно раненных оказались тораджанами. С одним из них Ульдиссиан был прекрасно знаком. Именно он, Джезран Рашин, темнокожий юноша, единственный сын состоятельного купца, проживавшего неподалеку, подошел к бледнолицему чужеземцу, державшему речь на площади, первым. Причин слушать Ульдиссиана с охотой у него не было никаких, ибо жил Джезран в достатке, нужды ни в чем не испытывая. Однако он слушал, и слушал внимательно. А когда Ульдиссиан предложил поделиться собственным даром с любым тораджанином, кто ни захочет, вперед немедля шагнул не кто иной, как Джезран.

Умирающий юноша поднял взгляд на подошедшего. Белки его глаз, подобно белкам глаз всех тораджан, казались Ульдиссиану небывало, сказочно яркими. Конечно, он понимал: это всего лишь из-за смуглости кожи, но все-таки зрелище завораживало.

Джезран вымученно улыбнулся, открыл рот… и умер. Понимая, что раненого юношу не смог бы спасти даже он, Ульдиссиан выругался.

Однако с остальными дело вполне могло обстоять иначе. Вспомнив об этом, старший из сыновей Диомеда бережно опустил голову Джезрана на пол, повернулся ко второй жертве и немедля коснулся ладонью лба тораджанина.

Раненый ахнул. Острые звезды с жутким чмоканьем повыскакивали из ран… тут же и затянувшихся. Тораджанин расплылся в благодарной улыбке.

То же самое Ульдиссиан проделал и с третьей из раненых, женщиной, а после с горечью оглянулся на тело Джезрана. «Да, двое живы, но он-то мертв. Вот какова цена твоему хваленому дару…»

– Он на тебя не в обиде, – сказал Мендельн, подошедший сзади. Даже сейчас, среди боя, голос брата звучал совершенно спокойно. – И теперь понимает все сущее куда лучше любого из нас.

Не столь крепкий сложением, Мендельн всю жизнь превосходил старшего брата в учености. От Ульдиссиана он принял то же прикосновение, что и прочие новообращенные, но с Мендельном почему-то происходило нечто совершенно иное. Силы, подобной собственной, Ульдиссиан в единственном уцелевшем члене семьи не чувствовал. Вместо этого в Мендельне росла, набирала силу какая-то тень, однако счесть ее порождением некоего зла Ульдиссиан не мог.

Впрочем, порождением чего-либо доброго – тоже.

– Я понимаю одно, – прорычал Ульдиссиан, глядя в живые, черные глаза брата, – и он, и многие другие мертвы… но чьей вины в этом больше, моей или Церкви Трех, наверное, не пойму никогда.

– Я говорил не об этом…

Однако больше Мендельн не сказал ничего. Обогнув облаченного в черное брата, Ульдиссиан двинулся дальше, в глубину храма. Остальные последовали за ним, уступив Мендельну путь в точности так же, как предводителю. Вот только в случае Мендельна причиной тому являлось не только почтение к его положению, но и нежелание приближаться к болезненно-бледному юноше. Странность, инакость младшего из Диомедовых сыновей чувствовали даже не испытавшие прикосновения.

– Дар я вам показал, – напомнил Ульдиссиан шедшим сзади, между делом мысленно нащупывая опасности, таящиеся впереди. – Не забывайте же к нему прибегать. Он – ваша жизнь. Он – это вы, вы сами.

И в этот миг он почувствовал их приближение. По спине пробежал холодок. Только бы люди прислушались к его словам… не то еще многих вот-вот постигнет ужасная смерть.

С этой мыслью Ульдиссиан вновь развернулся вперед. Огромный зал, где все они находились, служил местом общего сбора приверженцев всех трех орденов перед началом проповедей. Двери, ведущие в орденские залы, стерегли огромные изваяния духов-покровителей Церкви Трех, неземных созданий в длинных, просторных одеждах, с едва различимыми чертами лиц. Слева стоял Бала, державший в руках чудесный молот и мешок, в коем хранились семена всего живого на свете. Диалон – тот, что справа – прижимал к груди Скрижали Закона.

Ну, а посреди них стоял Мефис… ну да, как же без Мефиса… не державший в руках ничего, но сложивший ладони чашей, точно готовясь бережно принять от матери новорожденного.

Новорожденного младенца… обреченного на заклание, как всякий раз воображал себе Ульдиссиан. Живо представив себе сию картину, он вскинул руку, останавливая остальных, и тут все три двери распахнулись настежь, открывая путь в зал жутким, звероподобным воинам в черной, как смоль, броне. С кровожадным рыком, высоко вскинув оружие над головой, они устремились вперед. Пусть даже намного уступая атакующим в численности, силу враги собою являли весьма и весьма устрашающую, особенно для Ульдиссиана, знавшего их лучше остальных. С первого же взгляда было ясно: под черными латами вовсе не бренная плоть – скорее, некая адская тварь, и тварь ту давным-давно заждалась могила. Почувствовав смятение в рядах соратников, Ульдиссиан понял: он должен показать им, что морлу – враг, конечно, грозный, однако отнюдь не несокрушимый.

Но прежде чем он успел нанести удар, перед глазами вспыхнул яркий, слепящий свет. Вскрикнув, Ульдиссиан покачнулся и налетел спиной на идущего следом. Опять, опять он, переживая за остальных, переоценил свои способности! Переоценил… а ведь должен был ожидать, что у жрецов найдется в запасе какая-нибудь уловка, которую они пустят в ход одновременно с этой новой атакой.

 

Чьи-то руки рванули Ульдиссиана в сторону в тот самый миг, как в правый бок его врезалось могучее тело латного воина. Закружившись волчком, Ульдиссиан рухнул на пол.

Пока он безуспешно пытался проморгаться, повсюду вокруг зазвучали жуткие вопли. Ужасающий хруст ломающихся костей снова вогнал его в дрожь. Услышав утробный хохот, сын Диомеда узнал демонический голос морлу, упивающегося учиненной резней.

Обнаружить в Торадже хоть одного из этих дьявольских слуг Церкви Трех Ульдиссиан вовсе не ожидал. Он полагал, будто большая часть их братии не покидает стен огромного храма невдалеке от столицы, а те, что сопровождали Малика, были посланы с ним в виде исключения, из-за особого интереса Примаса к его, Ульдиссиановой, особе. Что же получается? Если в каждом из храмов имеется по отряду морлу, ничего хорошего это не предвещает. Это значит, морлу на свете куда больше, чем он себе представлял…

В глазах начало проясняться. Ускорить сие Ульдиссиан почему-то не смог, и оттого пришел в ярость: слишком, слишком уж медленно к нему возвращалось зрение.

Первым, что он сумел разглядеть – и немедля заслонившим собою все остальное, – оказался морлу, бросившийся на него.

Двигался массивный латник с необычайным проворством. Схватив Ульдиссиана за шиворот, он поднял жертву на уровень глаз.

Разумеется, на самом деле глаза морлу представляли собой всего-навсего бездонные черные впадины, однако Ульдиссиан ни минуты не сомневался, что видят они куда лучше очей любого смертного. Во время ожесточенной борьбы в доме мастера Итона он всякого насмотрелся и теперь прекрасно понимал, сколь недобрые, сколь могучие силы движут воинами в угольно-черных шлемах.

– Ты… тот самый, – прохрипел нападавший. Голос его никак не мог бы сойти за голос живого. – Тот самый

Собравшись с духом, Ульдиссиан сосредоточился… но тут перед его глазами снова вспыхнул ярчайший свет, и снова сын Диомеда оказался полностью ослеплен.

Морлу захохотал громче прежнего, и вдруг, странно крякнув, выпустил ничего не видящего Ульдиссиана, который упал и едва не раскроил череп об каменный пол.

Встряхнув головой, Ульдиссиан обратил все силы на то, чтоб обрести зрение. Когда в глазах вновь прояснилось, взору его предстала… Серентия, сжимающая копье, которым она пронзила морлу, точно тот не был закован в латы и не весил ни унции. Копье в ее руках мерцало серебром, черные волосы реяли в воздухе, словно живые, неизменно ясные голубые глаза полыхали огнем непоколебимой решимости, обычно белые щеки раскраснелись, на алых губах играла улыбка, исполненная мрачного удовлетворения. Ульдиссиан не сомневался: глубже и глубже вонзая копье в брюхо судорожно корчащегося латника, она вспоминает гибель Ахилия. Многие годы искавшая благосклонности Ульдиссиана, она полюбила Ахилия перед самой его смертью… и, стоило вспомнить об этом, Ульдиссиану вновь сделалось невыразимо совестно.

Принявшая дар Ульдиссиана одной из первых, Серентия уже освоилась с ним не в пример лучше большинства. Опять же, Ульдиссиан понимал, что эти способности прямо связаны с ее горем, но таким успехом с ее стороны был просто ошеломлен.

Алчущая ухмылка на вражьем лице уступила место чему-то, граничащему со страхом. Морлу отчаянно тянул к Серентии руки, но длина копья позволяла ей держать противника на расстоянии.

В эту минуту она походила на кого угодно, только не на дочь деревенского торговца. Простую полотняную блузу и юбку Серентия сменила на свободные, цветастые одежды тораджанок. В самом деле, благодаря длинным, лоснящимся волосам цвета воронова крыла, она выглядела так, будто в ее жилах течет некая толика тораджанской крови. Подол платья значительно расширялся книзу, а вместо сапог Серентия обувалась в ременные сандалии, более привычные для местных жителей.

Огромный морлу неудержимо затрясся всем телом, начал сжиматься, скукоживаться. Не прошло и секунды, как он сделался еще больше похож на заждавшийся погребения труп: теперь его кости облекала лишь бледная морщинистая кожа, однако Серентия высвобождать копье не спешила. Лицо девушки озарилось внушающим страх азартом…

На сердце стало тревожно: страшно подумать, куда могла завести ее подобная ярость.

– Серри! – окликнул ее Ульдиссиан, воспользовавшись детским, уменьшительным именем, которому перестал отдавать предпочтение лишь недавно.

Голос его пробился сквозь грохот и лязг… и сквозь пелену ее гнева. Оглянувшись на Ульдиссиана, Серентия вздрогнула и вновь перевела взгляд на морлу. По щеке ее скатилась непрошеная слеза – слеза по Ахилию.

Стоило ей потянуть древко на себя, копье с легкостью выскользнуло из тела противника. Закованный в латы злодей рухнул на пол, точно марионетка, внезапно лишившаяся нитей. Кости и части доспехов покатились по мраморным плитам во все стороны.

В устремленном на Ульдиссиана взгляде Серентии чувствовались облегчение и благодарность. Ни слова более не говоря, Ульдиссиан понимающе кивнул ей, поднялся и оглядел остальных.

Как он и опасался, засада стоила наступавшим новых потерь. Да, многие из распростертых по полу тел были телами морлу, но и тораджан с партанцами погибло немало. Среди последних Ульдиссиан углядел партанку, оказавшуюся рядом в тот день, когда он (невдалеке от той самой главной площади Парты, где впервые выступил с проповедью) исцелил сухорукого от рождения мальчика. Это заставило с горечью на сердце вспомнить и паренька, и его мать, Барту – ведь оба они погибли, когда горожане, защищая его, вышли на бой с Люционом. Мальчику не посчастливилось оказаться в числе полудюжины случайных жертв демона, а Барта – твердокаменная, непоколебимая Барта – вскоре после этого умерла от разрыва сердца.

«Сколько крови, – подумал Ульдиссиан. – Сколько пролито крови… и все – из-за меня… из-за их веры в то, что я принес им…»

Но тут в зале воцарилась тишина, и Ульдиссиан понял: бой вновь, пусть и на время, окончен. Морлу не столь уж значительно проредили ряды наступавших, нет – это звероподобные твари Люциона оказались истреблены без остатка. Конечно, жизней они погубили немало, отнюдь немало, однако морлу пало значительно больше.

Это само по себе было чудом, но, что гораздо важнее, остальные последовали примеру Ульдиссиана с Серентией! Покончить с морлу им помогло не только оружие, но и тот же дар, что пустил в ход Ульдиссиан, пусть даже примененный не столь целенаправленно. Один из вражеских воинов был рассечен надвое в поясе, причем на удивление аккуратно: сложи половинки вместе – того и гляди, оживет. Мертвое тело другого безжизненно покачивалось в вышине, свисая с протянутых вперед рук Мефиса. Многие дюжины прочих лежали там и сям, изувеченные на самый разный манер… и, поражаясь увиденному, Ульдиссиан, невзирая на собственные потери, надеялся, что эта победа воодушевит уцелевших товарищей.

Еще раз оглядев убитых, сын Диомеда сглотнул подступивший к горлу комок. Треугольные плиты пола были во многих местах запятнаны черной желчью… или что там еще заменяло морлу кровь, однако с этой мерзкой слизью смешались бесценные жизненные соки тех, кто оказался недостаточно расторопен, либо не вовремя усомнился в собственном даре. Скорбя о каждом, Ульдиссиан снова проклял судьбу за то, что при всем своем хваленом могуществе не сможет их воскресить.

Все это, в силу причин, неведомых ему самому, заставило вновь оглядеться в поисках Мендельна.

Брата Ульдиссиан обнаружил склонившимся не над убитым товарищем, но над двумя из морлу, тела коих отчего-то переплелись одно с другим. При виде этакой изобретательности сын Диомеда приподнял бровь и призадумался, гадая, кому из приверженцев удалось проделать подобную штуку.

Мендельн, отвлекшись от морлу, поднял взгляд на него. Как правило безмятежное, лицо брата сделалось заметно мрачнее обычного.

– Это еще не конец, – без всякой в том надобности объявил он, однако следующие его слова встревожили старшего из сыновей Диомеда до глубины души. – Ульдиссиан… здесь демоны.

Едва услышав это, Ульдиссиан тоже почуял демонов, причем где-то поблизости. Прежде сей ужасающий факт от него заслоняла скверна морлу… также созданий по сути своей демонических, хоть и из бренной плоти.

Однако теперь Ульдиссиан чувствовал, где их искать… а еще чуял: они поджидают его.

Иметь дело с демонами, кроме Люциона, ему уже доводилось, да только ни один из прочих столь же опасным, как сам Примас, не оказался. И все-таки эти, новые, ждали слишком уж терпеливо – нелегкое дело для всякого демона, кроме самых коварных, что наводило на определенные подозрения. Эти демоны знали, кто он таков, знали, каким он стал…