Мёртвое озеро

Tekst
340
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Мёртвое озеро
Мёртвое озеро
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 32,68  26,14 
Мёртвое озеро
Audio
Мёртвое озеро
Audiobook
Czyta Марго Завизион
17,64 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Конечно, – отвечаю я и выхожу на крыльцо, потому что вижу – он хочет обсудить это наедине.

– Ходят слухи, что в этом доме есть комната-убежище, – произносит полицейский. – Это правда?

– Да.

– Вы… э-э… бывали там?

– Нам пришлось вызвать слесаря, чтобы вскрыть ее. Внутри ничего не было, только бутылки из-под воды.

– Ха. Я всегда считал, что если эта комната вообще существует, кто-то что-то там складирует… Ну что ж. – Он указывает в сторону стойки, где оставил свою карточку. – Если что-то будет нужно, позвоните мне.

Он уходит, не задавая больше никаких вопросов.

Когда я закрываю дверь, снова включаю сигнализацию и иду к дивану, внутри у меня что-то стягивается в плотный жгучий узел. От того, что в моем доме побывал посторонний мужчина, мне не по себе. Это напоминает мне о тех вечерах, которые я проводила, сидя на диване вместе с детьми. Вместе с Мэлом. С той тварью, которая маскировалась под Мэла. Я не разглядела эту тварь сквозь маску. Ну да, он мог быть холодным, равнодушным или сердитым, но у любого человека в мире есть изъяны.

То, чем был Мэл на самом деле, было… иным. Или не было? Узнаю ли я это когда-нибудь?

– Мама, – говорит Ланни, – у Коннора, кажется, температура. Проверь-ка.

– И меня тошнит, – добавляет Коннор. – Я сейчас блевану.

– Тихо, – говорю я, опускаясь на диван между ними. Протягиваю руку за пультом, потом поворачиваюсь и смотрю на сына. – Коннор, насчет телефона…

Он собирается, словно готовясь принять удар, и открывает было рот, чтобы извиниться. Я кладу ладонь поверх его руки и крепко зажатого в ней телефона – как будто мобильник может удрать.

– Мы все совершаем ошибки. Это нормально, – говорю я сыну, глядя ему прямо в глаза, дабы убедиться, что он поймет: мои слова искренни. – Прошу прощения, что была в последнее время такой кошмарной матерью. Для вас обоих. Мне жаль, что я так всполошилась из-за сигнализации. Вы не должны ходить по собственному дому на цыпочках, боясь, что я могу разозлиться на вас. Мне ужасно жаль, солнышко.

Коннор не знает, что на это ответить. Он беспомощно смотрит на Ланни, которая подается вперед, убирая с лица крашеные волосы и заправляя их за ухо.

– Мы знаем, почему ты все время так напрягаешься, – обращается она ко мне, и Коннор, похоже, успокаивается, понимая, что она говорит и за него тоже. – Мам, я видела это письмо. У тебя есть полное право быть параноиком.

Должно быть, она рассказала брату о том письме, поскольку тот ничего не спрашивает и даже не проявляет любопытства. Повинуясь внутреннему побуждению, я беру дочь за руку. Я люблю этих детей. Я люблю их так сильно, что у меня перехватывает дыхание, меня буквально расплющивает в плоский блин, – но одновременно я чувствую себя невесомой, готовой взлететь.

– Я люблю вас обоих, – говорю я.

Коннор усаживается поудобнее и тянется за пультом от телевизора.

– Мы знаем, – отзывается он. – Нечего тут разводить единорогов, блюющих радугой.

Я поневоле смеюсь. Он нажимает кнопку воспроизведения, и мы снова погружаемся в сюжет фантастического фильма. Нам тепло и уютно вместе, и я вспоминаю то время, когда они были настолько маленькими, что я могла качать Коннора на руках, пока Ланни возилась и играла рядом со мной. Я тоскую по этим славным моментам, но в то же время они мучают меня. Это было когда-то в Уичито, в доме, который я считала безопасным.

Пока я играла в счастливый семейный вечер, Мэл часто отсутствовал. Он был в гараже. Работал над своими проектами. Время от времени он действительно занимался столярным делом: как-то сделал стол, кресло, книжную полку, несколько игрушек для детей…

Но в остальное время, запершись в своей мастерской, он выпускал на волю монстра – в то время как мы сидели всего в десяти футах оттуда, увлекшись происходящими на экране чудесами или азартно сражаясь в настольную игру. Он прибирался в мастерской, выходил оттуда с улыбкой, и я не видела, что живет у него внутри. Я даже не гадала о том, что он там делает. Это казалось просто его безвредным увлечением, хобби. Ему всегда нужно было какое-то время побыть одному, и я позволяла ему это. Он сказал, что запер внешнюю дверь на замок, потому что у него в мастерской лежат ценные инструменты.

И я проглотила каждое слово этой лжи. Жизнь с Мэлом была сплошной ложью, всегда была ложью, и неважно, какой теплой и уютной она казалась.

Нет, то, что есть сейчас, лучше. Лучше, чем когда бы то ни было прежде. Мои умные, сообразительные дети, именно такие, какие они есть. Наш дом, который мы воссоздали собственными руками. Наши новые, возрожденные жизни.

Ностальгия – это для обычных людей.

И как бы мы ни притворялись, как бы убедительно ни старались играть свои роли, мы больше никогда снова не будем обычными людьми.

Я наливаю себе стакан виски и выхожу из дома.

* * *

Именно здесь Коннор находит меня полчаса спустя. Я люблю тихий плеск озерной ряби, лунную дорожку на воде, яркие колючие огоньки звезд над головой. Мягкий ветерок раскачивает сосны, шелестит в их кронах. Виски – отличное дополнение ко всему этому, как память о солнечном свете и дымке костра. Я люблю заканчивать день таким образом, когда у меня есть такая возможность.

Коннор, все еще одетый в школьные брюки и футболку, усаживается в другое кресло, стоящее на крыльце, и несколько минут сидит молча, потом говорит:

– Мама, я не терял свой телефон.

Я в изумлении поворачиваюсь к нему. Виски плещется в стакане, и я отставляю его.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что я его не терял. Его кое-кто взял.

– Ты знаешь, кто это был?

– Да, – отвечает он. – Я думаю, его взял Кайл.

– Кайл?..

– Грэм, – поясняет он. – Сын офицера Грэма. Тот, что повыше, ну, ты видела, да? Ему тринадцать лет.

– Солнышко, если ты выронил телефон из кармана рюкзака, то в этом нет ничего страшного. Это просто случайность. Обещаю, я не буду ругать тебя за это, понимаешь? Не надо обвинять кого-то другого только потому, что…

– Ты не слушаешь, мам! – сердито произносит он. – Я его не терял.

– Если Кайл украл его, то зачем вернул обратно?

Коннор пожимает плечами. Вид у него бледный и напряженный, он выглядит старше своих лет.

– Может быть, он не смог его разблокировать. А может, его батя застукал его с этим телефоном. Не знаю… – Он медлит в нерешительности. – А может быть, он добыл оттуда все, что ему было нужно. Например, номер Ланни. Он спрашивал меня о ней.

Это, конечно же, совершенно нормально. Мальчик-подросток спрашивает о девушке примерно своего возраста. Может быть, я неправильно истолковала дружелюбие Ланни по отношению к офицеру Грэму. Может быть, я проглядела неожиданную влюбленность. Может быть, она просто хотела познакомиться с его сыном. «Не самый худший выбор», – думаю я. Но что, если он действительно украл телефон Коннора? Разве можно сказать, что это в порядке вещей?

– Ты мог ошибиться, малыш, – говорю я. – Не во всем следует видеть угрозу или заговор. С нами все хорошо. И будет хорошо.

Коннор хочет сказать мне еще что-то, я вижу это по его позе и движениям. Но он боится, что я рассержусь на него. Мне больно, что я породила в нем страх перед тем, чтобы рассказать мне что-то.

– Коннор, сынок, что тебя тревожит?

– Я… – Он прикусывает губу. – Ничего, мам. Ничего. – Мой сын обеспокоен. Я создала для него мир, в котором теория заговора – первое, что приходит на ум. – Ничего, если я просто… буду держаться подальше от них? От Кайла и его брата?

– Конечно, если ты так хочешь. Просто будь со всеми вежлив, хорошо?

Он кивает, и спустя секунду я снова беру стакан с виски. Коннор смотрит на озеро.

– Мне вообще не нужны друзья.

Он слишком юн, чтобы говорить так. Слишком юн даже для того, чтобы думать так. Я хочу сказать ему, что он может завести столько друзей, сколько захочет, что мир – безопасное место и никто больше никогда не причинит ему боли, что его жизнь будет полна радости и чудес.

И я не могу сказать ему это, потому что это неправда. Это может быть правдой для других людей. Но не для нас.

Вместо этого я допиваю виски, и мы уходим в дом. Я включаю сигнализацию и, когда Коннор ложится спать, выкладываю все свое оружие на кухонном столе. Достаю набор для чистки и смазки и удостоверяюсь, что я готова ко всему. Чистка пистолетов успокаивает – так же, как упражнения в стрельбе. Мне кажется, что в эти моменты все снова становится так, как должно быть.

Мне нужно быть готовой – просто на всякий случай.

* * *

Остаток того срока, на который Ланни отстранена от посещения школы, она занимается тем, что делает домашнее задание, читает, слушает громкую музыку в наушниках и даже дважды выходит со мной на пробежку. Она делает это добровольно, хотя к финалу пробежки клянется, что никогда больше не будет бегать вообще.

По субботам мы звоним моей матери. Это семейный ритуал – мы все трое собираемся возле моего сменного телефона. В него встроено приложение, которое генерирует произвольный IP-номер для голосовой связи, так что, если даже кто-то поднимет список звонков моей матери, этот номер не приведет его к нам.

Я страшусь суббот, но знаю, что этот ритуал важен для моих детей.

– Алло? – Спокойный, слегка хрипловатый голос матери напоминает мне о том, что она не молодеет. Мне она всегда представляется такой, какой была во времена моей юности…

Здоровая, сильная, загорелая, стройная от постоянного плавания и гребли на лодке. Сейчас, покинув Мэн, она живет в Ньюпорте на Род-Айленде. Ей пришлось переехать перед тем, как меня судили, и еще два раза после этого, но в конце концов ее оставили в покое. Помогает этому и то, что в Ньюпорте придерживаются типичной для Новой Англии позиции «не мое дело».

– Привет, мам, – говорю я, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. – Как ты?

 

– Я в порядке, милая, – отвечает она. Мать никогда не называет меня по имени. В шестьдесят пять лет ей пришлось научиться осмотрительности в разговорах с собственной дочерью. – Очень рада услышать твой голос, дорогая. У вас всё в порядке?

Она не спрашивает, где мы, она не знает и никогда не знала этого.

– Да, мы в порядке, – заверяю я ее. – Я люблю тебя, мама.

– А я – тебя, милая.

Я спрашиваю ее, как ей живется там, и она с наигранным энтузиазмом рассказывает о ресторанах, магазинах и красивых пейзажах. О том, что у нее новое хобби – скрапбукинг, хотя я понятия не имею, что она может использовать в качестве материала. Распечатки статей о моем бывшем муже-чудовище? О моем суде? О моем оправдании? Но ничуть не лучше, если она отметет все это, оставив только мои фотографии до свадьбы, снимки моих детей – без какой-либо связи с нашей жизнью.

Я гадаю, какого рода декоративные элементы могут поставлять фирмы в качестве украшения альбомов для скрапбукинга со статьями о серийных убийцах.

Ланни подается вперед, чтобы радостным голосом заявить:

– Привет, бабушка!

И когда моя мать отвечает, я слышу, как меняется ее голос.

Подлинное тепло. Подлинная любовь. Подлинная привязанность. И все это – минуя одно поколение… по крайней мере, минуя меня. Ланни любит свою бабушку, как и Коннор. Они помнят те мрачные, страшные дни после Происшествия, когда я сидела в тюрьме и единственным светом в мире для них оставалась моя мать, явившаяся к ним, словно ангел-спаситель. Она увезла их туда, где жизнь была нормальной – по крайней мере некоторое время. Она защищала их, точно львица, отгоняя репортеров, зевак и мстителей резкими словами и захлопнутой перед их носом дверью.

Я в долгу перед ней за это.

Я едва успеваю расслышать ее вопрос:

– Дети, а что вы сейчас изучаете в школе?

Этот вопрос кажется безопасным, и он вполне мог бы быть таковым, но когда Коннор уже открывает рот, чтобы ответить, я вспоминаю, что в числе прочего он изучает историю Теннесси, и быстро вклиниваюсь в разговор:

– Они учатся хорошо.

Мать вздыхает, и я слышу в ее вздохе раздражение. Она ненавидит это. Ненавидит всю эту… расплывчатость.

– А что насчет тебя, дорогая? Ты обзавелась каким-нибудь новым хобби?

– Честно говоря, нет.

Мы не заходим в разговорах дальше таких фраз. Мы с ней никогда не были близки, даже когда я была маленькой. Я знаю, что она любит меня, а я люблю ее, но между нами нет той привязанности, которую я вижу у других людей. В других семьях. Между нами существует некоего рода вежливая дистанция, как если б мы изначально были посторонними людьми, которые просто случайно оказались связаны жизненными обстоятельствами. Это странно.

Но, несмотря на это, я в неоплатном долгу перед ней. Она не обязана была брать к себе моих детей почти на год, пока следствие пыталось доказать мою вину. Меня называли Маленькой Помощницей Мэлвина, и предположение о моем соучастии в преступлениях Мэла основывалось лишь на показаниях одной мстительной сплетницы-соседки, которая жаждала внимания. Она утверждала, будто однажды вечером видела, как я помогала Мэлу перенести одну из жертв из машины в гараж.

Я никогда этого не делала. И никогда не сделала бы. Я ничего не знала о делах мужа, но с ужасом и яростью понимала, что никто, абсолютно никто не верит в это. Даже моя собственная мать. Быть может, эта непреодолимая пропасть между нами возникла в тот момент, когда она, с невыразимым отвращением и ужасом на лице, спросила меня: «Дорогая, ты сделала это? Он заставил тебя это сделать?»

Она не пыталась сказать, что это ложь, не отрицала того, что я способна на подобную жестокость. Она лишь пыталась отыскать причину для этого, и понять подобное отношение было трудно – и тогда, и теперь. Быть может, из-за того, что во времена моего детства мы с ней не были близки друг другу, она так легко и поверила в худшее – потому что чувствовала: она никогда не знала меня по-настоящему.

Я никогда и ни за что не поступлю так со своими детьми. Я буду защищать их всеми силами. Они не виноваты в том, что происходит.

Моя мать всегда винила меня. В какой-то момент она сказала мне: «Что ж, ты сама хотела выйти замуж за этого человека».

Причина, по которой сетевые «тролли» так яростно травят меня, – они действительно верят, что я виновата. Я – жестокая, безжалостная убийца, которая сумела ускользнуть от правосудия, и теперь они – единственные, кто может свершить кару.

До какой-то степени я это понимаю. Мэл вскружил мне голову своими романтическими поступками. Он водил меня ужинать в великолепные рестораны. Покупал мне букеты роз. Всегда открывал передо мной двери. Посылал мне письма и открытки с признаниями в любви. Я действительно любила его – или, по крайней мере, думала, что любила. Предложение руки и сердца было восхитительным. Свадьба прошла идеально, точно в сказке. Через несколько месяцев я забеременела Лили, и мне казалось, что я самая счастливая в мире женщина, чей муж зарабатывает достаточно, чтобы она могла оставаться дома и растить своих детей в любви и заботе.

А потом, постепенно, в его жизни появилось хобби.

Мастерская Мэла началась с малого: с верстака в гараже. Потом инструментов стало больше, им понадобилось больше пространства, и так до тех пор, пока места перестало хватать даже для одной машины, не говоря уже о двух. И тогда он построил навес и получил весь гараж в свое распоряжение. Мне это не нравилось, особенно зимой, но к тому времени Мэл уже снял гаражные ворота и заложил проем кирпичом, встроив в эту стену дверь, которую всегда закрывал на засов и висячий замок. Дорогие инструменты.

Я никогда не замечала ничего странного, не считая одного раза. Должно быть, это было после смерти его предпоследней жертвы – Мэл сказал мне, что в мастерскую с чердака пробрался енот и умер там в углу и что понадобится некоторое время, чтобы избавиться от запаха. Мэл тогда купил побольше моющих средств, особенно с хлоркой.

Я верила каждому его слову. А с чего бы мне было не верить?

Но я по-прежнему думаю, что должна была догадаться, и поэтому понимаю, откуда берется яростная настойчивость «троллей».

Моя мать говорит что-то – судя по тону, обращенное непосредственно ко мне. Я открываю глаза и переспрашиваю:

– Что, извини?

– Я спрашиваю – ты удостоверилась, что дети посещают уроки плавания? Я беспокоюсь, что ты не сделала это, учитывая… твои проблемы.

Моя мать любит воду – озера, пруды, море. Она наполовину русалка. Ее особенно ужаснуло, что Мэл избавлялся от трупов своих жертв посредством воды. Меня это тоже особенно ужаснуло. Мой желудок сжимается в комок при одной мысли о том, чтобы хотя бы обмакнуть пальцы ноги в озеро, которым я любуюсь издали. Я не могу даже вывести лодку на гладкую поверхность озера – без того, чтобы не подумать о жертвах моего бывшего мужа, тела которых были брошены в воду, с привязанными к ним грузами. Безмолвный сад разложения, покачивающийся в медленном придонном течении. Я не могу даже пить воду из-под крана – горло сразу перехватывает судорога.

– Дети не очень интересуются плаванием, – отвечаю я матери, не проявляя ни малейшего раздражения по поводу того, что она вообще подняла этот вопрос. – Но мы часто бегаем трусцой.

– Да, по тропе вокруг… – начинает Ланни, и я молниеносным движением нажимаю кнопку отключения звука. В следующее мгновение она осознаёт свою ошибку. Моя дочь едва не сказала «вокруг озера»… И хотя в стране тысячи озер, это все-таки улика. Мы не можем позволить даже такой мелочи просочиться в эфир. – Извини.

Я отпускаю кнопку.

– Я хочу сказать, мы часто бегаем на свежем воздухе. Тут красиво.

Ей трудно умалчивать подробности – погода, деревья, озеро, – но мать ограничивается сказанным. Общими словами. Она знает, что требовать большего нельзя. Такова горькая реальность нашей жизни.

Прежде я гадала, какой была их жизнь без меня; моя собственная жизнь за решеткой была адом, в постоянном жгучем страхе за моих детей. Судя по той радости, с которой они всегда звонят бабушке, я пришла к заключению, что она смогла создать для них относительно мирный кусочек жизни – отдых от той кошмарной реальности, в которую они оказались вышвырнуты так неожиданно. По крайней мере, я надеюсь, что так оно и было.

Я надеюсь, что мои дети не способны притворяться настолько убедительно, потому что это тоже было бы частицей мрачного наследия Мэлвина Ройяла.

Мать разглагольствует о Ньюпорте и о наступающем лете, но мы не можем рассказать, какая погода ожидается у нас; она знает это, и потому разговор в основном делается односторонним. Я гадаю, действительно ли ее радуют эти звонки. Или же для нее это просто долг? Если б я была одна, она, вероятно, не беспокоилась бы вообще, но мама действительно любит моих детей, а они лю бят ее.

Лица детей слегка мрачнеют, когда я завершаю звонок и откладываю телефон прочь до следующего раза. Ланни говорит:

– Жаль, что у нас нет «Скайпа» или чего-нибудь в этом роде, чтобы мы могли увидеть ее.

Коннор немедленно бросает на сестру хмурый взгляд.

– Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать, – напоминает он. – По «Скайпу» могут отследить что угодно. Я смотрел сериалы про копов и все такое.

– В сериалах про копов показывают неправду, дурак, – фыркает Ланни в ответ. – Ты что, думаешь, будто «C.S.I. Место преступления» – это документальный сериал?

– Успокойтесь оба, – вмешиваюсь я. – Мне тоже жаль, что мы не можем увидеть ее. Но все хорошо, верно? У нас все хорошо?

– Да, – соглашается Коннор. – У нас все хорошо.

Ланни не отвечает.

* * *

На следующий день «Сайко патрол» не приносит ничего особо нового, хотя, честно говоря, я уже так привыкла к общему ужасу, что не уверена, смогу ли распознать это самое новое, даже если оно меня укусит. Я занимаюсь сначала работой по редактированию, потом по веб-дизайну (то и другое – фриланс по удаленке) и глубоко погружаюсь в особо сложный кусок кода, когда слышу резкий стук во входную дверь. Испуганно вздрагиваю, но вспоминаю, что именно так стучал офицер Грэм, поэтому, пока иду к двери, чтобы открыть ее, я принимаю самый радушный вид. И конечно же, когда выглядываю наружу, я вижу там именно Лэнсела Грэма.

После первого прилива облегчения я начинаю гадать, не принял ли он мой вчерашний теплый прием за приглашение заходить в гости каждый день – или за что-то еще более глубокое. Мне совершенно не нужны романтические отношения. С меня хватило Мэла, с его идеальным, словно по учебнику, исполнением роли сначала галантного кавалера, а затем образцового мужа. Я больше не доверяю себе в этом отношении и не могу позволить себе ослабить свою оборону – даже если речь идет о каких-то мимолетных отношениях.

Я размышляю об этом, пока отключаю сигнализацию и отпираю дверь, однако поток моих мыслей прерывается почти сразу же, едва я вижу лицо Грэма. На этот раз он выглядит несколько иначе, чем вчера. Он не улыбается.

И он не один.

– Мэм, – начинает разговор мужчина, стоящий позади него. Это афроамериканец среднего роста, сложенный как бывший футболист, несколько раздавшийся в талии. Волосы у него пострижены так, что образуют четко очерченные плоскости и углы, веки тяжелые, а одежда его явно видала лучшие времена. Галстук темно-красного цвета несколько диссонирует с серым пиджаком. – Я детектив Престер. Мне нужно поговорить с вами.

Он не спрашивает, хочу ли этого я.

Я застываю на месте и невольно оглядываюсь через плечо. Коннор и Ланни сидят по своим комнатам; никто из них не вышел посмотреть, что происходит. Я выхожу наружу и закрываю за собой дверь.

– Конечно же, детектив. В чем дело?

Слава богу, в данный момент мне не нужно опасаться за безопасность своих детей. Я знаю, где они. Я знаю, что с ними всё в порядке. «Значит, тут что-то еще», – думаю я.

Гадаю: быть может, он провел кое-какие раскопки и увязал воедино следы, ведущие от Джины Ройял к Гвен Проктор. Я изо всех сил надеюсь, что это не так.

– Можем мы присесть ненадолго?

Вместо того чтобы пригласить их в дом, я указываю на кресла, стоящие на крыльце, и мы с детективом садимся. Офицер Грэм маячит на некотором расстоянии, глядя на озеро. Я прослеживаю за его взглядом, и мой пульс резко ускоряется.

Сегодня на озере не видно обычной флотилии прогулочных суденышек. Вместо них примерно посередине безмятежной глади виднеются два катера, оба окрашены в официальные бело-синие цвета, и над рубкой каждого из них мигают красные огни. Я вижу, как со второго катера в воду спиной вперед прыгает аквалангист.

– Сегодня рано утром в озере был обнаружен труп, – начинает детектив Престер. – Быть может, вы вчера вечером что-либо видели или слышали? Что-то, выходящее за рамки обычного?

Я стараюсь собраться с мыслями. «Несчастный случай, – думаю я. – Несчастный случай на воде. Кто-то выплыл ночью на лодке, пьяный, упал за борт…»

 

– Извините, – отвечаю я. – Ничего необычного не было.

– Вы слышали что-либо после наступления темноты вчера вечером? Шум лодочного мотора, быть может?

– Возможно, но это тоже трудно назвать необычным, – говорю я, пытаясь вспомнить. – Да, я слышала что-то примерно часов в девять, как мне кажется. – Долгое время спустя после наступления темноты – в сосновых лесах темнеет рано. – Но люди иногда выходят на лодках, чтобы полюбоваться звездами. Или на ночную рыбалку.

– Не было ли такого, чтобы вы в какой-то момент выглянули наружу и увидели кого-нибудь на озере или около него? – Вид у детектива усталый, но за этим фасадом скрывается бритвенная острота, с которой я не хочу играть или пытаться как-то увильнуть в сторону. Я отвечаю так честно, как только могу.

– Нет, не выглядывала, извините. Я работала за компьютером до позднего вечера, почти до ночи, а окно моего кабинета смотрит на холмы, а не на озеро. Я не выходила из дома.

Он кивает и делает несколько пометок в блокноте. В нем чувствуется этакая неброская уверенность, заставляющая расслабиться в его присутствии. Я знаю, что это опасно. Мне уже доводилось попадаться на удочку и недооценивать полицейских, и я пострадала за это.

– Кто-нибудь еще был в доме вчера вечером, мэм?

– Мои дети, – отвечаю я. Он поднимает голову, и его глаза отблескивают на солнце темным янтарем. Они совершенно непроницаемы. Но под этой маской усталого, слегка потрепанного, загруженного работой человека прячется острая, как скальпель, проницательность.

– Могу ли я поговорить с ними?

– Я уверена, они ничего не знают…

– Будьте так добры.

Отказ может показаться подозрительным, но я напряжена и встревожена до предела. Я не знаю, как Ланни и Коннор отреагируют на то, что их снова будут допрашивать: они подвергались множеству допросов во время следствия над Мэлом и надо мной, и хотя полиция Уичито старалась действовать деликатно, эти допросы нанесли травмы детским душам. Я не знаю, какие старые шрамы могут открыться при повторе этого кошмара. Я стараюсь говорить спокойно:

– Я предпочла бы, чтобы их не допрашивали, детектив. Если только вы не считаете это абсолютно необходимым.

– Именно так я и считаю, мэм.

– Из-за того, что кто-то случайно утонул?

Его янтарные глаза смотрят прямо на меня и словно бы светятся сами по себе. Я чувствую, как они исследуют меня, точно лучи прожектора.

– Нет, мэм, – отзывается он. – Я не говорил, что это было случайно. Или что кто-то утонул.

Я не знаю, что это означает, но чувствую, как подо мной разверзается пропасть, в которую я начинаю падать. Только что было положено начало чему-то очень плохому.

И я полушепотом говорю:

– Я позову их.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?