3 książki za 35 oszczędź od 50%

Тлеющий огонь

Tekst
12
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

7

Окно в спальне Тео выходило на небольшой сад, за оградой которого виднелся канал. В такой весенний день повсюду царствовала зелень самых разнообразных оттенков: яркая поросль на земле и дубах, оливкового цвета листва на плакучих ивах вдоль тропинки, салатовая ряска на воде. Карла сидела на подоконнике, подтянув колени к подбородку и завернувшись в просторный халат Тео, украденный ими из отеля «Бель-Рив» в Жуан-ле-Пен целую вечность назад. Прошло почти шесть лет с тех пор, как она уехала из этого дома, и все же ей больше нигде не было так уютно, как здесь. Ни в куда более роскошном особняке на Лонсдейл-сквер, где она выросла, ни в ее нынешнем скромном домишке в конце улицы. Она чувствовала себя как дома только здесь, у Тео.

Тео лежал в постели, откинув одеяло, читал новости в смартфоне и курил.

– Я думала, ты собирался меньше курить, – сказала Карла, взглянув на него, и слегка прикусила нижнюю губу.

– Так и есть, – ответил он, не поднимая взгляда. – Теперь я курю только после секса, еды и когда пью кофе. Таким образом, это максимум пять сигарет в день, при условии, что у меня будет секс, а это, к сожалению, вовсе не гарантировано.

Карла невольно улыбнулась.

– Тебе нужно начать заботиться о себе, – сказала она. – Я серьезно.

Он посмотрел на нее с ленивой ухмылкой и провел рукой по торсу сверху вниз.

– Что, по-твоему, я не в форме?

Карла закатила глаза.

– Ты точно не в форме, – заявила она, выпячивая подбородок и указывая на его живот. – И мое мнение здесь ни при чем. Тебе следует завести собаку, Тео. С собакой у тебя будет гораздо больше физической нагрузки, она заставит тебя выходить из дома, ты и сам это знаешь, а так ты просто сидишь без дела, ешь, куришь и слушаешь музыку…

Тео опустил взгляд на экран мобильника.

– Диксон может вернуться, – тихо произнес он.

– Тео, – Карла слезла с подоконника и снова забралась на кровать. Когда она опустилась перед ним на колени, халат распахнулся. – Он пропал шесть недель назад. Мне очень жаль, но бедняга не вернется домой.

Тео печально посмотрел на нее.

– Ты не можешь это знать, – сказал он и, потянувшись к ней, нежно обнял за талию.

На улице было тепло, и они завтракали во внутреннем дворике. Кофе и тосты. Тео выкурил еще одну сигарету и пожаловался на редактора.

– Он типичная посредственность. К тому же лет шестнадцати. Не имеет никакого представления о мире. Хочет, чтобы я убрал всю политику, которая, если задуматься, является сердцевиной романа. Нет-нет, «сердцевина» неправильное слово. Политика определяет первооснову. Она и есть первооснова. А он хочет ее уничтожить. Разрушить и утопить в пучине сентиментальности! Я тебе говорил? Он думает, что Шивон нужен роман, чтобы сделать ее более человечной. Но она человечна! Она сумела реализовать себя больше любого из созданных мной персонажей…

Откинувшись на спинку стула, Карла сидела с закрытыми глазами, положив босые ноги на стул перед собой, и слушала его вполуха. Она уже слышала эти жалобы раньше. И давно поняла, что высказывать свою точку зрения не имеет особого смысла, поскольку в конце концов он все равно сделает так, как сочтет нужным. Наконец он замолчал, и они сидели в тишине, прислушиваясь к звукам вокруг: крикам детей на улице, треньканью велосипедных звонков на тропе, кряканью уток. На столе зажужжал мобильник Карлы. Она взяла его, посмотрела и, вздохнув, положила на место.

Тео приподнял бровь:

– Назойливый поклонник?

Она покачала головой.

– Полиция.

Тео внимательно посмотрел на нее.

– Ты не отвечаешь на их звонки?

– Отвечу. Но позже. – Она закусила губу. – Отвечу, просто я… Я не хочу снова говорить об этом, видеть все это. Представлять, как это было.

Тео накрыл ее руку своей.

– Все хорошо. Тебе не нужно с ними разговаривать, если не хочешь…

Карла улыбнулась:

– Думаю, что все-таки нужно.

Она убрала ноги со стула и сунула в слишком большие тапочки, которые позаимствовала у Тео. Наклонившись вперед, налила себе полчашки кофе, сделала глоток и поняла, что он остыл. Тогда она встала и начала убирать со стола. Поставив серебряный кофейник и кружки на поднос, направилась по каменным ступеням на кухню. А мгновение спустя снова появилась – с большой старой сумкой с надписью «Донт букс» [1], перекинутой через плечо.

– Пойду переоденусь, – сказала Карла. – Мне нужно сходить в Хейвордс-плейс. – Она наклонилась и быстро поцеловала его в губы.

– Ты там еще не закончила? – спросил он, беря ее за запястье и заглядывая в лицо.

– Почти, – ответила она, прикрыв веки, и отвернулась от него, высвобождаясь. – Я почти закончила. Так ты послушаешь редактора? – крикнула она через плечо, направляясь в дом. – И очеловечишь Шивон? Думаю, если ты не хочешь подарить ей любовника, то всегда можешь подарить собаку. Какого-нибудь маленького стаффордширского бультерьера, или пусть подберет дворнягу. – Тео засмеялся. – Но он прав, разве нет? Ты должен дать своему персонажу нечто, к чему он будет испытывать привязанность.

– У нее хватает привязанностей. У нее есть работа, ее искусство…

– Но этого недостаточно, разве не так? Если у женщины нет мужчины, ребенка или щенка, то она холодна. Холодна и трагична, в некотором роде даже неадекватна…

– Но ты же не такая, – возразил Тео.

Стоя в дверях кухни, Карла повернулась к нему с грустной улыбкой на губах.

– Ты так не считаешь, Тео? Ты не считаешь, что моя жизнь трагична?

Он встал, пересек лужайку, поднялся к ней по ступенькам и взял ее руки в свои.

– Просто я не думаю, что в твоей жизни больше нет ничего другого.

Через три года после их свадьбы Тео опубликовал трагикомедию, действие которой происходит в сицилийском городке во время Второй мировой войны. Книгу номинировали на премию (правда, он так ее и не получил), и она стала мировым бестселлером. Затем по ней сняли фильм, и деньги полились к Тео рекой.

В то время Карла задавалась вопросом, не означает ли эта книга конец их брака. Тео все время отсутствовал, постоянно разъезжал, посещая фестивали, где его окружали симпатичные молодые журналистки, продвигал дебютные творения амбициозных начинающих писательниц двадцати с небольшим лет, общался на вечеринках с невероятно гламурными голливудскими директорами по развитию. Карла в то время работала в Сити менеджером по продажам. На званых обедах интерес к ней пропадал, стоило ей сказать, чем она занимается; на коктейльных вечеринках собеседники начинали озираться по сторонам в поисках более интересного общества. Но, как оказалось, она зря боялась, что Тео уведут. Он быстро устал от разъездов и изматывающего энтузиазма ярких молодых дарований. Все, чего он действительно хотел, так это оставаться с ней дома и писать: он планировал приквел к своему успешному роману, в котором собирался рассказать о жизни матери своего главного героя в годы Первой мировой войны. После того как Карла забеременела, куда-то уезжать ему уже не хотелось, а после рождения ребенка – тем более.

Тео дважды не уложился в установленные издательством сроки и собирался нарушить их в третий раз, когда сразу после третьего дня рождения их сына Карла объявила, что ей нужно поехать в Бирмингем на конференцию по продажам. Она только недавно вернулась к работе, и, по ее словам, совершать подобные поездки было крайне важно, чтобы не оказаться на обочине и не превратиться в заурядную «мамочку».

– Может, мне поехать с тобой? – предложил Тео. – И мы могли бы вместе провести выходные – ты, я и Бен.

Карле стало немного не по себе: она уже представляла, как окажется в одиночестве, сможет спокойно принять ванну, сделать маску для лица и приготовить себе в высоком стакане коктейль из того, что найдется в мини-баре.

– Это было бы чудесно, – осторожно сказала она, – только я не уверена, как это будет воспринято. Ну, что я приехала с мужем и малышом. О, не смотри так, Тео! Ты понятия не имеешь, что это такое. Если ты явишься на работу с Беном, тебе вручат медаль «Отец года». А если это сделаю я, то скажут, что я не справляюсь, что думаю не о работе и что на большее, чем сейчас, в принципе не способна.

Но вместо того, чтобы просто согласиться – ладно, дорогая, тогда я останусь с Беном в Лондоне, а ты поезжай, – Тео предложил оставить Бена с родителями.

– В Нортумберленде? Но как мне отвезти его в Алнмут до пятницы?

– Думаю, что они могли бы приехать сами и забрать его. Им бы это понравилось, Си, ты же знаешь, как мама его обожает…

– О, ради бога! Если ты действительно хочешь поехать со мной, то ему придется отправиться к моей сестре. И не делай такое лицо, Энджи тоже его обожает, живет в пяти минутах ходьбы от нас, а на что-то другое у меня сейчас нет времени.

– Но…

– Пусть в этот раз он побудет с Энджи, а в следующий может поехать к твоей маме.

Только следующего раза не было.

В воскресенье утром в их гостиничном номере раздался звонок. Они собирались в Лондон и укладывали вещи, споря, каким маршрутом лучше ехать. Позвонивший попросил их спуститься к стойке регистрации, затем, казалось, передумал, поговорил с кем-то еще, а потом сказал, что им лучше подождать в номере и сейчас к ним придут.

– Это что вообще такое? – спросила Карла, но ответа не получила.

– Бьюсь об заклад, что какой-то ублюдок вскрыл машину, – предположил Тео.

Вошли двое полицейских, мужчина и женщина. Они сообщили, что в доме сестры Карлы произошел несчастный случай. Бен упал с балкона второго этажа на ступеньки в саду.

 

– Но она никогда не открывает дверь в кабинете, – не понимая, что происходит, возразила Карла. – Перила на балконе сломаны, поэтому дверь всегда закрыта.

Однако дверь оказалась не заперта, и маленький Бен выбрался наружу, проскользнул через перила и упал на каменные ступени в двадцати футах под ним. Его нашел восьмилетний двоюродный брат, который играл в саду, и сразу же вызвал «Скорую».

– С ним все будет в порядке? С ним все будет в порядке?

Карла повторяла этот вопрос как заведенная, но Тео уже упал на колени и по-звериному завыл. У женщины-полицейского в глазах стояли слезы и дрожали руки. Покачав головой, она сказала, что ей очень жаль, что «Скорая» прибыла в считаные минуты, но ничего уже сделать было нельзя.

– Но с ним все будет в порядке? – снова спросила Карла.

Мать Карлы и Анджелы умерла от рака груди, так и не успев состариться, а их отец остался жить в приходившем в упадок трехэтажном фамильном особняке на Лонсдейл-сквер, хотя сразу было понятно, что для него это не лучший вариант. Подъем из кабинета на втором этаже в спальню на третьем занимал все больше времени, становился все более опасным. Сад пришел в запустение и зарос, водостоки были забиты, крыша протекала, оконные рамы начали гнить. А кованые перила маленького итальянского балкона, на который можно было выйти из кабинета, полностью проржавели.

Отец переехал в дом престарелых за шесть месяцев до своей смерти, и, поскольку Карла к этому времени уже жила с Тео, в особняке поселилась Анджела. У нее были грандиозные планы по приведению его в порядок, на что могли уйти долгие годы кропотливой работы, – она даже разработала эскизы фресок, которыми планировала украсить коридоры и потолок над лестницей. Но сначала требовалось провести основные ремонтные работы, и первым делом – починить крышу. На это ушли все свободные деньги, поэтому все остальное пришлось отложить до лучших времен.

О ржавых перилах даже не вспоминали, пока не родился Дэниел. Когда он немного подрос и начал ползать, Анджела заперла дверь кабинета и никогда ее не открывала. Дверь постоянно была заперта. Все время без исключения.

– Где была Анджела? – Карла и Тео сидели на заднем сиденье полицейской машины; никто из них не был в состоянии вести машину. – Где она была? – Карла говорила почти шепотом, а ее глаза были плотно зажмурены. – Я просто… я не понимаю. Где была Анджела?

– Она находилась в своей спальне, – ответила женщина-полицейский. – Наверху.

– Но… почему «Скорую» пришлось вызывать Дэниелу? Чем была занята моя сестра?

– Судя по всему, когда произошел несчастный случай, она спала, – пояснила женщина-полицейский.

– Она не спала, – произнес Тео, – она отсыпалась с похмелья. Разве не понятно?

– Мы не можем этого знать, – заметила Карла, накрывая его руку своей.

Он резко выдернул руку, будто обжегся.

– Неужели?

Полицейские сразу отвезли их в больницу Уиттингтона. Там их встретила сотрудница по связям с семьями, которая пыталась убедить их не смотреть на тело сына.

– Будет намного лучше, – сказал она, – если вы запомните вашего маленького мальчика в самые счастливые моменты его жизни. Как он бегал или катался на велосипеде…

Но они ее не послушались. Ни он, ни она не могли не увидеть его в последний раз, и просить об этом было глупо.

В холодной, ярко освещенной комнате Тео и Карла провели больше часа, передавая сына друг другу. Они целовали его пухлые пальчики и ступни. Согревали его холодную плоть руками и слезами. После этого полицейские отвезли их домой, на Ноэль-роуд, где ждали родители Тео.

– Где она? – были первые слова Тео, обращенные к матери.

Мать кивнула в сторону лестницы.

– Там, наверху, – сдавленно ответила она. Ее окаменевшее от горя лицо походило на маску. – В комнате для гостей.

– Тео, – сказала Карла, – прошу тебя.

Вскоре она услышала его крик:

– Ну что, сука, проспалась? Ты была с похмелья? Ты оставила его, оставила одного, оставила дверь открытой, ты оставила его. Ты оставила его! Ты оставила его!

Анджела рыдала и, опустившись на колени, билась в истерике, но Тео не сдавался.

– Вон из моего дома! И никогда сюда не приходи! Я больше не хочу тебя видеть!

Карла услышала, как Дэниел тоже закричал:

– Оставь ее! Дядя Тео! Пожалуйста! Оставь ее!

Они спустились вниз, Анджела и Дэниел, держась за руки. Анджела хотела обнять сестру, но Карла ей не позволила; она отвернулась, сгорбилась и присела, сжавшись, как животное, защищающееся от хищника.

Когда они ушли и входная дверь закрылась, мать Тео повернулась к Карле и спросила:

– Почему ты не позволила ему приехать ко мне? Я бы о нем позаботилась.

Карла поднялась, сжала руки в кулаки, прошла через кухню в задний сад, где посреди лужайки лежал на боку трехколесный велосипед ее сына, и зашлась криком.

Карла и Тео бесконечно винили себя и друг друга; каждая фраза начиналась с «если».

Если бы ты не поехала на конференцию…

Если бы ты не настоял на том, чтобы поехать со мной…

Если бы тебя так не волновало, что подумают другие…

Если бы мы отправили его к моим родителям…

Их сердца были разбиты, разбиты навсегда, и никакая любовь – какой бы глубокой и пылкой она ни была – не могла их исцелить.

8

Через двадцать три часа после задержания полицейские отпустили Лору домой. Эту новость сообщил ей Лысый.

– Скорее всего, Лора, нам придется поговорить с вами еще раз, – сказал он, – поэтому никуда не уезжайте.

– О да, нет проблем, я отменю поездку в Диснейуорлд, которую планировала, так что не волнуйтесь, – ответила она.

Лысый кивнул.

– Договорились, – сказал он и улыбнулся своей грустной улыбкой, не предвещавшей ей ничего хорошего.

Она покинула полицейский участок в одиннадцатом часу. На улице моросил дождь. Она села в автобус на Грейс-Инн-роуд и в изнеможении рухнула на единственное свободное место внизу. Элегантно одетая полная женщина рядом с ней брезгливо сморщила нос и отодвинулась к окну, пытаясь свести к минимуму контакт с промокшей и дурно пахнущей пассажиркой. Лора откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Женщина укоризненно поцокала языком. Лора решила не обращать на нее внимания и отвернулась. Женщина тяжело вздохнула. Лора почувствовала, как напряглись ее челюсти и сжались кулаки. Сосчитай до десяти, советовал ей отец, и она так и сделала: раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три – она не могла считать дальше, вообще ничего не могла, а женщина, снова вздохнув, задвигала своей толстой задницей, усаживаясь поудобнее, и Лоре захотелось крикнуть ей прямо в ухо: Это не моя вина, это не моя вина, это не моя гребаная вина!

Она поднялась.

– Я знаю, – со злостью произнесла она, глядя на соседку, – что от меня воняет. Мне это известно. Меня продержали в полицейском участке двадцать четыре часа, а до этого я ходила в магазин, а до этого отработала восемь часов в прачечной, так что я не принимала душ вот уже два дня. Это не моя вина. Но знаете что? Через полчаса от меня будет пахнуть розами, а вы так и останетесь тупой жирной коровой.

Лора отвернулась и вышла из автобуса на три остановки раньше. Всю дорогу домой перед ее глазами стояло обиженное выражение на лице женщины, пунцовом от смущения, и ей пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не расплакаться.

Лифт по-прежнему не работал. Она потащилась по лестнице на седьмой этаж, всю дорогу сдерживая слезы: уставшая, с ноющей от боли ногой, с пульсирующим на руке порезом и ужасно голодная. В участке ей дали еду, но она так нервничала, что не смогла проглотить ни кусочка. Вставив запасной ключ в замок и слегка покрутив им из стороны в сторону, она уговорила дверь открыться, чувствуя, как сосет под ложечкой и от голода кружится голова.

Кухня выглядела так, будто пережила обыск, – и она решила, что полиция действительно ее обыскала: ящики и шкафы открыты, повсюду беспорядочно составлены кастрюли и тарелки. Тут же лежали испорченные продукты, которые она купила в супермаркете на последние деньги.

Отвернувшись, чтобы не видеть всего этого, Лора выключила свет и направилась в комнату, так и не приняв душ и не почистив зубы. Тихо всхлипывая, заползла в кровать и принялась поглаживать себя по затылку, пытаясь успокоиться. Так всегда раньше делал отец, чтобы Лора перестала нервничать, чтобы боль утихла и она смогла уснуть.

Проблем и боли у нее было предостаточно. Ее раннее детство, проведенное в грязном районе Южного Лондона, было лишено событий. Настолько, что она не сохранила в памяти почти ничего, кроме светло-коричневого дома рядовой застройки на узкой улице и ощущения сухой, колючей лужайки под ногами летом. Ее воспоминания, казалось, начинались только с девятилетнего возраста, когда они всей семьей переехали в маленькую деревушку в Сассексе. Там-то и начались все проблемы.

Нет, с самой деревней было все в порядке. Лоре нравилась ее причудливая красота, каменные коттеджи и сверчки в густой зелени, вежливые соседи с их белокурыми детьми и собаками вошедшей в моду породы лабрадудль. Мать Лоры, Джанин, говорила, что жизнь там отупляет, что, наверное, было плохо. Но Лоре там нравилось. Ей нравилась деревенская школа, где в ее классе было всего пятнадцать человек, а учителя считали ее очень начитанной. Нравилось гонять на велосипеде без всякого присмотра по узким проселочным дорогам в поисках ежевики.

Отец Лоры, Филип, нашел работу в соседнем городке. Он отказался от мечты посвятить себя сценографии и теперь работал бухгалтером, отчего Джанин закатывала глаза всякий раз, когда об этом заходила речь.

– Бухгалтер! – шипела она, сильно затягиваясь сигаретой и поправляя рукав туники. – Смеху подобно!

– Жизнь не может быть сплошным развлечением, Джанин. Иногда приходится вести себя, как подобает взрослым.

– И не дай бог взрослым повеселиться, так, что ли, Филип?

Лоре казалось, что родители не всегда были такими. Ей смутно помнились времена, когда ее мать была больше довольна жизнью. Тогда она не сидела за обеденным столом с угрюмым видом, скрестив руки на груди и почти не притрагиваясь к еде, и не цедила сквозь зубы ответы на все вопросы отца. Было время, когда ее мать все время смеялась. Когда она пела!

– Может, нам лучше вернуться в Лондон? – не раз спрашивала Лора, в ответ на что мать с грустной улыбкой гладила ее по голове, устремляя тоскливый взгляд в пустоту.

Отец же на ее слова всегда реагировал предсказуемо и эмоционально:

– Мы не можем вернуться, цыпленок, у меня теперь здесь работа. И дом у нас тут такой чудесный, правда?

Ночью Лора слышала, как они спорят.

– Работа, которую ты себе нашел, – говорила мать жутким, шипящим голосом, – это финансовое консультирование. Ради всего святого, Филип, неужели тебе действительно хочется заниматься этим всю свою жизнь? Дни напролет считать чужие деньги? – И еще: – Неужели нам уготована такая жизнь? Такая будничная? В деревне? В Сассексе? Видишь ли, я на нее не подписывалась.

И ответ:

– Подписывалась?! Это брак, Джанин, а не театральный курс.

Будучи примерным ребенком, Лора постаралась выкинуть услышанное из головы и решила, что если будет как следует учиться и очень хорошо себя вести, то все, что делало ее мать несчастной, улетучится само собой. Лора изо всех сил старалась угодить матери, рассказывала, как ее хвалят учителя, показывала ей все свои школьные рисунки.

Днем Лора постоянно держалась возле матери. Она помогала ей делать уборку, сидела рядом, когда та читала, и тихо ходила за ней из комнаты в комнату, когда мать бесцельно бродила по дому, не находя себе места. Лора стремилась уловить настроение матери по выражению ее лица, понять, какие мысли ее занимали, что заставляло ее так вздыхать или смахивать с глаз челку, и что она могла сделать, чтобы заслужить улыбку. Иногда ей это удавалось, а иногда и вызывало у матери раздражение, и та говорила:

– Ради бога, Лора, ты можешь оставить меня в покое хоть на минутку и дать мне побыть наедине с собой?

Осенью Джанин начала брать уроки рисования. А с наступлением рождественских каникул что-то изменилось. С востока подул ледяной ветер, принесший с собой невероятно красивое голубое небо, колючий холод и, совершенно неожиданно, оттепель в семейных отношениях. Казалось, что было объявлено перемирие. Лора понятия не имела почему, но что-то точно изменилось, потому что ссоры прекратились. Отец больше не выглядел издерганным и подавленным. Мать улыбалась, когда мыла посуду, а вечерами вместе с Лорой смотрела телевизор, прижимая ее к себе, а не сидела, как раньше, в кресле с книгой в руках. Они даже пару раз съездили вместе в Лондон: один раз в магазин игрушек, а другой – в зоопарк.

Новый год начался оптимистично: утром мать с улыбкой помахала Лоре рукой, провожая в школу. А в выходные ей даже пообещали всей семьей поехать кататься на санках, если выпадет снег.

 

Снег выпал, но кататься на санках они не поехали.

В ту пятницу менее чем за час выпало два с половиной дюйма снега, поэтому футбольную тренировку отменили. Было немногим более трех часов, когда Лора накатом спустилась с холма на велосипеде, возвращаясь домой, и выехала на середину дороги, где из-за движения машин снег полностью растаял. Но уже начинало темнеть, и она не увидела и не услышала появившийся на дороге автомобиль. Казалось, он возник из ниоткуда.

Отлетев в сторону на десять с лишним футов, она ударилась спиной об асфальт, и мать, стоявшая на подъездной дорожке перед домом, слышала треск ее расколовшегося шлема. У нее был перелом кости черепа, сложные переломы ноги и таза. Водитель сбившей ее машины уехал, не остановившись.

Затем начались проблемы и боль. Шесть операций, долгие месяцы в больнице, бесконечные часы изнурительной и мучительной физиотерапии, занятия с логопедом, помощь психотерапевта. В конце концов все зажило. Но зло уже свершилось, и хотя здоровье ее почти восстановилось, сама Лора стала другой. Она стала медлительной, агрессивной и не такой милой, как раньше. С беспомощным отчаянием она видела, как сужались ее некогда безграничные горизонты, и ее внутренний мир погружался в беспросветную мглу.

Утром Лора приготовила в микроволновке все размороженные продукты. Наевшись досыта, выбросила остатки еды в мусорное ведро, оделась и отправилась на работу.

– Ты что это делаешь? – возмущенно поинтересовалась Майя, ее начальница в прачечной, выйдя из задней комнаты и увидев, как Лора снимает пальто и вешает его на крючок за прилавком.

– Сегодня моя смена, – ответила Лора. – Сегодня среда.

– Да, а вчера был вторник, и тоже была твоя смена, только ты вообще не явилась.

Лора начала было что-то говорить, но Майя жестом остановила ее.

– Довольно, мне нет до этого дела. Извини, но с меня хватит, Лора. И знать не хочу, что у тебя случилось на этот раз…

– Майя, мне очень жаль…

– Ты знаешь, что было вчера? Знаешь? Вчера моему внуку исполнилось пять лет, и его мама по этому случаю повела его в зоопарк. И я должна была пойти с ними и все такое, но только я не пошла. И знаешь почему? Потому что я была здесь и заменяла тебя, а ты даже не соизволила позвонить и предупредить, хотя бы ради приличия.

– Я не могла, Майя. Мне ужасно жаль, честно, что так тебя подвела…

– Не могла просто позвонить? И почему? Опять оказалась за решеткой?

Лора опустила голову.

– Господи, да какого черта, прошу прощения за выражение! Тебя что – опять арестовали? – Майя в отчаянии всплеснула руками. – Извини, милая, но я больше не могу. Просто не могу. Хорошего понемножку. Я достаточно наслушалась твоих россказней. И я тебя предупреждала, верно? Не раз и не два. Твои вечные опоздания, грубость по отношению к клиентам…

– Но, Майя, это не было…

– Я знаю! Знаю, что ты хочешь сказать. Что ты не виновата. Ты никогда не бываешь виноватой. Может, так оно и есть. Может, это и не твоя вина, но, черт возьми, и не моя тоже! Или не так?

Лору вырвало на тротуар возле прачечной. Рыбными палочками и пиццей.

– Я не нарочно! – крикнула она Майе, в ужасе взиравшей на происходящее в окно.

Она не делала этого специально. Она же не могла вызвать рвоту по своей прихоти. Просто, сунув карту в банкомат рядом с прачечной, она убедилась, что на ее банковском счете было семь фунтов пятьдесят семь пенсов, что вместе с четырьмя фунтами сдачи в сумочке составляло все ее богатство. А теперь ее еще и уволили. Это было как удар под дых, потому что увольнение влекло за собой санкции. Ей могли отказать в жилищном пособии, причем на несколько месяцев, как уже случалось с людьми, которых она знала. Она представила, как ее выбросят на улицу и она станет бездомной, если, конечно, не попадет в тюрьму за убийство. И вот тогда ее вырвало. Вытерев рот, она побрела прочь, прикусив нижнюю губу и пытаясь подавить нарастающую панику, поднимавшуюся из глубин только что опустошенного желудка.

Добравшись до дома, она позвонила матери. Несмотря на то что мать так часто подводила и разочаровывала Лору, она продолжала ее любить и каждый раз надеялась, что вот теперь все пойдет по-другому.

– Мама? Ты меня слышишь? – На линии слышался какой-то треск и шум на заднем плане. – Мама?

– Лора! Как ты, дорогая?

– Мама… Со мной не все в порядке. Ты не могла бы ко мне приехать? – Последовало долгое молчание.

– Мама?

– Извини, дорогая?

– Я сказала, не могла бы ты ко мне приехать?

– Мы сейчас в Испании, так что сделать это будет непросто! – Мать засмеялась низким гортанным смехом, от которого у Лоры закололо сердце. – Но мы вернемся через несколько недель, так что, может быть, тогда.

– Понятно. Несколько недель? Я… а где вы?

– В Севилье. Знаешь, где растут апельсины.

– Да, я слышала о Севилье. – Лора с трудом сглотнула. – Мам, понимаешь, тут случилась одна хренотень, и у меня возникли кое-какие проблемы…

– Господи, Лора! Что – опять?!

Лора закусила губу.

– Да, опять! Прости… Я тут подумала… ты не можешь одолжить мне немного денег, чтобы перекантоваться? Мне просто немного не повезло, я правда не виновата.

– Лора… – На линии снова послышался треск.

– Мам, я не слышала, что ты сказала.

– Я говорю, что сейчас мы и сами на мели и вынуждены экономить.

– В Севилье?

– Да, в Севилье. Ричард выставил несколько картин на художественной ярмарке, и, по условиям, мы должны сами платить организаторам за место, так что…

– Выходит, ему так и не удалось ничего продать?

– Пока нет.

– Понятно.

После долгой паузы снова раздался треск. Лора услышала вздох матери, и в этот момент в ней что-то надорвалось. Она почувствовала, как разочарование сдавило ей сердце, словно кулак.

– Лора, ты плачешь? Ради бога, прекрати! Прошу тебя. Ты же знаешь, как я ненавижу, когда мною пытаются манипулировать с помощью эмоций.

– Нет, – сказала Лора, теперь уже действительно всхлипывая. – Я не плачу.

– Послушай, – деловито произнесла мать. – Ступай и поплачь, а потом перезвони мне, ладно? Я поговорю с Ричардом о деньгах, хорошо? Лора? Береги себя.

Лора еще немного поплакала, а когда закончила, чувствуя внутреннюю опустошенность, позвонила отцу, но он не взял трубку. Она оставила ему сообщение: «Пап, привет. Вчера меня задержали по обвинению в убийстве, но потом отпустили, так и не предъявив обвинения. Меня уволили с работы, потому что, находясь в полиции, я пропустила свою смену, еда у меня кончилась, а денег ни черта осталось, так что не мог бы ты мне перезвонить? Пока. И на всякий случай: это звонила Лора».

1Сеть книжных магазинов в Лондоне. – Примеч. ред.
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?

Inne książki tego autora