Хроника Убийцы Короля. День первый. Имя ветра

Tekst
17
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Хроника Убийцы Короля. День первый. Имя ветра
Хроника Убийцы Короля. День первый. Имя ветра
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 61,09  48,87 
Хроника Убийцы Короля. День первый. Имя ветра
Audio
Хроника Убийцы Короля. День первый. Имя ветра
Audiobook
Czyta Кирилл Головин
35,65 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 13
Интерлюдия. Плоть и кровь внутри

В трактире «Путеводный камень» царило молчание. Молчание окутывало двоих людей, сидящих за столом в зале, где никого, кроме них, не было. Квоут умолк, и, хотя глаза его были устремлены на его скрещенные на груди руки, видели они нечто совсем иное. Когда он, наконец, поднял взгляд, он, похоже, удивился, увидев сидящего напротив Хрониста, с пером, зависшим над чернильницей.

Квоут смущенно выдохнул и сделал Хронисту знак отложить перо. Помедлив, Хронист повиновался: протер кончик пера чистой тряпицей и положил его на стол.

– Я бы чего-нибудь выпил, – внезапно объявил Квоут и как будто сам удивился. – В последнее время мне не так часто доводилось рассказывать истории, в горле пересохло.

Он плавно поднялся из-за стола и, лавируя меж пустых столов, направился к стойке.

– Могу предложить вам практически все что угодно: темный эль, светлое вино, сидр с пряностями, шоколад, кофе…

Хронист вскинул бровь:

– От шоколаду я бы не отказался, если он у вас есть. Я просто не ожидал встретить подобную роскошь в такой дали от… – Он вежливо кашлянул. – В общем, от всего.

– У нас в «Путеводном камне» есть все! – сказал Квоут, небрежным жестом обводя пустой зал. – Ну, кроме посетителей.

Он вытащил из-под стойки керамическую бутыль, гулко брякнул ее на стойку. Вздохнул и позвал:

– Ба-аст! Сидру принеси, а?

Из-за двери в глубине зала буркнули в ответ что-то нечленораздельное.

– Эх, Баст… – укоризненно сказал Квоут, слишком тихо, чтобы быть услышанным.

– Сгонял бы да сам принес, бездельник! – крикнули из подвала. – Я тут занят!

– Что, работник? – поинтересовался Хронист.

Квоут облокотился на стойку и снисходительно улыбнулся.

Вскоре за дверью послышался топот каблуков по деревянным ступеням. И в дверях, что-то сердито бормоча себе под нос, показался Баст.

Одет он был просто: черная рубашка с длинными рукавами заправлена в черные штаны, черные штаны заправлены в мягкие сапожки. Черты лица у него были резкие и изящные, можно сказать, красивые, с ослепительно-голубыми глазами.

Он принес бутыль на стойку, двигаясь со странной, довольно приятной для глаз грацией.

– Всего один посетитель? – укоризненно сказал он. – И ты не мог сходить сам? Ты меня, между прочим, оторвал от «Целум тинтуре»! А сам целый месяц зудел, чтобы я ее прочел!

– Баст, а знаешь ли ты, что делают в университете со студентами, которые подслушивают своих учителей? – коварно осведомился Квоут.

Баст прижал руку к груди и принялся уверять, что он, мол, ни сном ни духом…

– Ба-аст! – Квоут посмотрел на него сурово.

Баст закрыл рот. У него сделался такой вид, словно он придумывает новое оправдание, но потом плечи у него поникли.

– А как ты узнал?

Квоут хмыкнул:

– Да ты этой книги избегал целый смертный век! И либо ты вдруг сделался на удивление прилежным учеником, либо ты был занят чем-то неположенным.

– И что же в университете делают со студентами, которые подслушивают? – с любопытством осведомился Баст.

– Понятия не имею, я-то ни разу не попадался! Думаю, заставить тебя сесть и дослушать мою историю до конца будет справедливым наказанием. Однако же я забылся, – сказал Квоут, указывая в сторону зала. – Мы совсем забросили нашего гостя!

Хронист, однако, судя по всему, отнюдь не скучал. С тех пор, как Баст вошел, Хронист наблюдал за ним, не отводя глаз. И, слушая разговор, Хронист выглядел все более озадаченным и сосредоточенным.

Честно говоря, о Басте стоит рассказать поподробнее. На первый взгляд он выглядел довольно обыкновенным, хотя и смазливым молодым человеком. Однако было в нем нечто необычное. Вот, к примеру, ходил он в мягких сапожках из черной кожи. По крайней мере, если посмотреть на него в упор, видны были именно сапожки. Однако, если взглянуть на него краем глаза, когда свет падал нужным образом, можно было увидеть нечто совсем иное.

И, если вы обладали нужным складом ума, если вы из тех, кто действительно видит то, на что смотрит, вы могли бы обратить внимание, что глаза у него какие-то странные. И, если вы обладали редким даром не позволять вашим собственным ожиданиям вас обманывать, вы могли бы заметить в них кое-что еще, нечто странное и удивительное.

По этой-то причине Хронист, не отрываясь, смотрел на молодого ученика Квоута, пытаясь сообразить, что же с ним не так. К тому времени как они закончили разговор, взгляд Хрониста можно было назвать как минимум пристальным, если не наглым. И когда Баст, наконец, повернулся лицом к залу, глаза Хрониста заметно расширились, и лицо его, и без того бледное, побелело еще сильнее.

Хронист сунул руку под рубашку и достал что-то, висевшее у него на шее. Он положил это на стол, на расстоянии вытянутой руки, между собою и Бастом. Все это он сделал в долю секунды, не отрывая глаз от черноволосого молодого человека у стойки. Лицо Хрониста, когда он твердо вдавил металлический диск в стол двумя пальцами, было спокойным.

– Железо! – сказал он. Голос его приобрел странную звучность, как будто то был приказ, которому следовало повиноваться.

Баст согнулся пополам, как будто ему дали под дых, ощерил зубы и издал звук, средний между рыком и воплем. Со сверхъестественным, гибким проворством он вскинул руку на уровень головы и напрягся, готовясь к прыжку.

Все это – за время, которое требуется, чтобы сделать резкий вдох. И тем не менее длиннопалая рука Квоута каким-то образом перехватила запястье Баста. Баст либо не заметил этого, либо не счел нужным заметить и бросился на Хрониста, но рука Квоута остановила его на полпути, словно железный наручник. Баст отчаянно забился, пытаясь освободиться, но Квоут стоял за стойкой, вытянув руку, неподвижно, точно стальной или каменный.

– Стоять! – возглас Квоута рассек воздух, точно приказ командира, и в воцарившейся тишине прозвучали резкие и злые слова:

– Я не потерплю драк между моими друзьями! Я и без того довольно всего потерял.

Его взгляд упал на Хрониста.

– А ну, прекратите, а не то сломаю!

Потрясенный Хронист помедлил. Затем беззвучно шевельнул губами и с легкой дрожью отвел руку от кружка тусклого металла, лежащего на столе.

Напряжение Баста схлынуло, и на миг он безвольно, точно тряпичная кукла, повис на руке, за которую по-прежнему держал его стоящий за стойкой Квоут. Потом дрожащий Баст кое-как встал на ноги и привалился к стойке. Квоут посмотрел на него долгим, испытующим взглядом и выпустил его руку.

Баст плюхнулся на табурет, не сводя глаз с Хрониста. Двигался он осторожно и неуверенно, точно человек с незажившей раной.

Кроме того, Баст изменился. Глаза, смотревшие на Хрониста, по-прежнему были ослепительно-голубыми, как море, но теперь стало видно, что они сплошь одного цвета, точно драгоценные камни или глубокие лесные омуты, а вместо мягких кожаных сапожек обнаружились изящные раздвоенные копытца.

Квоут властно махнул Хронисту, потом обернулся и взял два стаканчика толстого стекла и одну из бутылок, будто наугад. Он поставил стаканы на стойку. Баст с Хронистом опасливо смотрели друг на друга.

– Значит, так, – сердито сказал Квоут. – Вас обоих, конечно, можно понять, но это далеко не значит, что вы оба вели себя достойно. Так что нам, пожалуй, стоит начать все заново.

Он взял дыхание.

– Баст, разреши представить тебе Девана Локхиса, известного также под именем Хронист. Он славится своим умением рассказывать, запоминать и записывать истории. Помимо этого, если я не лишился вдруг рассудка, он достойный член арканума, как минимум – ре-лар, один из, быть может, двух десятков людей во всем мире, знающих имя железа.

– Однако же, – продолжал Квоут, – невзирая на все сии достоинства, он несколько наивен в том, что касается обычаев мира сего. Как показала его редкостно слабоумная и почти самоубийственная попытка напасть на первого, подозреваю, представителя народа, которого ему посчастливилось встретить в своей жизни.

Все время, пока Квоут представлял Хрониста, сам Хронист бесстрастно стоял, глядя на Баста так, словно тот был змеей.

– Господин Хронист, я хотел бы представить вам Бастаса, сына Реммена, князя Сумерек и телвит-маэль. Самый способный, то бишь единственный ученик, которого я имею несчастье обучать. Мастер ворожбы, буфетчик и, не в последнюю очередь, мой друг. Который за свои сто пятьдесят лет, не считая уже почти двух лет обучения под моим руководством, ухитрился так и не узнать нескольких важных фактов. Во-первых, того, что нападать на члена арканума, достаточно искусного, чтобы выполнить связывание железа, просто глупо.

– Он же сам на меня напал! – с жаром возразил Баст.

Квоут холодно взглянул на него:

– Я не говорил, что это было неоправданно. Я сказал, что это было глупо!

– Я бы его одолел.

– Вполне вероятно. Но ты бы при этом был ранен, а он – ранен либо убит. Ты забыл, что я представил его как моего гостя?

Баст умолк. Однако выражение лица у него осталось воинственным.

– Ну вот, – сказал Квоут с натянутой жизнерадостностью, – теперь вы знакомы!

– Очень рад, – ледяным тоном процедил Баст.

– Аналогично, – в тон ему ответил Хронист.

– У вас нет никаких причин не быть друзьями, – продолжал Квоут, мало-помалу начиная закипать. – Так ли говорят между собой друзья, а?

Баст с Хронистом продолжали смотреть друг на друга, не двигаясь с места.

– Если вы не бросите дурить, – очень тихо произнес Квоут, – можете сразу убираться отсюда, оба. Один из вас останется с жалким огрызком истории, а второму придется искать себе нового наставника. Если я чего не готов терпеть, так это злостной гордыни!

В негромком и настойчивом голосе Квоута было нечто, что заставило их оторвать взгляд друг от друга. А когда они обернулись и посмотрели на него, то им показалось, что за стойкой стоит совершенно другой человек. Добродушный трактирщик куда-то исчез, и его место занял некто мрачный и грозный.

 

«Он же так молод! – удивился Хронист. – Ему никак не может быть больше двадцати пяти… Как же я не заметил этого прежде? Он может переломить меня голыми руками, точно щепку. И как я мог хоть на миг принять его за трактирщика?»

И тут он увидел глаза Квоута. Они потемнели, сделавшись такими густо-зелеными, что казались почти черными. «Вот кого я искал! – подумал про себя Хронист. – Вот человек, дававший советы королям и бродивший древними путями, не имея иного проводника, кроме собственного разума. Вот человек, чье имя сделалось в университете одновременно похвалой и бранным словом!»

Квоут по очереди уставился на Хрониста и на Баста. Ни тот, ни другой не сумел долго выдержать его взгляда. После неловкой паузы Баст протянул руку. Хронист, поколебавшись какую-то долю секунды, подал руку каким-то рывком, точно совал ее в огонь.

Ничего не случилось. Оба, похоже, были несколько удивлены.

– Удивительно, не правда ли? – ядовито сказал им Квоут. – Пять пальцев из плоти, и кровь внутри! Еще чуть-чуть – и можно подумать, будто на том конце руки – разумное существо!

Лица у обоих мало-помалу сделались виноватые. Они разжали руки.

Квоут плеснул что-то из зеленой бутылки в оба стакана. И этот простой жест его преобразил. Он как будто выцвел, снова сделавшись самим собой. В нем осталось очень мало от того темноглазого человека, что стоял за стойкой минуту назад. Хронист посмотрел на трактирщика, с рукой, замотанной в белую тряпку, и ощутил горечь утраты.

– Ну вот, – Квоут подвинул им стаканы. – Возьмите, садитесь вон за тот стол и поболтайте пока. Желательно, чтобы, когда я вернусь, оба вы были живы и дом не был объят пламенем. Договорились?

Баст смущенно улыбнулся. Хронист взял оба стакана и вернулся за стол. Баст последовал было за ним и чуть было не сел, но потом спохватился, вернулся и сграбастал бутылку.

– Смотрите, не особо налегайте на это пойло! – предупредил Квоут, уходя в заднюю дверь. – Я не хочу, чтобы вы хихикали, когда я примусь рассказывать!

Двое за столом завязали неловкую, напряженную беседу. Квоут ушел на кухню. Несколько минут спустя он вернулся и принес сыр, каравай черного хлеба, холодную курицу, колбасу, масло и мед.

Они пересели за стол побольше. Квоут расставил тарелки. Он деловито суетился, ну ни дать ни взять – трактирщик! Хронист исподтишка наблюдал за ним. Ему просто не верилось, что этот человек, который мурлычет себе под нос, нарезая колбасу, – тот самый, кто буквально только что стоял за стойкой, грозно темнея глазами.

Пока Хронист собирал бумагу и перья, Квоут через окно посмотрел, на какой высоте стоит солнце. Лицо у него сделалось задумчивым. Наконец, он обернулся к Басту:

– Много ли тебе удалось подслушать?

– Почти все, Реши! – улыбнулся Баст. – Слух у меня острый!

– Это хорошо. А то восполнять упущенное нам некогда. – Он перевел дух. – Ну что ж, тогда вернемся к рассказу. Мужайтесь: история меняет ход. Дальше она пойдет под уклон. Все становится мрачно. Собираются тучи.

Глава 14
Имя ветра

Зимой дела у странствующих актеров идут ни шатко ни валко, однако Абенти употребил это время с пользой и наконец-то взялся всерьез учить меня симпатии. Однако, как это часто бывает, особенно у детей, ожидания оказались куда более захватывающими, чем вышло на самом деле.

Было бы неправдой сказать, что симпатия меня разочаровала. Но, честно говоря, я действительно был разочарован. Магия оказалась совсем не такой, как я ее представлял.

Она была полезна. Этого отрицать нельзя. Бен использовал симпатию, чтобы ставить свет на наших представлениях. С помощью симпатии можно было развести огонь без кремня, можно было поднимать тяжести, не громоздя веревок и блоков.

Однако в первый раз, как я увидел Бена, он каким-то образом призвал ветер! Это была не обычная симпатия. Это была настоящая магия, как в сказках. И больше всего на свете мне хотелось узнать эту тайну.

Весенняя распутица осталась позади, и труппа колесила по лесам и полям западного Содружества. Я, как обычно, ехал на передке Бенова фургона. Лето как раз решилось вновь дать о себе знать, и вокруг все росло и зеленело.

Около часа все было тихо. Бен подремывал, придерживая одной рукой провисшие вожжи. И тут под колесо попался камень, нас тряхануло, и мы оба очнулись от своих дум.

Бен выпрямился на сиденье и обратился ко мне тоном, который я про себя называл «у меня есть для тебя загадка»:

– Как бы ты поступил, если бы тебе надо было вскипятить котелок?

Я огляделся, увидел большой валун у дороги и указал на него:

– Вон тот камень лежит на солнце, он наверняка нагрелся. Я связал бы его с водой в котелке, и теплота камня вскипятила бы воду.

– Камень с водой – не самая эффективная связь, – поддел меня Бен. – На нагревание воды пойдет всего лишь одна пятнадцатая энергии.

– Но сработает же!

– Ну да, согласен. Но это слабый вариант. Ты способен на большее, э-лир!

Он принялся покрикивать на Альфу и Бету – знак, что он действительно в хорошем настроении. Ослики отнеслись к этому так же спокойно, как и всегда, несмотря на то что Бен обвинял их в таком, чего ни один осел наверняка по доброй воле делать не станет – особенно Бета: старушка отличалась безупречным моральным обликом.

Бен остановился на середине тирады и спросил:

– Ну а как бы ты заставил вон ту птицу упасть на землю? – Он указал на коршуна, кружащего над пшеничным полем у дороги.

– Наверное, никак. Он же мне ничего не сделал.

– Ну а гипотетически?

– А я и говорю гипотетически. Не стал бы я этого делать.

Бен хмыкнул:

– Замечание принято, э-лир. Но все же, как именно ты бы это сделал? И поподробней, пожалуйста!

– Попросил бы Терена его подстрелить.

Бен задумчиво кивнул:

– Хорошо-о… Однако дело касается только тебя и той птицы. Этот коршун, – он негодующе указал на него, – сказал какую-то гадость про твою матушку!

– О-о! Тогда моя честь требует защитить ее доброе имя самому.

– Именно так!

– А перо у меня есть?

– Нет.

– Да Тейлу ж ты… – я перехватил его неодобрительный взгляд и прикусил язык. – Вечно ты все усложняешь!

– Эту дурную привычку я подхватил у одного ученика, который слишком умен для своего же блага. – Он улыбнулся. – Ну а что бы ты мог сделать, даже если бы перо у тебя было?

– Связал бы его с птицей и намылил его щелоком.

Бен нахмурил брови – то, что от них осталось.

– Каким связыванием?

– Химическим. Наверное, вторым каталитическим.

Бен задумался, помолчал.

– Вторым каталитическим… – Он поскреб подбородок. – Это чтобы растворить жир, который придает гладкость перьям?

Я кивнул.

Он задрал голову, посмотрел на птицу.

– Такое мне даже в голову не приходило! – сказал он со сдержанным восхищением. Я принял это как комплимент.

– Но тем не менее, – Бен снова посмотрел на меня, – пера у тебя нет. Как же ты заставишь его упасть на землю?

Я размышлял несколько минут, но так ничего и не придумал. Тогда я решил попытаться сменить тему урока.

– Ну, – небрежно сказал я, – я просто призвал бы ветер, и он сбил бы птицу с неба!

Бен бросил на меня расчетливый взгляд, который дал мне понять, что он прекрасно понял, к чему я клоню.

– И как же ты бы это сделал, а, э-лир?

Я почуял, что он, возможно, наконец-то готов открыть мне тайну, которую скрывал все эти зимние месяцы. И в то же время меня осенило.

Я набрал в грудь побольше воздуху и произнес слова, связывающие воздух в моих легких с воздухом снаружи. Я прочно укрепил свой алар, сунул большой и указательный палец в сложенные трубочкой губы, и свистнул.

В спину мне дунуло ветерком, ветерок взъерошил мои волосы, тент фургона на мгновение вздулся. Возможно, это было простое совпадение, и тем не менее я невольно расплылся в торжествующей улыбке. В первую секунду я, как идиот, ухмылялся Бену. Лицо у Бена недоверчиво вытянулось.

А потом грудь мне что-то сдавило, как будто я очутился глубоко под водой.

Я попытался вздохнуть и понял, что не могу. Я слегка удивился и продолжал пытаться. Было такое ощущение, как будто я грохнулся на спину и из меня вышибло дух.

И тут вдруг я осознал, что наделал. Меня прошиб холодный пот, я отчаянно вцепился в рубаху Бена и принялся тыкать пальцем в свою грудь, в шею, в разинутый рот.

Лицо Бена из изумленного сделалось мертвенно-бледным.

Я осознал, как тихо стало вокруг. Ни одна травинка не шелохнется. И даже стук колес фургона доносился как-то приглушенно, словно издалека.

Разум мой выл от ужаса, все мысли затопило страхом. Я принялся хвататься за горло, раздирая ворот рубахи. Сквозь звон в ушах гремело колотящееся сердце. Грудь пронзала боль, я все напрягался, пытаясь вдохнуть.

Бен стремительно – я еще ни разу не видел, чтобы он двигался так быстро, – ухватил меня за разорванную рубаху и соскочил с подножки фургона. Спрыгнул в траву у дороги и шваркнул меня оземь с такой силой, что из меня бы непременно вышибло дух, если бы я только мог дышать.

Я забился на земле. Из глаз у меня хлынули слезы. Я понимал, что сейчас умру. Глаза жгло. Я, как безумный, впивался в землю немеющими, холодными как лед пальцами.

Я слышал, что кто-то что-то кричит, но словно издалека. Бен упал на колени рядом со мной, но небо над ним уже темнело. Он выглядел каким-то рассеянным, словно прислушивался к чему-то, чего я слышать не мог.

Потом посмотрел на меня. Я помню только его глаза: они смотрели откуда-то издалека, и жуткая сила была в них, холодная и бесстрастная.

Он посмотрел на меня. Его губы шевельнулись. Он призвал ветер.

Я содрогнулся, как листок, пораженный молнией. И грянул черный гром.

Следующее, что я помню, – это как Бен поднимал меня на ноги. Я смутно сознавал, что прочие фургоны остановились и из них выглядывают любопытные лица. Из нашего фургона выскочила мать, Бен встретил ее на полдороге и со смешком сказал ей что-то ободряющее. Что именно – я не разобрал, я был занят тем, что дышал, глубоко и вдумчиво.

Прочие фургоны покатили дальше. Я молча побрел следом за Беном к его фургону. Он долго возился напоказ, проверял веревки, натягивающие брезент. Я собрался с мыслями и принялся ему помогать как мог, когда мимо проехал последний фургон нашей труппы.

Подняв глаза, я обнаружил, что взгляд у Бена разъяренный.

– Чем ты думал?! – прошипел он. – Ну? Чем?! Чем ты думал?

Я его таким еще никогда не видел: все его тело собралось в сплошной комок гнева. Бена буквально трясло от ярости. Он занес было руку, чтобы ударить меня… но остановился. Постоял так, потом уронил руку.

Методично проверил последнюю пару веревок и снова взобрался на козлы. Не зная, что еще делать, я последовал за ним.

Бен тряхнул вожжами, и Альфа с Бетой потащили фургон дальше. Теперь мы оказались в хвосте. Бен смотрел прямо перед собой. Я теребил порванный ворот рубашки. Царило напряженное молчание.

Теперь, оглядываясь назад, я понимал, что сделанное мной было вопиющей глупостью. Связав свое дыхание с воздухом вовне, я сделал для себя невозможным дышать. В моих легких было недостаточно силы, чтобы ворочать таким количеством воздуха. Для этого нужна была грудь, как железные меха. С тем же успехом можно было пытаться осушить реку одним глотком или там поднять гору.

Часа два мы ехали в этом неуютном молчании. Солнце коснулось макушек деревьев, когда Бен, наконец, глубоко вздохнул и шумно выдохнул. И передал мне вожжи.

Я посмотрел на Бена и впервые осознал, какой он старый. Я всегда знал, что ему уже под шестьдесят, но никогда еще не видел, чтобы он выглядел на свои годы.

– Я тут соврал твоей матери, Квоут. Она увидела самый конец того, что произошло, и встревожилась. – Говоря так, он не отрывал глаз от едущего впереди фургона. – Я ей сказал, что мы репетируем, готовим кое-что для представления. Она хорошая женщина. Она не заслуживает того, чтобы ей врали.

Мы все ехали и ехали в этом мучительном молчании. Однако до заката было еще несколько часов, когда я услышал крики, передающиеся от фургона к фургону: «Серовик! Серовик!» Фургон свернул с дороги на траву, его затрясло на кочках, и это заставило Бена очнуться от мрачных дум.

Он огляделся и увидел, что солнце еще высоко в небе.

– А что это мы останавливаемся так рано? Дорогу деревом завалило?

– Серовик!

Я указал вперед, на массивную каменную глыбу, вздымающуюся над крышами фургонов.

– Что-что?

– Ну, они время от времени встречаются нам по дороге.

Я снова указал на серый камень, выглядывающий из-за вершин невысоких придорожных деревьев. Как и большинство серовиков, то был грубо вытесанный прямоугольный блок высотой футов в двенадцать. Окружившие его фургоны выглядели довольно хрупкими рядом с этой махиной.

 

– Я слышал, что их называют «стоячими камнями», но я видел много таких камней, которые не стояли, а лежали на боку. Когда мы встречаем такой камень, мы всегда останавливаемся возле него на целый день, разве что мы ужасно спешим…

Я остановился, сообразив, что что-то слишком много болтаю.

– Я их знаю под другим названием. Путевые камни… – негромко сказал Бен. Он выглядел старым и усталым. Немного погодя он спросил: – А почему вы останавливаетесь, когда встречаете такой камень?

– Ну, просто так принято. Это отдых в пути. – Я поразмыслил. – Наверно, считается, что они приносят удачу…

Мне хотелось сказать что-нибудь еще, чтобы поддержать разговор, разжечь интерес Бена, но я не мог придумать, что еще сказать.

– Возможно, это и правда, – Бен направил Альфу с Бетой к свободному пятачку по ту сторону камня, в стороне от прочих фургонов. – Приходи ко мне ужинать или сразу после ужина. Нам надо поговорить.

Он повернулся спиной, не взглянув на меня, и принялся выпрягать Альфу.

Я еще никогда не видел Бена в подобном настроении. Встревоженный тем, что все испортил, я побежал к родительскому фургону.

Мать сидела у свежеразложенного костерка, по одному добавляя в него прутики, чтобы он как следует разгорелся. Отец сидел у нее за спиной, разминая ей шею и плечи. Услышав мой топот, оба вскинули голову.

– Можно мне сегодня вечером поужинать с Беном?

Мать взглянула на отца, потом снова посмотрела на меня:

– Не слишком ли ты навязчив, милый?

– Он сам пригласил. Если я пойду прямо сейчас, я могу помочь ему устроиться на ночь.

Мать повела плечами, и отец снова принялся их разминать. Она улыбнулась мне:

– Тоже верно. Но смотри, не засиживайся заполночь! – Она снова улыбнулась. – Иди, поцелуемся!

Она протянула руки, я обнял и поцеловал ее.

Отец тоже меня поцеловал.

– Давай сюда твою рубаху. Мне будет чем заняться, пока мама готовит ужин.

Он стащил с меня рубашку, ощупал порванные края.

– Это ж надо было ухитриться так ее изодрать, а?

Я принялся было мямлить какие-то оправдания, но отец отмахнулся.

– Знаю, знаю, это все ради высшего блага. Но ты все-таки постарайся быть поаккуратнее, а не то самого штопать заставлю. В твоем сундуке есть чистая рубашка. Принеси заодно иголку с ниткой, будь так любезен.

Я шмыгнул в фургон и достал свежую рубашку. Разыскивая иголку с ниткой, я слышал, как мать напевает:

 
В окне пылает золотой закат,
В вечерний час я жду тебя одна,
Ты должен был давно прийти назад,
Но ждет любовь, тебе верна!
 

Отец отвечал:

 
В вечерний час я повернул домой,
При отблесках последнего луча,
Вокруг темно и слышен ветра вой,
Но светит мне родной очаг!
 

Когда я вышел из фургона, отец театрально перегнул ее через руку и склонился над ней в поцелуе. Я положил иголку с ниткой рядом со своей рубашкой и стал ждать. Поцелуй, судя по всему, был хорош. Я пристально наблюдал за ними, смутно сознавая, что в будущем мне рано или поздно самому захочется поцеловать даму. И, если уж до этого дойдет, я хотел сделать это как следует.

Через некоторое время отец заметил меня и поднял ее.

– С тебя полпенни за представление, господин Зевака! – усмехнулся он. – Ты почему еще здесь, парень? Могу побиться об заклад на те же полпенни, ты хотел о чем-то спросить.

– А почему мы останавливаемся возле серовиков?

– Таков обычай, мой мальчик! – величественно ответил он, разведя руками. – И предрассудок. В любом случае это одно и то же. Мы останавливаемся потому, что камни приносят удачу, и потому, что всем приятно вдруг взять и остановиться на отдых.

Он помолчал.

– Я про них даже стишок знал. Как же там было-то?..

 
Как тягокамень, даже в наших снах,
Стоячий камень на пути стоит,
Все глубже в Фейе он тебя манит,
Ключ-камень путь откроет сквозь холмы
Туда, где что-то, что-то, что-то… мы.
 

Отец немного постоял, глядя в никуда и теребя нижнюю губу. Наконец он покачал головой.

– Нет, конец последней строчки забыл. Господи, до чего же я не люблю стихи! Как вообще можно запомнить слова, если они не положены на музыку?

Он сосредоточенно насупил брови, беззвучно повторяя слова про себя.

– А что такое «тягокамень»? – спросил я.

– Это старое название лоденников, – объяснила мать. – Кусочки звездного железа, которые притягивают к себе всякое другое железо. Я такой видела много лет назад, в собрании диковинок.

Она подняла взгляд на отца, который все что-то бубнил себе под нос:

– Мы же с тобой видели лоденник в Пелересине, да?

– А? Что? – Вопрос вывел его из задумчивости. – Ну да. В Пелересине.

Он снова подергал себя за губу и нахмурился.

– Сын мой, даже если ты все забудешь, помни одно. Поэт – это музыкант, который не умеет петь. Слова вынуждены искать путь к разуму человека прежде, чем добраться до сердца, а у многих людей разум – мишень прискорбно мелкая. Музыка же трогает сердце напрямую, независимо от того, насколько мелок или упрям разум слушателя.

Мать несколько неженственно фыркнула:

– Сноб! Ты просто стареешь. – Она театрально вздохнула. – На самом деле, в том-то вся и трагедия. Второе, что покидает человека – это его память.

Отец негодующе напыжился, но мать не обратила на него внимания и сказала мне:

– Кроме того, единственный обычай, который заставляет труппы останавливаться возле серовиков – это лень. Стишок должен был выглядеть как-то так:

 
Зимою ли, летом
Дорогой бреду,
Прилечь по дороге
Я повод найду,
Кто хочет лениться —
И камень сгодится!
 

Отец подошел к ней со спины, и глаза у него мрачно сверкнули.

– Старею? – вполголоса переспросил он, вновь принимаясь разминать ей плечи. – Женщина, я намерен тебе доказать, как ты не права!

Она лукаво улыбнулась:

– Сударь, я намерена вам это позволить!

Тут я счел за лучшее оставить их разбираться между собой и торопливо зашагал в сторону Бенова фургона, когда отец окликнул меня сзади:

– Ну что, гаммы завтра после обеда? И второй акт «Тинбертина»?

– Ладно!

Я пустился вприпрыжку.

Когда я вернулся к фургону Бена, он уже распряг Альфу с Бетой и чистил их. Я принялся раскладывать костер: обложил кучку сухой листвы шалашиком из прутиков и веточек, снизу тонких, сверху потолще. Управившись, я обернулся к Бену.

Бен снова молчал. А когда заговорил, я буквально видел, как он подбирает слова.

– Что тебе известно о новой песне твоего отца?

– Это про Ланре-то? – уточнил я. – Немного. Ты же знаешь, какой он. Никому ничего не показывает, пока не закончит. Даже мне.

– Я не о самой песне, – сказал Бен. – Я об истории, которая за ней стоит. Об истории Ланре.

Я вспомнил десятки историй, которые при мне собирал отец за последний год, пытаясь нащупать общие нити.

– Ланре был князь, – сказал я. – То ли король… Знатный кто-то. Он хотел сделаться могущественней всех на свете. Он продал душу за власть, но потом что-то пошло не так, и он, кажется, то ли с ума сошел, то ли никогда больше не мог уснуть, то ли…

Я увидел, что Бен качает головой, и остановился.

– Не продавал он душу, – сказал Бен. – Ерунда это все.

Он испустил тяжкий вздох и как будто сдулся.

– Нет, я все делаю не так! Забудь про песню твоего отца. Поговорим об этом после, когда он закончит. Просто, зная историю Ланре, тебе было бы проще понять некоторые вещи.

Бен перевел дух и начал снова:

– Вот, предположим, у нас есть безрассудный шестилетний ребенок. Много ли вреда он может причинить?

Я ответил не сразу, не зная, какого ответа он ждет. Пожалуй, лучше всего будет ответить прямо:

– Немного.

– А предположим, ему двадцать лет, а он все такой же безрассудный – насколько он опасен?

Я решил придерживаться очевидных ответов:

– Все равно не очень, но опасней, чем прежде.

– А если дать ему меч?

До меня начало доходить. Я зажмурился.

– Намного опасней! Да, Бен, я все понял. Правда понял. Могущество – это хорошо, и глупость, по большей части, безобидна. Но вот могущество, соединенное с глупостью, опасно.

– А я не говорил про «глупость» – поправил меня Бен. – Ты же умный. Мы оба это знаем. Но ты бываешь безрассуден. Умный, и при этом безрассудный человек – одна из самых ужасных вещей, какие только бывают. Хуже того: я поделился с тобой опасными знаниями.

Бен посмотрел на разложенный мною костер, потом взял листик, пробормотал несколько слов и стал смотреть, как между прутиков и растопки трепещет маленький огонек. Он взглянул на меня: