3 książki za 35 oszczędź od 50%

Звездные дороги. Истории из вселенной Эндера

Tekst
2
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Так что никуда я не полечу, – закончил Ян Павел.

– Ты меня обманешь, – сказал Графф. – Ты убедишь меня перевезти твою семью в Америку и обустроить им лучшую жизнь, а потом все равно откажешься лететь в Боевую школу, полагая, будто Международный флот позволит твоей семье пользоваться благами нашего договора, даже если ты не выполнишь свою часть.

Ян Павел не ответил, поскольку отвечать было нечего – именно так он и планировал поступить. Графф это знал, и Ян Павел не собирался возражать – тем более что данное знание ничего, по сути, не меняло.

– Вряд ли он так поступит, – заметила женщина.

Но Ян Павел знал, что она лжет. Ее беспокоило, что он может так поступить. Но еще больше ее беспокоило, что Графф отступит от договора, о котором просил Ян Павел. Это лишь подтвердило его догадку – для этих людей было крайне важно отправить его в Боевую школу. И потому они готовы были соглашаться на любые условия, пока у них оставалась хоть какая-то надежда, что он полетит с ними.

Или же они знали, что вне зависимости от любых договоренностей могут взять свои слова назад, когда пожелают. В конце концов, они представляли Международный флот, а Вечореки были лишь неподчинившейся закону семьей в неподчинившейся стране.

– Чего ты точно обо мне не знаешь, – сказал Графф, – так это того, что я думаю на много ходов вперед.

Яну Павлу это напомнило слова Анджея, когда тот учил его играть в шахматы: «Нужно думать наперед над каждым ходом, и над следующим, и над следующим, чтобы понять, к чему это приведет в итоге». Ян Павел понял принцип, как только Анджей его объяснил, но в шахматы играть перестал: его не волновало, что случится с маленькими пластиковыми фигурками на доске из шестидесяти четырех клеток.

Графф играл в шахматы, но не маленькими пластиковыми фигурками. Его шахматной доской был весь мир. И хотя Графф был только капитаном, полномочий – и ума – у него имелось куда больше, чем у полковника, который приходил в прошлый раз. Когда Графф говорил, что думает на много ходов вперед, он подразумевал, что готов в любой момент пожертвовать фигурой, чтобы выиграть партию, совсем как в шахматах.

Возможно, это означало, что он готов сейчас солгать Яну Павлу, а потом его обмануть. Но нет – тогда ему вообще незачем было что-то говорить. Причина могла быть только одна: в намерения Граффа не входило его обманывать. Графф готов был сам оказаться обманутым, сознательно пойдя на сделку, в которой другая сторона могла выиграть, и выиграть полностью, – пока ему был известен способ обратить себе на пользу даже поражение.

– Вам придется дать нам обещание, которое вы никогда не нарушите, – сказал Ян Павел. – Даже если я все-таки не полечу в космос.

– У меня есть полномочия дать такое обещание, – кивнул Графф.

Женщина явно так не думала, хотя и промолчала.

– Америка – хорошее место? – спросил Ян Павел.

– Множество живущих там поляков считают именно так, – ответил Графф. – Но это не Польша.

– Я хочу увидеть весь мир, прежде чем умру, – сказал Ян Павел. Раньше он никому никогда этого не говорил.

– Прежде чем умрешь? – пробормотала мама. – С чего ты задумался о смерти?

Как обычно, она попросту его не поняла. Он вовсе не думал о смерти. Он думал о том, чтобы научиться всему на свете, но этому мешал очевидный факт – ограниченный запас имевшегося у него времени. Почему люди так огорчались, когда кто-нибудь упоминал о смерти? Неужели они полагали, что смерть кого-то пощадит, позволит жить вечно, если о ней не упоминать? И насколько на самом деле мама верила в Христа, если боялась смерти настолько, что не могла даже говорить или слышать о ней от своего шестилетнего сына?

– Переезд в Америку – только начало, – ответил Графф. – У американских паспортов намного меньше ограничений, чем у польских.

– Мы об этом еще поговорим, – сказал Ян Павел. – Приходите позже.

– Вы что, с ума сошли? – спросила Хелена, как только они вышли за дверь и никто уже не мог их услышать. – Разве не ясно, что замышляет мальчишка?

– Нет, не сошел. И да, ясно.

– Похоже, видеозапись нашей встречи повергнет вас в еще большее замешательство, чем предыдущая – Силлаайна.

– Не думаю, – покачал головой Графф.

– Что, все-таки намерены обмануть мальчика?

– Тогда я точно буду сумасшедшим.

Он остановился на краю тротуара, явно собираясь закончить разговор до того, как сесть в микроавтобус вместе с остальными. Неужели Графф забыл, что все, что он сейчас говорил, продолжало записываться?

Нет, он помнил об этом. И обращался не только к ней.

– Капитан Рудольф, – сказал он, – вы сами видели, и каждому понятно, что добровольно заставить этого мальчика отправиться в космос невозможно. Он просто этого не хочет. Его не интересует война. Вот чего мы добились дурацкой репрессивной политикой в отношении неподчинившихся наций. Перед нами самый выдающийся ребенок из всех, кого мы когда-либо встречали, но мы не можем его использовать, поскольку многие годы создавали культуру, которая ненавидит Гегемонию, а вместе с ней и Флот. Мы настроили против себя миллионы людей во имя каких-то дурацких законов об ограничении рождаемости, бросив вызов их вере и социальной идентичности, а поскольку вселенная статистически склонна к иронии, естественно, лучший кандидат на роль командира, подобного Мэйзеру Рэкхему, появился среди тех, кого мы настроили против себя. Я лично тут ни при чем, и только идиоты могут меня в этом обвинять.

– Тогда что все это значит? Тот уговор, на который вы согласились? В чем суть?

– Естественно, в том, чтобы вытащить Яна Павла Вечорека из Польши.

– Но какая разница, если в Боевую школу он все равно не пойдет?

– Он обладает разумом, который обрабатывает человеческое поведение так же, как некоторые гении-аутисты обрабатывают числа или слова. Вам не кажется, что ему пойдет на пользу, если он окажется там, где у него будет возможность получить настоящее образование, а не там, где ему постоянно внушают ненависть к Гегемонии и Флоту?

– Мне кажется, это не входит в ваши полномочия, – ответила Хелена. – Мы представляем Боевую школу, а не комитет по организации лучшего будущего для детей путем переселения их в другие страны.

– Я постоянно думаю о Боевой школе, – заверил ее Графф.

– В которую, как вы сами только что заметили, Ян Павел Вечорек никогда не попадет?

– Вы забываете о проведенных нами исследованиях. Возможно, с формальной научной точки зрения их результаты не окончательны, но уже вполне убедительны. Люди достигают пика своих способностей к военному командованию намного раньше, чем мы полагали. Большинство – еще до двадцати лет, в том же возрасте, когда поэты создают свои самые страстные и революционные произведения. И математики тоже. Они достигают вершины, а затем их способности ослабевают, и они держатся на плаву за счет того, чему научились, когда были еще достаточно молоды, чтобы учиться. Нам с точностью примерно до пяти лет известно, когда нам потребуется наш командир, но к тому времени Ян Павел Вечорек будет уже слишком взрослым, давно миновав свой пик.

– Похоже, вы получили информацию, которой нет у меня, – заметила Хелена.

– Или сообразил сам, – сказал Графф. – Как только стало ясно, что Ян Павел никогда не пойдет в Боевую школу, моя миссия изменилась. Теперь самое главное для нас – вывезти Яна Павла из Польши в одну из подчинившихся стран, и мы сдержим данное ему слово до последней буквы, дав ему понять, что мы выполняем свои обещания, даже когда знаем, что нас обманывают.

– И какой в том смысл? – спросила Хелена.

– Капитан Рудольф, вы говорите, не подумав.

Он был прав. И она подумала.

– Поскольку наш командир потребуется нам еще не скоро, – сказала она, – то хватит ли нам времени, чтобы он женился и завел детей, а потом эти дети успели подрасти как раз к нужному времени?

– Едва-едва, но хватит – если он женится молодым и на какой-нибудь девушке с выдающимся умом, чтобы получилась хорошая комбинация генов.

– Но вы же не станете этому способствовать?

– Между прямым воздействием и ничегонеделанием есть множество промежуточных точек.

– Похоже, вы и впрямь думаете на много ходов вперед.

– Можете считать меня Румпельштильцхеном.

– Ладно, я поняла, – рассмеялась Хелена. – Сегодня вы исполняете его самое сокровенное желание, а потом, когда он уже обо всем забудет, появитесь и потребуете себе его первенца.

Графф обнял ее за плечи, и они вместе направились к ожидавшему микроавтобусу.

– Вот только я не оставил ему дурацкой лазейки, которая позволила бы ему выкрутиться, если он сумеет угадать мое имя.

Выскочка[4]

Джон Пол Виггин вовсе не пытался записаться на курс теории человеческих сообществ. Даже не рассматривал его как третьестепенный вариант. Его отправил туда университетский компьютер на основе некоего алгоритма, оценивавшего уровень подготовки, количество пройденных основных курсов и множество прочих ничего не значащих соображений. В результате вместо изучения одного из интересовавших Джона Пола предметов, ради которых он сюда и поступал, ему приходилось страдать, выслушивая беспомощный лепет какой-то аспирантки, которая мало разбиралась в предмете и еще меньше в том, как его преподавать.

Возможно, алгоритм просто учел, насколько Джон Пол нуждался в прохождении данного курса для получения диплома, и его направили сюда просто потому, что знали: отказаться он все равно не сможет.

Так что теперь он сидел на своем обычном месте в первом ряду, таращась на зад преподавательницы, которой на вид было лет пятнадцать, и одежда на ней выглядела как из мамочкиного платяного шкафа. Похоже, этим нарядом она пыталась замаскировать фигуру – но сам факт того, что она знала, что ей есть что скрывать, подтверждал, что она не настоящий ученый. Может, даже не аспирант.

 

«У меня нет времени на то, чтобы помогать тебе решить свои пубертатные проблемы, – мысленно сказал он девушке у доски. – Или воплотить в жизнь тот странный метод преподавания, который ты намерена на нас испытать. Чего нам ждать? Метода Сократа? Адвоката дьявола? „Дискуссии“, как в групповой терапии? Агрессивной жесткости? Лучше уж усталый измученный профессор на пороге пенсии, чем аспирантка».

Ладно – оставался лишь этот семестр, за ним следующий, дипломная работа, а затем, наконец, захватывающая карьера в правительстве. Предпочтительно на должности, где он смог бы внести свой вклад в падение Гегемонии и восстановление суверенитета всех государств.

В том числе, конечно же, Польши – хотя он никогда даже не упоминал, что провел там первые шесть лет своей жизни. По документам он и вся его семья являлись урожденными американцами. Неизбежный польский акцент родителей свидетельствовал, что это ложь, но, поскольку в Америку их переселила Гегемония, снабдив всеми необходимыми поддельными бумагами, вряд ли кто-то стал бы затрагивать эту тему.

«Так что рисуй свои графики на доске, мисс Будущий Профессор. Я сдам свои экзамены на отлично, и тебе даже в голову не придет, что в твоей аудитории учился самый высокомерный, амбициозный и умный студент во всем кампусе».

По крайней мере, так его назвали, когда он сюда поступал – разве что высокомерие вслух не озвучили. Но выражение лиц у членов приемной комиссии было крайне недвусмысленным.

– Я написала все на доске, – сказала аспирантка с куском мела в руке, – поскольку хочу, чтобы вы это запомнили, а если повезет, и поняли, потому что это основа всего того, что мы будем с вами обсуждать.

Джон Пол, естественно, все запомнил, как только увидел. Поскольку в тех материалах, что он читал сверх программы, подобной информации не обнаружилось, ему стало ясно, что в своей «методике» она будет руководствоваться данными новейших – и, скорее всего, ошибочных – исследований.

Она посмотрела прямо на него.

– Похоже, вам чрезвычайно скучно и неинтересно, мистер… Виггин – так, кажется? Надо полагать, вам уже все известно об эволюционной модели общественного отбора?

Великолепно. Она оказалась одним из тех преподавателей, кому требовался в аудитории козел отпущения, чтобы доказать свое превосходство.

– Нет, мэм, – ответил Джон Пол. – Я надеялся, что вы меня всему этому научите.

Хоть он и тщательно скрывал любые следы сарказма, это лишь добавило яда и пренебрежения его словам. Он ожидал увидеть недовольство, но она лишь повернулась к другому студенту и завела разговор с ним. Так что либо Джон Пол чем-то ее напугал, либо она не поняла сарказма и, соответственно, до нее не дошло, что он бросает ей вызов.

Аудитория не представляла интереса даже в качестве арены для петушиных боев. Жаль.

– «Эволюцией человечества движут потребности общества», – прочитала она с доски. – Как такое возможно, если генетическая информация передается лишь от индивидуума к индивидууму?

Ответом ей стало обычное молчание студентов. Они что, боялись показаться дураками? Боялись проявить чрезмерный интерес или показаться подлизами? Естественно, некоторые из молчавших действительно были дураками, или им было все равно, но большинство жило в атмосфере страха.

Наконец поднялась неуверенная рука.

– Общество… э… как-то влияет на сексуальный отбор? Вроде предпочтения раскосых глаз?

– Да, – кивнула мисс Аспирантка, – и хороший пример тому – преобладание эпикантуса в Восточной Азии. Но в конечном счете это несущественная мелочь, не имеющая реальной ценности для выживания. Речь о старом добром выживании сильнейшего. Каким образом может на него воздействовать общество?

– Убивая неприспособленных? – предположил другой студент.

Джон Пол откинулся на спинку скамьи и уставился в потолок. Неужели даже на последнем курсе им непонятны базовые принципы?

– Похоже, мистеру Виггину наскучила наша дискуссия, – заметила мисс Аспирантка.

Открыв глаза, Джон Пол снова пробежал взглядом доску. Ага, она еще и написала там свое имя – Тереза Браун.

– Да, мисс Браун, – ответил он.

– Потому что вы знаете ответ или потому что вам все равно?

– Ответа я не знаю, – сказал Джон Пол, – но его точно так же не знает никто в этой аудитории, кроме вас, так что, пока вы не решите нам его сообщить вместо того, чтобы отправляться в увлекательное путешествие по миру открытий, в котором кораблем правят пассажиры, можно и подремать.

Послышалось несколько удивленных вздохов и смешков.

– То есть вы понятия не имеете, почему написанное на доске истинно или ложно?

– Судя по всему, – ответил Джон Пол, – предлагаемая вами теория состоит в том, что, поскольку жизнь в сообществе резко увеличивает вероятность выживания, увеличивая шансы найти пару и вырастить детей, в конечном счете последующим поколениям будут переданы именно те черты, которые это сообщество укрепляют.

– Да, – моргнув, ответила она. – Совершенно верно.

Она снова моргнула, – похоже, он нарушил план ее урока, сразу же дав ответ на вопрос.

– Но вот что мне интересно, – продолжал Джон Пол. – Если благоденствие человеческого сообщества зависит от приспособляемости, значит его укреплению способствует вовсе не какой-то один конкретный набор черт. Соответственно, жизнь общества должна поощрять разнообразие, а не узкий набор характеристик.

– Это могло бы быть правдой, – сказала мисс Браун, – и в основном так оно и есть, не считая того, что существует лишь несколько типов человеческих сообществ, проживших достаточно долго, чтобы увеличить шансы выживания индивидуума.

Подойдя к доске, она стерла материал, обсуждению которого только что положил конец Джон Пол, и написала вместо него два заголовка: «Племенное общество» и «Гражданское общество».

– Это две модели, которым следуют все успешные человеческие сообщества, – сказала она и повернулась к Джону Полу. – Как бы вы определили успешное сообщество, мистер Виггин?

– То, в котором для его членов максимально реализована возможность выживать и размножаться, – ответил он.

– Если бы только это было правдой, – улыбнулась она. – Но это не так. Большинство человеческих сообществ требуют от немалого числа своих членов поведения, имеющего мало общего с задачей выживания. Очевидным примером может служить война, в которой члены сообщества рискуют погибнуть – обычно в том самом возрасте, когда они готовы начать семейную жизнь. Большинство из них умирают. Как можно передать готовность умереть до того, как оставишь потомство? Для тех, кто обладает данной чертой, это наименее вероятно.

– Но только для мужчин, – заметил Джон Пол.

– В армии служат и женщины, мистер Виггин.

– Их крайне мало, – сказал Джон Пол, – поскольку черты, свойственные хорошим солдатам, намного меньше распространены среди женщин и столь же редка их готовность отправиться на войну.

– Женщины яростно сражаются и готовы умереть ради того, чтобы защитить своих детей, – возразила мисс Браун.

– Именно – своих детей, а не сообщество в целом, – ответил Джон Пол. Он импровизировал на ходу, но дискуссия его заинтересовала, так что он был не прочь поддержать сократовскую игру в вопросы и ответы.

– И тем не менее женщины формируют самые крепкие общественные связи, – сказала она.

– И наиболее жесткие иерархии, – кивнул Джон Пол. – Но они действуют методами убеждения, а не принуждают кого-то силой.

– То есть вы хотите сказать, что общественная жизнь способствует агрессии со стороны мужчин и цивилизованному поведению со стороны женщин?

– Не агрессии, – ответил Джон Пол, – но готовности пожертвовать собой ради некоей цели.

– Иными словами, – сказала мисс Браун, – мужчины верят в сказки, которые рассказывает им общество, и им этого вполне достаточно, чтобы умирать и убивать? А женщины – нет?

– Они верят в них достаточно, чтобы… – Джон Пол замолчал, вспоминая то, что было ему известно о различиях полов. – Женщины должны быть готовы растить сыновей в сообществе, которое может потребовать их гибели. Так что верить в сказки приходится всем – и мужчинам, и женщинам.

– И одна из них состоит в том, что женщины незаменимы, а мужчины – расходный материал?

– Во всяком случае, до определенной степени.

– И почему вера в подобные сказки полезна для общества? – обратилась она с вопросом ко всей аудитории.

Ответы последовали достаточно быстро, поскольку студенты, по крайней мере некоторые, следили за их разговором: «Потому что даже если умрет половина мужчин, все женщины так же смогут размножаться», «Потому что это дает выход мужской агрессии», «Потому что нужно защищать ресурсы сообщества».

Джон Пол наблюдал, как Тереза Браун фиксирует и анализирует каждую реплику.

– Отказываются ли сообщества, понесшие ужасные потери в войне, от моногамии или позволяют большому числу женщин жить без шанса оставить потомство? – Она привела пример Франции, Германии и Британии после кровавой Первой мировой войны. – Является ли мужская агрессия причиной войн? Или мужская агрессия – черта, которую сообщества вынуждены поощрять, чтобы выигрывать войны? Существует ли общество благодаря агрессии, или агрессия благодаря обществу? – (Джон Пол понял, что это ключевой момент излагаемой ею теории, и вопрос ему понравился.) – И каковы ресурсы, которое вынуждено защищать сообщество? – наконец спросила она.

«Еда, – отвечали студенты. – Вода. Кров». Но похоже, она ждала вовсе не столь очевидных ответов.

– Все это, конечно, важно, но вы упустили самое существенное.

К его собственному удивлению, Джон Пол вдруг обнаружил, что ему хочется дать верный ответ. Он даже не ожидал, что у него возникнет подобное желание на уроке какой-то аспирантки.

Он поднял руку.

– Похоже, мистер Виггин считает, что знает ответ. – Она посмотрела на него.

– Утробы, – сказал он.

– Как общественный ресурс? – уточнила она.

– Как сообщество, – ответил Джон Пол. – Женщины и есть сообщество.

– В том и состоит великая тайна, – улыбнулась она.

Со стороны других студентов послышались протесты – мол, большинство сообществ всегда возглавляли мужчины, а к женщинам относились как к собственности.

– Далеко не все мужчины, – ответила мисс Браун. – К большинству мужчин относятся как к собственности в намного большей степени, чем к женщинам. Женщин почти никогда не воспринимают как расходный материал, в то время как на войне это случается с тысячами мужчин.

– Но все равно правят мужчины, – возразил какой-то студент.

– Да, – кивнула мисс Браун. – Правит горстка альфа-самцов, прочим отведена роль орудий. Но даже правители знают, что самый жизненно важный ресурс сообщества – женщины, и любое сообщество, которое хочет выжить, вынуждено тратить все свои усилия на основную задачу – дать женщинам возможность размножаться и растить детей, пока те не станут взрослыми.

– Как насчет сообществ, где избирательно абортируют или убивают детей женского пола? – настаивал студент.

– В таком случае эти сообщества решили вымереть, разве не так? – заметила мисс Браун.

В аудитории началось замешательство, послышался ропот.

Модель выглядела интересной: в сообществах, где убивают девочек, меньше женщин достигнут репродуктивного возраста и, соответственно, им намного сложнее будет поддерживать высокую численность населения. Джон Пол поднял руку.

– Просветите нас, мистер Виггин, – предложила мисс Браун.

– Я только хотел спросить, – сказал он. – Разве избыток мужчин не может быть преимуществом?

– Вряд ли настолько важным, – ответила мисс Браун, – поскольку подавляющее большинство человеческих сообществ – особенно тех, что просуществовали дольше всего, – проявляет готовность отправить в расход мужчин, а не женщин. К тому же убийство младенцев женского пола увеличивает пропорцию мужчин, но уменьшает их абсолютную численность, так как женщин, которые могли бы их родить, меньше.

– А если не хватает ресурсов? – спросил другой студент.

– И что? – спросила мисс Браун.

– В смысле, разве тогда не придется сокращать население?

Внезапно в аудитории стало очень тихо.

Мисс Браун рассмеялась.

– Кто-нибудь хочет попробовать ответить?

Ответа не последовало.

– И с чего вы все вдруг замолчали? – спросила она.

Молчание затягивалось.

– Законы о рождаемости… – наконец пробормотал кто-то.

– Ах, это, – кивнула она. – Политика. Мы всем миром приняли решение сократить численность человечества, ограничив число рождений до двух на пару. И вам, конечно же, не хочется об этом говорить.

 

Судя по продолжавшейся тишине, им не хотелось говорить даже о том, почему им не хочется об этом говорить.

– Человечество борется за выживание, сражаясь с инопланетным вторжением, – продолжала она, – и в связи с этим мы решили ограничить собственное воспроизводство.

– Некто по фамилии Браун, – заметил Джон Пол, – должен понимать, как опасно противиться законам о рождаемости.

– У нас тут учебные занятия, а не политические дебаты. – Она холодно взглянула на него. – Есть черты сообщества, способствующие выживанию индивидуума, и черты индивидуума, способствующие выживанию сообщества. На данных занятиях нам незачем бояться воспринимать реальность такой, какая она есть.

– А если в итоге мы лишимся шансов получить работу? – спросил кто-то.

– Я преподаю студентам, которые хотят научиться тому, что знаю я, – ответила она. – Если вы принадлежите к числу этих счастливчиков, значит нам обоим повезло. Если нет – мне, в общем-то, все равно. Но я не собираюсь отказываться учить вас чему-то лишь потому, что эти знания могут каким-то образом помешать вам устроиться на работу.

– Значит, это правда? – спросила девушка в первом ряду. – Он в самом деле ваш отец?

– Кто? – спросила мисс Браун.

– Сами знаете. Хинкли Браун.

Хинкли Браун. Военный стратег, чья книга до сих пор являлась библией Международного флота, который подал в отставку и удалился в добровольное изгнание, отказавшись подчиняться законам о рождаемости.

– И какое это имеет для вас значение? – спросила мисс Браун.

– Потому что мы имеем право знать, – последовал воинственный ответ, – что именно вы нам преподаете – науку или вашу религию.

Верно, подумал Джон Пол. Хинкли Браун был мормоном, и они не подчинялись закону – как и родители самого Джона Пола, польские католики.

Джон Пол тоже не собирался подчиняться закону, как только найдет ту, на ком ему захочется жениться. Ту, которой тоже будет глубоко наплевать на Гегемонию и ее принцип «не больше двух детей в семье».

– Что, если научные открытия случайно совпадут с религиозными верованиями? – спросила мисс Браун. – Мы отвергнем науку, чтобы отвергнуть религию?

– А если на науку оказывает влияние религия? – возразила студентка.

– К счастью, – ответила мисс Браун, – ваш вопрос не только глуп и оскорбителен, но и носит сугубо гипотетический характер. В каких бы кровных отношениях я ни состояла со знаменитым адмиралом Брауном, значение имеет лишь одно: моя наука, а если у вас вдруг есть какие-то подозрения, то и моя религия.

– И какова же ваша религия? – спросила студентка.

– Моя религия, – сказала мисс Браун, – состоит в том, чтобы пытаться опровергнуть любые гипотезы, включая вашу гипотезу о том, что преподавателей следует оценивать в зависимости от их происхождения или принадлежности к некоей группе. Если вы считаете, будто я преподаю вам нечто, что не подтверждается доказательствами, – можете подать жалобу. А поскольку для вас, похоже, крайне важно избежать любых идей, зараженных убеждениями Хинкли Брауна, я исключаю вас из числа моих слушателей. Прямо сейчас. – К концу фразы она уже набирала инструкции на компе. – Ну вот и все. – Она подняла взгляд. – Можете покинуть аудиторию и идти в деканат, чтобы вас направили на другой курс.

– Но я не хочу… – ошеломленно пробормотала девушка.

– Не помню, чтобы я интересовалась вашим мнением, – отрезала мисс Браун. – Фанатики и смутьяны на моем курсе мне не нужны. То же касается и всех остальных. Мы будем следовать доказательствам, мы будем анализировать идеи – но не личную жизнь преподавателя. Кто-нибудь еще хочет покинуть аудиторию?

В это мгновение Джон Пол Виггин понял, что влюбился.

Тереза еще несколько часов не могла унять охватившее ее волнение. Занятия начались не лучшим образом – тот мальчишка, Виггин, походил на настоящего возмутителя спокойствия. Но, как оказалось, ума у него не меньше, чем высокомерия. К тому же он заставил напрячь мозги самых сообразительных в аудитории, а именно это больше всего нравилось Терезе в преподавании – когда группа людей думает об одном и том же, постигая одну и ту же вселенную и, пусть хотя бы на несколько мгновений, становясь единым целым.

Мальчишка Виггин. Тереза невольно рассмеялась, – вероятно, она сама была моложе его, хотя и чувствовала себя чуть ли не старухой. Она уже несколько лет училась в аспирантуре, и ей казалось, будто на ее плечах лежит тяжесть всего мира. Мало того что приходилось беспокоиться о собственной карьере – на нее постоянно давило бремя известности отца. Любые ее поступки воспринимались всеми так, будто ее устами говорил отец, каким-то образом управлявший ее разумом и душой.

С другой стороны, почему бы им так не считать, если так же считал и он сам?

Тереза, однако, гнала мысли о нем прочь. Она была ученым, пусть даже в некотором смысле теоретиком, и давно уже перестала быть ребенком. Более того, она не была солдатом его армии – чего он никогда не понимал и не понял бы. Особенно теперь, когда его «армия» стала столь малочисленной и слабой.

А потом ее вызвали к декану.

Аспирантов обычно к декану не вызывали, к тому же секретарша заявила, что понятия не имеет, какова тема встречи и кто еще будет на ней присутствовать, так что у Терезы тут же возникли дурные предчувствия.

Погода в конце лета стояла довольно теплая, даже далеко на севере, но поскольку Тереза вела затворническую жизнь, то редко обращала на это внимание. Она оделась чересчур тепло, так что к тому времени, когда добралась до корпуса аспирантуры, уже обливалась потом, но секретарша не дала ей даже нескольких минут, чтобы немного остыть под кондиционером, и поспешно загнала в кабинет декана.

Все хуже и хуже.

Присутствовали декан и весь диссертационный совет, а также доктор Хоуэлл, которая была уже на пенсии, но, похоже, явилась именно по данному случаю, в чем бы тот ни состоял. Даже не тратя времени на формальные любезности, они тут же обрушили на нее новость:

– Фонд решил отозвать финансирование, если мы не исключим вас из проекта.

– На каком основании? – спросила она.

– В первую очередь на основании вашего возраста, – ответил декан. – Вы слишком молоды для того, чтобы вести такой масштабный исследовательский проект.

– Но это мой проект. Он существует лишь потому, что я его придумала.

– Знаю, это выглядит нечестно, – кивнул декан. – Но мы не позволим, чтобы это помешало вам защититься.

– Помешало защититься? – горько рассмеялась Тереза. – Чтобы получить тот грант, потребовался год, хотя, учитывая ситуацию в мире, проект представляет очевидную ценность. Даже если бы у меня был в запасе другой проект, вряд ли вы стали бы утверждать, что моя защита не отложится на несколько лет.

– Мы понимаем вашу проблему, но готовы присвоить вам степень на основе другого, не столь… масштабного проекта.

– Помогите мне разобраться, – попросила она. – Вы настолько доверяете мне, что готовы присвоить мне степень, не интересуясь моей диссертацией, но не настолько, чтобы позволить мне принять участие в жизненно важном проекте, который разработала я сама? Кто будет его вести? – Тереза взглянула на председателя, и тот покраснел. – Это даже не ваша область. Вообще ничья, только моя.

– Вы сами сказали, что разработали проект, – ответил председатель совета. – Мы в точности будем следовать вашему плану. Какие бы новые данные ни появились, их ценность останется той же, кто бы ни руководил исследованиями.

– Естественно, я ухожу. – Тереза встала. – Вы не вправе так со мной поступать.

– Тереза… – сказала доктор Хоуэлл.

– Вы что, пришли специально для того, чтобы меня утешить? – спросила Тереза.

– Тереза, – повторила старуха. – Вы прекрасно понимаете, в чем причина.

– Нет, не понимаю.

– Никто за этим столом в этом не признается, но… Ваша молодость – лишь одна из причин, причем далеко не основная.

– А основная? – спросила Тереза.

– Думаю, – сказала доктор Хоуэлл, – что если бы ваш отец вернулся из отставки, все возражения против того, чтобы важным исследовательским проектом руководила такая юная девушка, внезапно исчезли бы.

– Вы серьезно? – Тереза взглянула на других.

– Никто прямо этого не говорил, – сказал декан, – но нам намекнули, что основное давление исходит со стороны главного клиента фонда.

– Гегемонии, – уточнил председатель совета.

– Значит, я заложница политики моего отца?

– Или его религии, – кивнул декан. – Или того, что им движет.

– И вы позволите, чтобы вашей академической программой кто-то манипулировал, ради… ради…

– Университет зависит от грантов, – вздохнул декан. – Только представьте, что с нами станет, если наши заявки на гранты начнут одна за другой получать отказ. Гегемония обладает чудовищным влиянием. Во всех областях.

4Перевод К. Плешкова.