3 książki za 35 oszczędź od 50%
Za darmo

Защитник для Веры

Tekst
32
Recenzje
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 32

Вера

Мужчины ушли через час. Глеб даже не смотрел в мою сторону, когда я вышла, Егор прошелся взглядом, видимо, оценивая моё физическое состояние. Перед уходом, показал какие выпить лекарства, крепко обнял, словно прощаясь, и ушел.

Голова все еще болела, но температуры не было, лишь горло слегка першило. Несколько раз засыпала, но проваливалась, словно в какой-то кошмар. Когда проснулась последний раз, была глубокая ночь. Тишина квартиры давила на уши, не включая свет, на ощупь, пошла в ванную, умылась холодной водой.

Выйдя из комнаты, поняла, что я не одна в квартире. Двинулась вдоль стены, ведя по ней рукой, тихо ступая в темноте. Страх накрывал холодной волной, но я все равно шла вперед. Гостиная, в кресле мужская фигура.

Пальцы покалывает, но страх отпускает, это Егор. Сидит неподвижно, смотрит в темный квадрат окна. Замираю, глядя на него, не хочу мешать. Я во всем такая, не хочу мешать, всю жизнь стараюсь быть незаметной, удобной. Понимаю, так нельзя, но ничего не могу поделать. Даже за время одиночества не вытравила из себя это чувство.

– Егор, почему ты тут? В темноте?

Долго не отвечает, борюсь с желанием подойти, обнять, залезть на колени, и развернуться, уйти, не мешать. Почти делаю шаг назад.

– Подойди, – голос тихий. – Подойди, пожалуйста.

Подхожу, провожу по его волосам рукой, спускаюсь на лицо, снова оброс, колется щетина. Усаживает к себе на колени, проводит по шее носом, слышу, как втягивает воздух. Обнимает, крепко вжимая в свое тело.

– Давно ты здесь?

– Да.

– Зачем?

– Думал.

– О чем?

– Тебе надо уехать, парни отвезут за город утром.

Целует шею, оттягивая ворот футболки. Чувствую запах алкоголя и табака. Горячие ладони ласкают бедра.

– Ты собрался меня прятать? От моего мужа, думаешь, он не найдет? Почему? Зачем все это?

– Я не отдам тебя. Я ничего ему не отдам.

– Вы виделись? Ты видел его, говорил?

Снова какой-то животный страх накрывает меня. Как зверька, которого гоняют по лесу, он вроде и понимает, что за ним никто уже не гонится, но все равно бежит, гонимый страхом.

Руки Егора гуляют по телу, целует скулы, щеки, пытается губы. Я хочу отстраниться, упираясь в плечи, поговорить, мне надо знать. Знать, что было сказано, чего ждать.

– Я не отдам ему ни тебя, ни компанию. Он не залезет в город с наркотой и другим дерьмом. Слышишь, твой муж ничего не получит.

Слова злые, обидные, режут по живому. На мне как клеймо, чья я жена. Пытаюсь вырваться из его объятий, но словно в тисках. Я не вижу его глаз, не чувствую тепла.

– Отпусти меня, Егор! Отпусти! – кричу, начинаю задыхаться.

Руки на мне ослабляют хватку, но все так же крепко держат. Гладит по спине, прижимает.

– Прости, прости меня. Прости, милая. Ты ни в чем не виновата. Это я, моя ревность. Меня разрывает от того, что он твой муж. Что у тебя вообще есть муж. Пойми меня, пойми, родная. Просто колотит, рвет на части. А еще страх, что тебя может не быть рядом. Что тебя заберут, украдут, увезут, причинят боль. Мне страшно, Вер, за тебя страшно. За себя, без тебя!

Целует, вмиг лишая воздуха и разума. Его слова до самого сердца вспарывают, выворачивают. Думала, такое признание приятно слушать, а мне страшно. За него страшно. Целую в ответ, кусая губы, сажусь верхом, прижимаясь крепче.

– Я рядом, я рядом, Егор.

Снимаю футболку, совершенно обнажённая, открытая, сижу на мужчине. Голодным зверем набрасывается на грудь, терзая соски. Расстегиваю его рубашку, хочу чувствовать, прикасаться к гладкой коже. Все так стремительно и быстро, он уже обнаженный, сама тянусь, языком по шее, прикусываю, царапаю ногтями плечи.

Его пальцы гладят меня между ног, я сама делаю движения бедрами, ласкает долго, мучительно. Чувствую напряженный член, провожу рукой несколько раз, рычит в шею, толкается навстречу. Опускаюсь на него сама, медленно, до основания, ловя свой первый кайф, дергаясь в спазме удовольствия, сжимая член изнутри.

– Да, милая, вот так. Черт…детка.

Находит губы, целует, что-то шепчет. Я насаживаюсь глубже, сильнее, быстро устаю, по мокрой спине стекает пот. Егор, видимо, это понимает, поднимается на ноги вместе со мной, снимает с члена, поворачивает спиной, опускает коленями на кресло. Грудь упирается в мягкую спинку, прогибаюсь в спине, резко входит, полностью заполняя собой.

Впиваюсь пальцами в кожаную обивку кресла. Пытаюсь уцепиться, но ладони мокрые, скользят. Егор увеличивает темп, обхватывает одной рукой за талию, тянет на себя, целует шею, прикусывая нежную кожу. Я вся горю. Он огонь. Мой огонь. Готова сгореть дотла, осыпаться пеплом в его руках.

Срываюсь на крик, сердце ломает ребра, готовое вырваться, разлететься на куски. Вспышка, перед глазами алые круги, тело бьет оргазм, удовольствие проносится бешеной волной цунами. Крутит, завязывает узлом, мышцы сводит. Егор кончает следом, пара мощных и глубоких толчков, теплое семя разливается во мне, стекает по бедрам.

Чувствую, что теряю опору, оседаю на пол, но снова на руках Егора. Сидим в полной темноте и тишине. Я на его коленях, укрытая сильными руками, совершенно обнаженные, мокрые, тяжело дышим.

– Откуда у тебя шрамы? – спрашивает хриплым голосом, накрывая ладонью живот.

– Операции.

– Какие?

– Глеб разве не говорил? Он обещал нарыть информацию о Толе Бесе.

– Говорил. Было покушение на Геннадия Штольца, ты была там, с ним вместе. Ты его дочь.

– Приемная.

– Так что было на самом деле?

– Сама не пойму, да и поверить страшно, что было на самом деле. Нелепое покушение в центре города, днем, элитный ресторан, три отморозка. У двоих были абсолютно стеклянные глаза, а тот, третий, он знал, куда шел, знал, что делал. Он шел убивать Гешу Штольца, не знаю, зацепил меня случайно или намеренно.

Прижимает меня к себе еще сильнее. Тяжело дышит, ладони сжимаются в кулаки.

– Холодный снег, звуки сирен, три дня реанимации, две операции, кесарево и пулевое, поэтому два шрама. Я была беременная, пять месяцев, ждала сына. Мир был замкнут на нем и цветочном салоне. Виню себя, что не была более внимательна, не приглядывалась к мужу, он был другим тогда. Только он мог убрать Штольца, только ему он мешал. Уже потом, придя в себя, начала думать головой, складывать мозаику всех событий, поведение Толи, его уходы, его мольбы о прощении на коленях, тогда, в те первые дни, я не понимала. Затем накрыл страх, ужас понимания того, с кем я живу, хотя ведь знала и до этого, но меня уже ничего, и никто не держал. Надо было уходить.

Глава 33

Вера

Сидя на коленях Егора, в темной комнате, я совершенно не чувствовала, что изливаю душу. Мне не становилось легче и свободней, как говорят. Он знает только ту часть, тот отрезок, о котором ему рассказала. До этого, и после было многое.

– Как же ты ушла?

– Это было трудно, много охраны, со мной постоянно кто-то был, ждал, присматривал. Но последние месяцы, после потери ребенка, я была словно овощ, никто уже особо не приглядывался, охрана халтурила. На работе в цветочном салоне я подружилась с молодой женщиной, ее звали Вера Стрельникова, на пять лет старше меня. Веселая, активная, постоянно что-то рассказывала, о своей жизни, семье, увлечениях, где училась, в кого влюблялась.

Было интересно послушать чужую реальную счастливую жизнь. С общими ужинами, поездками на дачу, страх, что влетит за полученную в школе двойку, первую любовь, первое разочарование и новые встречи. Вера собиралась замуж, затем с мужем планировали улететь жить в Америку, она оформляла документы.

В тот вечер, перед самым закрытием, она оставила их на работе вместе с паспортом. Я увидела, уходя самая последняя, закрывая салон, положила сумку, привычка не разбрасывать с детства сыграла свое. Мать всегда ругалась, если видела разбросанные книги, вещи, игрушки. А ночью в салоне случился пожар, выгорело почти все, документы и деньги были в сейфе, а все остальное пропало. Я не сказала Вере, что ее документы у меня. Хотя была в таком шоке, что и забыла в первые дни о них.

Когда я увидела паспорт Веры у себя в сумке, то, наверное, совершила подлый поступок, я не вернула ей его, я решила спасти себя. Внешне можно было сказать, что мы абсолютно разные, я брюнетка с длинными волосами, она блондинка с короткими, но если изменить образ, то никто особо не вглядывается в фотографию на паспорте.

Оставалось выждать, просчитать, куда и когда Толя уедет надолго. Но он стал чаще быть рядом, словно что-то чувствуя, или это я сама уже себя накрутила. Не просыхал от наркоты, сидел у кровати молча, держа за руку, это реально пугало.

Той осенью было очень холодно, валил снег, что не характерно для нашего края. Самолет развернули на посадку в соседний город. Я улизнула от охраны в торговом центре, села на автобус, остригла и покрасила волосы. Так я стала Стрельниковой Верой, той, что пришла в твой дом совершенно случайно.

– Это судьба.

Егор все это время слушал меня молча, не перебивал, не задавал вопросов.

– Не верю в судьбу. Зачем она так со мной? Так жестока?

– Обещаю, больше не будет больно, Вер. Верь мне, прошу. Тебя больше никто не тронет.

Берет руками мое лицо, заглядывает в глаза, насколько это возможно в темноте. Гладит по волосам, успокаивая, как маленького ребенка. Целует в щеку, нос, лоб, ни капли сексуального подтекста. Прижимает крепко к себе.

– Ты опять замерзла. Говорил, надо купит шубу.

– Ты горячий, очень горячий, и шуба не нужна.

Смеемся вместе, обнимаю его, согреваясь, вдыхая такой родной запах, глажу по волосам.

– Утром поедем вместе на совет директоров.

– Зачем я там?

– Ну, ты ведь не хочешь с парнями за город.

– Не хочу.

– Тогда поедешь со мной. Там будет много народу, тебе нечего бояться.

 

– Но там будет Бессонов?

– Вот как раз встретишь мужа, скажешь ему о разводе.

– О разводе?

– Да, Вера, развод – это когда люди официально перестают быть кем-то друг другу.

– Ты думаешь, он его даст?

– Его никто спрашивать не будет, вас ничего не связывает, нет детей, нет ничего общего. Извини, если задел.

– Да я понимаю, но он страшный человек, Егор, он может растоптать, раздавить, убить. Я боюсь.

– Не бойся, я рядом, Морозов, если что прикроет.

– Я боюсь не за себя, за тебя.

– Глупая, маленькая глупая девочка, – прижимает еще крепче, раскачивая на руках. – Это я должен бояться за всех, а ты – быть счастливой.

– Морозов меня терпеть не может, так и хочет, чтобы я исчезла. Его понять можно, твоя безопасность – его основной приоритет.

– Глеб хороший, я знаю его почти десять лет, он никогда не подводил. Знаешь, как мы с ним познакомились? Он ограбил банк, представляешь! Банк моих партнеров по бизнесу, я тогда работал, как проклятый, зарабатывая и теряя, а тут вооруженный налет. И ведь ушел, паршивец, но бегал недолго, взяли. Свои взяли, не органы. У Глеба та еще история, решили вопрос с деньгами, я поручился за него, дал работу. Могу быть уверен, что он до последнего будет рядом, хочу в это верить. Пойдем уже в душ.

Стоя рядом с Егором под горячими струями воды, согревалось не только тело, но и душа. До чего он разный, меня это поражало и удивляло, страстный, дикий, а потом нежный и заботливый. Меня тянет, безумно тянет к нему. Хочется слышать, видеть, касаться, целовать.

Я влюблена, моя первая любовь, влюблена окончательно, бесповоротно. Какое странное состояние, хочется плакать и смеяться, рассказать всему миру и спрятать далеко, чтобы никто не видел моей любви, не смотрел, не смел отобрать.

Я растворялась в этом мужчине, в его ласках, нежных касаниях сильных рук, требовательных поцелуях. Мне даже не надо слышать слова любви от него, я вижу, я чувствую. Его, так же, как и меня, накрывает это чувство. Я верила каждому его слову. Что не даст в обиду, что защитит. А кто защитит его, если Толя Бес начнет играть по своим правилам?

Глава 34

Вера

– Ты уверен?

– Да.

– Зачем ей это? Я обещал, что ничего не заберу, что буду поддерживать, если надо.

– Женщины не любят дружить с мужчинами, особенно, если они к ним неравнодушны. Ты думал, она белый и пушистый зайчик? Снежана – та еще сучка.

– Но зачем ей это надо?

– Обида, месть, ревность, бабская тупость и глупость. Она совсем недавно снюхалась с каким-то мужиком не из местных, их видели вместе в разных местах. Думаю, ветер дует от Толи Беса, давно копают не только под «Легранд», но и тебя.

– То есть моя бывшая любовница с кем-то видится и не раз, а я не знаю? Морозов, это что, по-твоему, нормально?

– Все было под контролем.

– У тебя все всегда, сука, под контролем, но ты лажаешь раз за разом. Глеб, что с тобой, скажи, у тебя проблемы? Пропадаешь, теряешься, вон, рожа опять помятая, костяшки сбиты.

– Все под контролем, Егор, не накручивай, я знаю, что делаю.

– У тебя один ответ, ничего другого не услышишь. А на самом деле, полная жопа, документы увела Снежана, дымовые шашки в особняке дело рук моего охранника, кстати, твоего подчиненного, но без ушлой Снежаны тут тоже не обошлось. Какие-то, сука, дохлые птицы без голов, а следы в лесу вообще дела мистические. Но у тебя все под контролем, ты ебаный контролер, который нихуя не контролирует.

Егор орал так, что звенели стекла, и секретарша Мариночка, сунувшаяся было, быстро закрыла дверь. Я сидела в дальнем углу кабинета Егора, грея ледяные пальцы о кружку горячего кофе, и слышала их разговор. Они особо ничего и не скрывали, говорили громко, Егор был эмоционален, Глеб подавлен, постоянно сжимал и разжимал кулаки, думал о чем-то своем. Уверена, у него своих проблем выше головы, но он добросовестно разгребает дерьмо босса. И будет разгребать его до последнего, если я буду мешать, он отодвинет и меня, втоптав в это же дерьмо.

– Ладно, все это лирика. Через час совет директоров, следственный комитет так и не выдает тело Романова, неизвестно, когда пройдут похороны. Где мои документы и Снежана?

– Пропала вчера, как только мы поняли, что это ее рук дело, начали копать, нарыли нового дружка, думаю, это и есть исполнитель, он убрал Романова.

– Ты бы раньше так быстро думал.

– Скорее всего, она уже в тайге, волков кормит. Свидетелей не оставляют, а человек работает чисто, ни одна камера не зацепила его лицо в тех местах, где они были вместе.

– Да, дела. Как в сказке, чем дальше, тем страшнее. Ладно, будем предполагать самый плохой расклад. Те документы, якобы в руках Бессонова, не имеют юридической силы, копии есть у моего юриста, он только все затянет, создав при этом ненужную суету. Окажет давление на членов совета директоров, если уже не оказал. Подкуп, шантаж, угрозы. Мы не знаем, что он может задумать или уже сделал это. Играем вслепую.

– Ты с ним виделся, что он тебе сказал?

Егор долго молчал, словно подбирая слова, прекрасно зная, что я его слышу. Сидела, затаив дыхание, кофе давно остыл, оставляя лишь горечь на губах. Резко стало жарко, словно поднялась температура, а по спине побежал холодный пот.

– Много чего сказал, но суть одна, что бы я не предпринимал, будет так, как скажет он.

– Ты что-то не договариваешь.

– Глеб, не сейчас.

– Он знает, что его жена с тобой?

– Знает.

–Егор Ильич, в динамиках телефона на рабочем столе прозвучал голос секретаря. – Акционеры почти собрались в конференц-зале, ожидаем господина Бессонова. Его помощник связался, они почти на месте.

Боже, я думала, мое сердце остановится прямо сейчас, но оно билось, работало, как отдельный механизм моего тела, гоняя кровь по венам.

Хотелось сдохнуть, пропасть, раствориться, улететь с высокого обрыва вниз, чтобы насмерть. Сразу. Резко. Навсегда. Только бы не знать, что мой муж где-то рядом. Сейчас подъедет его автомобиль, непременно черный, три охранника, помощник. Я четко представила этот холодный надменный взгляд, уверенную походку и оскал хищника.

– Егор Ильич, все собрались. Ждут вас, – Марина уверенно сообщила новость и отключилась.

– Вера, ты сидишь здесь и никуда не высовываешься. Ты меня поняла?

А я опять в ступоре, словно через вату, слышу Егора, в голове шум. Хочется отключить все свои чувства, хочется, чтобы все вокруг исчезло. Страх. Животный страх. Я так не боялась того отморозка с оружием, наведенным на меня. Я не боялась бежать и прятаться так долго. Почему сейчас так накрыло? Потому что я боюсь не за себя. Не только за себя.

– Вера. Ты меня поняла? – Егор оказывается рядом, берет за плечи, слегка встряхивая.

– Нет, я пойду с тобой.

Вопросительный долгий взгляд, склоняет голову набок, рассматривая меня и о чем-то размышляя.

– Я не могу рисковать тобой. Я не знаю, чего ждать от твоего мужа.

– Не волнуйся, он точно не убьёт меня. Не сегодня, – выдавливаю улыбку, облизывая пересохшие губы.

– Я сейчас просто запру тебя в туалете.

Беру его лицо руками, поглаживая щеки, они колючие. Смотрю в темные глаза, бегаю взглядом, запоминая каждую черту. Лучики морщинок около глаз, две маленькие родинки на правой скуле, еще незажившая губа.

– Шутка, но я пойду с тобой. Ты сам говорил, надо поговорить о разводе, самое время это сделать. Я устала бегать и бояться, а чтобы перестать, надо посмотреть в глаза собственному страху.

Глава 35

Вера

Такое чувство, что я сижу в аквариуме, вижу и слышу все происходящее, как сквозь толщу воды. Большой зал заседаний, в нем всего человек пятнадцать плюс охрана Егора и Толи. Я не стала садиться за общий стол, но сижу как раз напротив своего мужа.

Мужчины о чем-то говорят, иногда тона повышаются, в воздухе сгущаются электрические разряды. Я думала, что провалюсь сквозь землю, стоит мне увидеть мужа, как тогда, в ресторане, меня накроет паническая атака из ниоткуда.

Но мои эмоции словно поставили на паузу. Толя холоден, бледен, сильно сжимает челюсть, с неким презрением смотрит на присутствующих, ему не нравится все, что происходит вокруг. Но когда его взгляд останавливается на мне, в глазах что-то меняется. В них появляются тревога и оттенки сожаления. Он словно заново изучает черты моего лица, бегло осматривая с ног до головы.

Он стал взрослее, старше, еще опаснее. Скулы заострились, в глазах холодный блеск, руки свободно лежат на столе, но эта расслабленность только видимая. Я помню, каким он может стать за считанные секунды. Кличка Бес вовсе не от фамилии Бессонов, она от слова «беспредел».

Еще до моего с ним фатального знакомства, Толя обрел славу в определенных кругах. Грабежи, налеты, жестокие расправы, вспышки агрессии, – это я узнала уже потом. Странно, почему он меня еще тогда не убил или не избил до смерти. Я видела эти вспышки, но он уходил, разбивая что-то о стену, если причиной гнева была я. Еще я видела, как он мог быть жесток с другими, там сдержать его не пыталась даже охрана.

Переговоры шли в тупик, точнее катились по наклонной в пропасть. Новое предложение Бессонова – очень крупный контракт – понравился почти всем членам совета директоров, доводы Егора были не восприняты и не услышаны. Если компания заключит контракт, Толе откроются новые каналы и рынок сбыта.

Егор был подавлен. Было видно, как его коробит, выкручивает от всего происходящего. Как ненависть и злоба закипают, как ломаются границы благоразумия. Он слишком часто смотрит в мою сторону, Бес это заметит. Плохо, очень плохо. Не хочу, чтобы он навредил Егору.

Намеренно стараюсь не смотреть в его сторону, не встречаться взглядом. Слишком много в одном помещении недосказанности, взглядов, намеков.

Мужчины встают, собирают документы. Занятая своими мыслями, я пропустила момент, к какому решению все пришли. Но рук никто не жмет, ни с чем не поздравляют. Значит, ничего не решено.

Встаю вместе со всеми, но не знаю, куда себя деть. Хочется быть как все, уйти по своим делам, домашним заботам, покупкам в магазинах. Но я не такая, как все. Все у меня не как у всех.

Мы остаемся втроем плюс четыре человека охраны. Ну а сейчас переговоры за другой трофей. Кому же достанется нежеланная дочь, непутевая жена, любовница со странным прошлым и мужем – криминальным авторитетом? Меня, конечно, никто не спросит. Впрочем, как всегда.

– Оставьте нас с Вероникой наедине.

– Нет, – это Егор, слишком резко и эмоционально.

– Птичка, объясни мне, почему господин Воронцов против того, чтобы мы остались наедине?

– Если вы будете говорить, то только в моем присутствии, – Егор снова взрывается, не давая мне ответить.

Дергается мне навстречу, вслед дергается бессоновская охрана, навстречу ей охрана Егора. Осталось достать оружие и перестрелять друг друга.

– Егор, оставь нас, – не узнаю свой голос, он такой чужой.

– Нет, не оставлю. Посмотри на меня!

Он совсем близко, не хочу смотреть ему в глаза, иначе сорвусь, может накрыть истерика от безысходности происходящего. Убегу, как всегда, спрячусь в свою раковину, в свой придуманный мирок.

– Егор, пожалуйста. Мы должны поговорить.

– Хорошо, – вздыхает, сжимает мою холодную ладонь. – Я за дверью.

Он уходит, вслед охрана, дверь громко хлопает, словно крышка моего гроба. Толя молчит, смотрит в упор, желваки играют на скулах. Медленно подходит ко мне, хочется исчезнуть, но я мысленно уговариваю себя, что он ничего не может мне сделать. Максимум ударить, но не убить же, за дверью Егор, полный этаж людей, охрана. И с каких это пор мне так сильно хочется жить?

Он долго молчит, смотрит на залитое солнцем окно и зимний пейзаж за ним. Думает, подбирает слова.

– Я увидел тебя жарким днем, ветер колыхал невесомые занавески, задевая тебя, – Толя говорил вкрадчиво, медленно. – Майка на тонких бретельках и короткие шорты, волосы, собранные в высокий хвост. Ты читала анатомию, а когда я спросил, что читаешь, посмотрела на меня, как на придурка. Было так забавно. А потом я увидел твои глаза и губы, меня прошибло до нутра. Думаю, вот не поцелую, не попробую – и сдохну. Поцеловал, но лучше бы я сдох и не пробовал тебя никогда.

Толя подходит совсем близко, поднимает за подбородок мое лицо, смотрит на губы, проводя по ним подушечкой большого пальца. Я боюсь дышать, слежу за ним. Он такой открытый впервые.

– Потом ушел, думал, ну похуй, девочка, каких много. А, оказалось, что нет, год вытравливал тебя из своей головы, вытрахивая мозги дорогих шлюх и залетных девок. Не получилось. Даже приезжал, как пацан, смотрел на тебя. Потом решил, будешь моей женой, не просто любовницей, содержанкой, понимал уже тогда, что если тупо трахнуть, все равно не получится забыть. Хотел тебя всю. Себе. Навсегда.

 

Он все еще водит пальцем по моим губам, шепчет свою исповедь, окутывая шокирующими признаниями. Они дурманят, проникают глубоко в сознание, в памяти всплывают картинки, как он смотрит на меня, крепко держа руку на нашей свадьбе, как улыбается, а в улыбке азарт и счастье. Всего этого я не замечала тогда.

– А потом как обухом по голове, ты девственница. Хотя, узнай я, что за тот год тебя кто-то имел, оторвал бы тому человеку яйца. Ты стала моей самой красивой и желанной девочкой. Тронутый, помешанный, одержимый одной женщиной, одной тобой.

Он надвигался мощной фигурой на меня, ноги сами отступали назад к большому панорамному окну. Спину обдает холодом стекла, затылок вжался, я неотрывно смотрела в глаза человеку, которого не видела почти два года. В них тот же ледяной огонь одержимости.

– Толя, не надо, – что не надо, так и сама не понимала. Не надо продолжать этот разговор, не надо меня преследовать, не надо меня трогать.

– Я не сделаю тебе больно, моя Птичка. Моя непослушная, маленькая Птичка, упорхнула из дома.

– То был не дом, а клетка.

– Золотая клетка, самая лучшая. Все самое лучшее для моей Птички-Веронички. Я делал все для тебя, а ты кукла, красивая, фарфоровая кукла. Ни одной эмоции, ни одного взгляда в мою сторону. Срывался, уходил на

недели, чтобы не навредить тебе за твое равнодушие. Лишь иногда, на мгновенье, тебе было хорошо в моих руках, когда ты кончала, билась в экстазе, закатывая глаза, приоткрыв эти сладкие, чертовски порочные губы.

Нажим пальца становится сильнее, он проникает в рот, сминая губы. Рука спускается ниже, поглаживая тонкую шею.

– А ты от меня сбежала, обвела безмозглую охрану вокруг пальца и просто ушла. Сначала я не поверил, они двое суток искали, ничего мне не говоря. Потом искал я и был зол, очень зол, что не могу найти. Потом я начал волновался, ты такая маленькая, хрупкая, тебя могут обидеть, а защитить некому. Но я смотрю, ты нашла себе защитника. Маленькая Птичка сменила перышки и захотела жить сама по себе. Надеюсь, ты наигралась в самостоятельную.

Внезапно мои губы накрывают жадным поцелуем, Толя больше терзает, а не ласкает. Руки вдавливают в свое тело, я начинаю задыхаться, но отбиваюсь, пытаясь отодвинуть Толю от себя.

– Прекрати, Толя, не надо. Почему ты не понимаешь, что я не могу быть с тобой? Ты убийца, ты убил Штольца, убил своего ребенка. Как ты можешь говорить, что все делал для меня, ты все делал для себя, только для себя.

Он отпускает меня, отходит на шаг назад, внимательно рассматривая. На лице странная улыбка, лицо становится еще бледнее, словно от него отлила вся кровь.

– Нет, я не убивал. Это и моя боль, моя рана, которая никогда не заживет.

– Какой пафос, Толя, – я срываюсь на крик. – Как ты смеешь так говорить? Ты, только ты заказал Штольца. Только тебе была выгодна смерть этого старика. Он имел связи, к нему прислушивалась, его слова имели вес и могли помешать твоим делам.

– Какие странные выводы, Птичка.

– Тот человек в ресторане, он пришел убивать. Я видела, своими глазами. Он убил нашего ребёнка. Ты его убил, но чужими руками. Как после этого я могу жить с убийцей? Скажи мне, как? Я не могу больше так! Я не могу убегать и прятаться, дай мне жить спокойно. Отпусти меня.

Слезы сами текут по щекам, Толя тяжело вздыхает, сжимает кулаки, делает шаг в сторону и с силой бьет в оконное стекло. Еще, еще, до крови, до мяса на костяшках. Стекло трескается, крошится под его ударами. Осколки впиваются в кожу. Я хочу закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого, но смотрю, не отрываясь.