Три ступени вверх

Tekst
Autor:
49
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Три ступени вверх
Три ступени вверх
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 30,46  24,37 
Три ступени вверх
Audio
Три ступени вверх
Audiobook
Czyta Наталья Беляева
19,14 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Кстати, все заметили, что неистовость Висы в последние месяцы изрядно усилилась. Какая муха ее укусила?

Борька и ему подобные ехидно шептали, что у тетки, дескать, острый недотрахит, вот и цепляется ко всем подряд. Ну да чего еще от таких обормотов ожидать?

Мия сама некоторое время полагала, что Неистовая Виса с ее надменной суровостью – типичная старая дева (хоть и молодая еще), высохшая в ожидании романтически прекрасного принца и обдающая высокомерным холодом любого искателя взаимности, ибо ни один реальный человек до ее запросов недотягивает.

А потом нашла Вису в соцсетях. Там она именовалась Белой Никой, но фотографии сомнений не оставляли – она. Плюс «забавные случаи из учительской практики», которыми Белая Ника время от времени развлекала своих подписчиков. Немалому количеству этих случаев Мия сама была свидетельницей. Да и Белая Ника – вполне прозрачный намек на Белинскую Веру, особенно если в паспорте у нее стоит не «Вера», а «Вероника».

Исходя из информации на страничках Белой Ники, кроме профессии, у нее имелся молодой, красивый, весьма обеспеченный муж, квартира в недавно отстроенном элитном жилом комплексе и прочие приметы жанра «жизнь удалась». Красавца-мужа она именовала то «стоик, титан и финансист» (учитель литературы, ничего удивительного), то «мой личный банкир».

Сама Мия соцсетями пользовалась скупо. Не та у нее жизнь, чтоб всем и каждому ее показывать. Выворачивать перед кем попало свои шкафы – да идите вы лесом! Бог весть кто сказал «лучше вызывать зависть, нежели сочувствие», но он был очень и очень понимающий человек. Собственно, многие именно этому правилу и следовали, демонстрируя в соцсетях не настоящую свою жизнь, а лишь ее красивую иллюзию. Технически тут нет ничего сложного, но тратить на подобный театр время и силы Мие казалось если не глупым, то как минимум бессмысленным.

Однако как источник информации соцсети были очень полезной штукой. Если помнить, что все, что там пишут и демонстрируют, может оказаться фальшивкой. Кто знает, правду ли Виса в соцсеть выкладывает или так, самооценку повышает. Но если знаешь, что именно проверять, проверка уже не составляет труда.

Оказалось, все правда.

Только «банкир» был не совсем банкиром. То есть не владельцем банка, а всего лишь начальником отдела (фото висело на сайте банка) – но ведь и не слесарем из ЖЭКа!

Мия несколько раз видела, как Белинская встречала супруга после рабочего дня: в чисто промытых просторных стеклах банковского подъезда отражалась неправдоподобно глянцевая пара – хоть сейчас в журнал о красивой жизни. Следить за ними было легче легкого, они ничего вокруг себя не замечали. «Банкир» глядел на супругу горящими глазами, прижимал к себе, похлопывал по обтянутой узкими джинсами аккуратной попке, зарывался лицом в волосы – а надменная Белинская млела, таяла, льнула к мужу. То заливаясь нежным румянцем и смущенно улыбаясь, то прикрывая томно глаза, отнюдь не привычно ледяные.

Вот где Виса себе такого мужа нашла? Сама ведь вовсе не во дворце родилась – безотцовщина, мать – бухгалтер. Филфак универа хоть и именовали всегда «факультетом невест», но вовсе не потому, что туда завидные женихи слетаются, а лишь потому, что мальчиков там – раз – два и обчелся. Мини-Иваново в университетском масштабе. Повезло Белинской… чтоб ее!

Пару раз Мия проследила за парочкой до того самого элитного жилищного комплекса.

В общем, все оказалось правдой. Мия надеялась, что хотя бы волосенки у Белинской тощие (должно же у нее быть хоть что-то не супер, а то нечестно!), но уродский зализанный пучочек, придававший Вере Сергеевне сходство со змеей, она носила как наследство из детских занятий балетом (фотографии из балетной студии прилагались).

Надо ли удивляться, что Мия Белинскую почти ненавидела?

Если бы Виса только цеплялась, то и ладно бы, учительское дело такое. Главное, что преподаватель она отличный. А излишек сурового высокомерия – да наплевать и забыть! И все же чувство, снедавшее Мию при взгляде на Неистовую Вису, разве что на волос не доходило до настоящей ненависти.

Потому что у той было все. А у нее, у Мии, – ничего.

Кроме старшего братца, век бы его не видеть, полупарализованного отчима и матери, когда-то, если верить фотографиям, красавицы, а теперь – измотанной заботами почти старухи. А ведь ей и пятидесяти нет еще!

Небось Белинская и в полтинник будет выглядеть как фотомодель с обложки журнала «Вог».

Сама Неистовая Виса к Мие вполне благоволила – еще бы, училась-то она прекрасно, почти блестяще.

Правда, в последнее время благосклонные взгляды русичка раздавала куда скупее, нежели раньше, зато на высокомерные, почти уничижительные усмешки и замечания становилась все более щедра.

Почему, спрашивается, думала Мия, эта грымза такая змея? И чем дальше, тем ядовитеее! Ведь умна, красива, обеспечена по самое не хочу, муж любит… А стервозность из нее так и прет. Как будто сплошные критические дни у дамочки.

Нет уж, Мия, когда у нее появится, ну, скажем, условное «все» (хотя бы примерно столько же, сколько у Белинской), уж она-то будет нежна, как сливочное мороженое. Кошмар, это же прямо цитата из «Унесенных ветром», сообразила она вдруг. Когда Скарлетт ради продвижения «бизнеса» (ибо на безвольного мужа никакой надежды, а она ведь поклялась себе, что ни сама, ни ее близкие «никогда не будут голодать!») вынуждена вести себя, мягко говоря, не по-женски… Она в этот момент примерно так же рассуждала: когда у меня будет стабильность, я такой благородной леди стану – благороднее всех вас! Забавно, подумала Мия, пытаясь вспомнить, кто сочинил афоризм «Жизнь имитирует искусство»…

– Лиу! Я к вам обращалась. – Белинская никогда не повышала голоса, но Мию короткая фраза оглушила, как раздавшийся над ухом выстрел.

Ну вот. Она ведь должна была к Ксюше с ее ногтями прицепиться! Но вместо того – как свист стрелы – Лиу! Вообще-то Мия обожала необыкновенную свою фамилию (не то что скучное мамино Левченко!), но из уст Белинской «свист стрелы» прозвучал почти угрожающе. «Я к вам обращалась» означало, что обращение как минимум второе. А Мия, погрузившись в воспоминания и прочие размышления, не услышала! Обиднее всего, что в итоге размышления как раз на литературу и свернули. Вот только ни Маргарет Митчелл с ее Скарлетт, ни автор афоризма про жизнь и искусство… ах да, Оскар Уайльд!.. Ни легенда американской классики, ни скандальный английский мастер слова сегодня уж точно не упоминались.

Растерявшись, она попыталась сымпровизировать:

– Бел Кауфман – выдающийся представитель… то есть выдающаяся…

– О Бел Кауфман, – перебила ее Виса, – мы говорили, – она бросила короткий взгляд на украшавшие ее тонкое запястье квадратные, почти мужские часы, – восемь минут назад. И, Лиу, как вам в голову пришел этот омерзительно канцелярский «выдающийся представитель»? В разговоре о литературе такое просто неприлично.

– Простите, Вера Сергеевна! Я… извините, я задумалась.

– Вот как? Надеюсь, вы понимаете, что дополнительно повторять я не стану? – Она еще и улыбалась, грымза! – Придется вам освежать память с помощью конспекта… Или вы предпочитаете дополнительные занятия?

Этого только не хватало! Дополнительные занятия были платными – а мать и так из сил выбивается, пытаясь концы с концами свести. И к чему это упоминание конспекта? Ох, не к добру…

Господи! Вот влипла-то!

Почему, почему Виса именно к ней прицепилась, почему не к Ксюше, не к Борьке (болтал на уроке), не к кому-нибудь еще? Зачем она вообще… цепляется?

Вон как глядит – у, стервятница! Почуяла, что можно назидательную порку устроить. Сейчас примется: а что вы помните по теме урока, а покажите-ка вашу рабочую тетрадь…

А там вместо свеженького конспекта – свеженькая карикатурка. Вроде как иллюстрация к этой чертовой «Вверх по лестнице», только вряд ли Белинской подобная самодеятельность понравится. И ведь карикатура-то злющая… Черт, черт, черт! С нее станется и к директору Мию отправить – с тетрадочкой наперевес. А там…

Илларион, конечно, отличный дядька. И всегда готов вникнуть, с бухты-барахты оплеухи раздавать не торопится. Но хамства не потерпит. А рисуночек-то, как ни крути, хамский. Хотя, в сущности, мелочь.

Не отчислят же ее из-за такого пустяка! Или… могут? Господи, неужели придется вылететь из школы – из такой школы! – перед самыми экзаменами? Или смилуется, не отчислит? Господи, зачем, зачем она это нарисовала? И почему не замазала? Надо быстро… Но рука словно онемела. И вся Мия застыла – как птичка, которую гипнотизирует подползающая гадюка: длинное гладкое тело стремительно приближается, а птичка не то что шевельнуться, моргнуть не в состоянии…

Глаза Белинской спокойны, в них нет ни гнева, ни раздражения. Ну да, с чего бы – Мия, «такая хорошая девочка, такая старательная», сейчас просто под руку попалась, в назидание прочим… тем страшнее будет реакция, когда Виса увидит рисунок. И все, вся последующая жизнь окажется в один момент перечеркнута! Если Мию сейчас исключат – а ведь могут, могут! – все рухнет! Что же делать? Что?!!

За широким, чисто промытым окном царил неправдоподобно теплый для Питера апрель. Липы уже окутались бледно-зеленой листвяной дымкой. По тротуару, чуть вихляясь, катил юный велосипедист – в ослепительно-оранжевой футболке и коротких, до колена, штанах. Велосипедный руль пускал солнечные зайчики, мальчишка от восторга чуть не подпрыгивал на седле.

У Мии никогда не было велосипеда. Жили небогато, какие там велосипеды – не до баловства. Впрочем, она почему-то никогда и не хотела. Она мечтала, что у нее будет машина! Надо только закончить школу, поступить в универ (из их школы все поступали, куда намеревались), начать подрабатывать репетиторством (из нее получится отличный репетитор!) – и все исполнится! Она снимет квартиру (даже если сперва с кем-то в компании, ничего), накопит денег – и купит машинку! Маленькую, юркую, непременно бронзового цвета…

 

И вот сейчас все эти сияющие – и притом реальные! реальные! – планы должны рухнуть в один момент!

Время стало тягучим – как смола. И она, Мия, – как мошка, увязшая в этой смоле. Ни пошевельнуться, ни вздохнуть, ни хотя бы крикнуть… ладно, пискнуть хотя бы: простите, Вера Сергеевна! Да только та уже нацелилась устроить публичную экзекуцию (и ведь не со зла, а так, чтобы не расслаблялись), теперь ее не остановить…

Глядя на неотвратимо приближавшуюся Вису, Мия представила, как внутри головы, за выпуклыми костями черепа, серая морщинистая масса – мозг – собирается в кулак. И – бьет Вису под коленки! Споткнись, споткнись, споткнись, твердила Мия, чуть прикрыв глаза (словно бы от смущения) и сжимая ладони так, что ногти больно впивались в мягкое. Вот… вот сейчас… каблук зацепится…

Полы в классе были, разумеется, в идеальном состоянии – не за что там каблуком цепляться. Да и каблуки Белинская носила низкие, широкие, устойчивые. Учительские, в общем. В школе, по крайней мере. Мия однажды видела ее с «банкиром» в Мариинке. Самой Мие билет на широко разрекламированную премьеру достался в результате сложных манипуляций – на галерку, но она и тому была рада. Прогуливаясь в фойе среди блестящей светской толпы, она словно бы перенеслась на несколько лет вперед, туда, где она будет среди «бомонда» не случайной гостьей, а его частью. Как Белинская с супругом, на которых Мия смотрела из-за колонны. На Неистовой Висе было узкое бархатное платье, серое, но словно бы немного и лиловое (батюшки, да у нее глаза того самого фиалкового цвета!), в ушах поблескивали бриллианты и еще какие-то лиловые камни (аметисты, что ли?), на ногах – высоченные шпильки.

Эх, вот бы сейчас на Висе оказались такие же туфли… И если бы дернуть за шпильку изо всех сил…

Мия не слишком верила в нарисованные воображением картины: тетрадь с карикатурой, директорский кабинет, отчисление… Не станут ее, одну из лучших учениц, выгонять перед самыми экзаменами. Нечего придумывать, что вот Белинская сделает последние пару-тройку шагов, и мир рухнет. Скорее всего, Виса даже не дотронется до злополучной тетрадки, лишь доругает за «неуместную задумчивость». Не такая уж она и неистовая. Вполне себе приличная тетка.

Но что, если все-таки… И Мия продолжала сосредоточенно представлять, как узкий каблук застревает в незаметной трещине…

Чтобы она запнулась, запнулась, запнулась…

Да, никаких трещин в идеальном паркете, разумеется, не имелось, и туфли на Неистовой Висе были донельзя практичные. Но на предпоследнем шаге ее правая нога вдруг неловко подломилась, колено поехало вдоль угла Мииной парты – та аж дрогнула, да так сильно, что лежавшая возле тетрадки ручка задумчиво покачалась и покатилась. Докатилась до края и нырнула вниз.

– Черт! – Белинская не упала, только тяжело оперлась о край парты.

Вообще-то она произнесла вовсе не «черт», а «shit». Мия едва не рассмеялась. Никто, скорее всего, и не понял, звучание-то похожее, но она, сидевшая совсем близко, расслышала. Кто бы мог подумать, что их рафинированная Вера Сергеевна способна так изъясняться!

Хотя да, ударилась она сильно. Мия завороженно смотрела, как на серой ткани разодранной юбки набухают багровые капли. И тянутся вниз, по безобразно широкой «стрелке», ползущей по тугим, матово поблескивающим колготкам…

Звонок грянул внезапно. То есть это только так принято говорить – грянул, звонки в их школе не гремели – пели. Переливчато, мелодично. Но сейчас он именно грянул.

Горло Неистовой Висы дрогнуло, словно она проглотила застрявший комок. Проглотила, выпрямилась, дотащилась, прихрамывая, до своего стола, сдернула висящую на спинке учительского стула сумку, подхватила со стола классный журнал (экая профессиональная ответственность, ехидно подумала Мия – почему-то ей совсем не жалко было Белинскую) и, держась все так же прямо, но все-таки прихрамывая, вышла.

Только теперь стало ясно, какая мертвая тишина висела в классе в последние несколько мгновений. А сейчас, словно кто-то тронул регулятор громкости, зашептались, заговорили, загомонили, загалдели.

Мия разжала кулак (она и не заметила, как рука сама собой стиснулась!) – на ладошке ярко горели красные отпечатки ногтей.

Ушла Белинская! Ни в дневник не записала, ни «завтра с родителями в школу» не потребовала! И самое главное – к директору не отправила и докладывать о «безобразном поведении Лиу» не станет! Не о чем докладывать! В тетрадь-то она заглянуть не успела! А то, что Мия, задумавшись, не слушала – какие пустяки, право! Господи, неужели обошлось?

Она торопливо, но старательно замазала рисунок, подумав, что после нужно будет переписать все на чистый лист, а этот уничтожить. Но это уже дома, где никто через плечо не подглядывает. Матери не до того, отчим не в состоянии, а Витек давным-давно живет на съемной квартире и дома появляется раз в год, и то по обещанию. Тетрадка отправилась в рюкзачок – подальше, во внутренний карман. Чтобы не напоминала о неприятном. Рюкзачок был уже не новый, но стильный, потертость даже добавляла ему шарма, смягчая яркую поначалу пестроту. По краю клапана вилась вышитая сложным, похожим на арабскую вязь шрифтом надпись. Совершенно нечитаемая. Многие спрашивали, что за бренд (суперская вещица!), но Мия только улыбалась загадочно. Рюкзачок сшила из кожаных лоскутков мама, давно уже, года три назад. Мия сгребла в него все, что еще оставалось на парте, одним движением, затянула шнур на горловине, защелкнула замочек верхнего клапана.

Янки, с которой она делила парту, сегодня не было. Простыла, наверное. А скорее всего, опять впала в уныние: сидит дома, в стенку пялится. С ней бывало такое. Окажись бы она сегодня на месте, подтолкнула бы Мию, когда Виса свой стервятнический взор на нее обратила. Ничего бы и не было – ни выговора, ни паники… Да Мия и рисовать-то вряд ли принялась бы.

Она поднялась из-за парты так резко, что едва не налетела на угол. Тьфу ты, черт, что ж сегодня все наперекосяк-то!

Да еще Петенька прямо в проходе застрял – ни пройти, ни проехать. С ним вечно так: то встанет всем поперек дороги, то ляпнет что-нибудь неуместное. Нелепый, долговязый, рукава форменного пиджака почему-то собираются складками, и кажется, что одежка ему не по росту. Придурок, как есть придурок. Нет, не то чтобы вовсе «убогий», учился-то он весьма прилично, но вот во всем остальном – как тот дурак на похоронах.

Над ним даже не смеялись. Не потому, что малейшие попытки издевательств, если заметят (а Леди Гага бдила старательно), преследовались сурово: от классического «к директору с родителями» до старозаветного «написать двести раз «я должен уважать своих соучеников». Вроде и не страшно, но до того нудно, что потом десять раз подумаешь, прежде чем сделать что-то не то. Над Петенькой не измывались отнюдь не из страха наказания. Бессмысленно прикалываться над тем, кто не понимает, что раздающийся вокруг хохот – над ним. Скучно насмешничать, если до жертвы не доходит, что она – жертва.

Вот и чего он, спрашивается, сейчас тут встал? Парта его в крайнем ряду, почти у двери. И смотрит на Мию как… Ей не сразу удалось подобрать сравнение: как на ангела с небес? На свидание, что ли, пригласить сподобился? Нашел тоже момент!

К знакам внимания за этот учебный год Мия привыкла: не только Борька заметил внезапно распустившийся в их классе «цветочек». Впрочем, хамских выходок никто больше себе не позволял, и держать поклонников на расстоянии было совсем не трудно. Сперва аттестат зрелости и поступление в универ, решила для себя Мия, а после можно и на противоположный пол начать время тратить. Школьные романы – это несерьезно. Бесперспективно.

Нет, если бы при взгляде на кого-нибудь из окружающих парней екало сердце – тогда другое дело. Однако – нет, не екало. Некоторые из них были вполне ничего себе, но – не более того. Хотя чувствовать себя центром восхищенных, а то и откровенно влюбленных взглядов оказалось приятно. И соблазн был велик – дать себе поблажку, ухватить немного простых жизненных радостей. Но Мия лучше любого учителя знала уровень своих способностей: отнюдь не тупица, но и не гений, ох не гений. На одной внешности в рай не въедешь, надо и соображалку иметь, и знания какие-никакие. Без этого никуда, кроме как в постельные куклы. Так что внешность внешностью, а учиться надо. И еще как… Некоторым (вроде Янки) учеба давалась играючи, Мие же, чтобы быть на уровне, приходилось брать старательностью. Уровень она определила для себя сама – если нельзя стать лучшей, следует держаться хотя бы в статусе «одной из лучших», не забывая, конечно, зорко оглядываться вокруг, чтобы не пропустить возможный счастливый случай.

Но Петенька – это, конечно, не про то.

– Я все видел! – выдохнул он наконец.

Мия лишь удивленно вскинула бровь: что такое он мог видеть со своего крайнего ряда?

– Ты заставила Вису споткнуться! Я видел! Ты… колдунья, да? Я еще тогда подумал, когда Куприна проходили… ты на Олесю похожа. А сегодня убедился!

Вот ведь как интересно-то… Значит, это все-таки она остановила Белинскую?

Мия молча обогнула стоявшего столбом Петеньку и вышла из класса – быстро-быстро. Догонять ее он почему-то не стал. Тормоз, что с него взять.

На автобусной остановке пряталась от налетающего то и дело ветра симпатичная лохматая дворняга: одно ухо черное, спина рыже-коричневая, а все остальное белое. Ну… относительно белое: на брюхе шерсть слиплась в грязные мокрые сосульки, не оставляя сомнений в собачьем образе жизни. Мия угостила псину завалявшейся в кармашке рюкзака печенькой. После минуты настороженных взглядов и принюхиваний подношение было принято.

– Тебе тоже приходится самой за себя? – улыбнулась Мия и поежилась. Апрель, конечно, выдался теплый, но ее все еще знобило, должно быть, от пережитого стресса.

Все же обошлось, успокаивала она себя, стараясь выкинуть из головы мысли о Белинской. Но те упрямо возвращались. Неужели Петенька прав, и это Мия своим пристальным взглядом заставила учительницу споткнуться? Впрочем, Петенька вечно что-нибудь эдакое… ляпнет.

На Олесю она, видите ли, похожа! По купринскому описанию, внучка бабки Мануйлихи – черноглазая брюнетка лет двадцати – двадцати пяти. А Мия, мало того что куда младше, даже не брюнетка, максимум – темная шатенка. А против солнца в слегка вьющихся пушистых прядях просверкивают золотые искры – никакая брюнетка этим похвастаться не может. Глаза же у Мии и вовсе янтарные – временами, под хорошее настроение, их темная тягучая медовость начинает отчетливо отдавать светлой, как молодая листва, зеленью – и прозрачные. С купринской Олесей только и общего, что легкая смуглость кожи (на фоне которой прозрачные глаза сияют особенно ярко). И это называется – похожа?

Да и вообще сравнение с убогой дурочкой из лесной избушки Мии не польстило. Ясно, что Петенька хотел комплимент сказать, но пусть бы для начала мозг включил. Хотя какой там мозг… Нет, мальчик Петя, хоть и пожирает Мию глазами, не вариант. Ни при каких условиях. Ну да, судя по изящно-громоздкому золотистому «Инфинити», на котором мамочка привозила сынульку в школу, семья более чем обеспеченная, но достатком в этой школе не удивишь (форму-то Илларион Петрович вводил именно для того, чтобы разница между «богатыми» и «бедными» учениками не создавала лишних неловкостей). Обращалась же мамочка с Петенькой, как с детсадовцем: высадив его у ворот, шарфик поправляла, пиджак или пальто одергивала-оглаживала, чуть ли не нос «малышу» вытирала. И не уезжала, пока сыночек не скроется за школьной дверью. Должно быть, именно потому Петенька такой… странный. Недоделанный словно.

Вот Янкин братишка-близнец – совсем другое дело. Вполне вменяемый. Не красавец, но вполне ничего. Только тоже несколько заторможенный. Но идиотом при этом, как Петенька, не выглядит – просто вялый какой-то. На Мию Тоха поглядывает вполне красноречиво (за последний год она научилась замечать такие взгляды почти автоматически), да что толку? Ни пригласить никуда не пытается (она отказалась бы, разумеется… ну… сперва, во всяком случае), ни еще какие-нибудь знаки внимания проявить. Бука. И не потому что Мии стесняется (с мальчишками бывает), он по жизни такой. Серьезный слишком.

Пьер Безухов из «Войны и мира» хоть шампанское прямо из горла на подоконнике хлестал и вообще бузил. Или это не Безухов бузил и шампанское хлестал? Черт, чем ближе экзамены, тем в более бессмысленную кашу превращаются устоявшиеся вроде бы знания. Еще чуть-чуть – и начнешь Толстого с Хемингуэем путать. Ага, всех трех Толстых сразу! Надо же, что-то еще в голове есть… Так что ничего, все нормально будет с экзаменами. Все обойдется. Тогда и о братце Янкином можно будет еще подумать…

Интересно, он в Питерский универ поступать станет или в МГИМО? Или в какую-нибудь заграницу уедет? А, и пусть его, бирюка такого!

Хотя он при своем положении может и букой быть, и вообще кем угодно – девицы так и так на шею гроздьями вешаться станут. Они ж с Янкой практически в золотых пеленках родились. Везет некоторым… Нет, может, в те самые девяностые, которыми всех сейчас пугают, их родители и бедствовали, тогда, говорят, все бедствовали, кроме бандитов, а те то взрывались, то стреляли друг друга почем зря – но тогда Янки с Тохой еще и на свете не было. Сейчас-то их папаша – ого-го, в питерском бизнесе человек весьма заметный! И детки, соответственно, упакованы по полной программе.

 

А какой красавец их папочка! И моложавый такой, на тридцатник тянет, не больше.

И мамочка ему под стать – вот ей-богу, ровесницей дочки выглядит. Только красивее, конечно, да вообще никакого сравнения. Янка серенькая, как моль крупяная, а та – тропическая бабочка, вся как из шелка переливчатого. Глаз не оторвать!

Мия вздохнула.

* * *

Нет-нет, она очень любила свою маму! Пусть Янкина мамочка и красавица, и выглядит почти юной девушкой, и приветливая, как щенок, – улыбчивая, жизнерадостная, нежная… Миина мама совсем другая – невзрачная, не улыбается почти никогда, только и слышишь «вынеси мусор» да «посуду помой».

Ну так чего удивительного? Почему бы Янкиной маме и не быть со всеми милой при такой жизни? Муж на руках носит, готов любой каприз исполнить (хоть и погуливает, Мия была в том уверена). Ей вообще ни о чем волноваться не нужно – все принесут и подадут на золотом блюдечке. О Мииной же маме никто не заботится.

Невезучая она. Так говорили соседки, собиравшиеся на приподъездной лавочке, – не везет, мол, Анюте с мужиками.

Мия с соседками не спорила, хотя была уверена: как минимум с ее, Мииным, отцом маме как раз повезло. Хотя помнила Мия его плохо. Так, отрывки.

Особенно один. Сильные мужские руки и невероятное, невозможное, ослепительное чувство полета! Счастье! Золотое, сверкающее, летящее!..

– Ты маленький колокольчик! – смеется большой мужчина. – А теперь беги к маме. – Он ставит ее на пол, разворачивает к двери, хлопает по попке. И, насвистывая, возвращается к разложенным вокруг дощечкам и брусочкам. Золотистым и сияющим, как висящая в воздухе пыль.

Мия и сейчас помнила это сияние, хотя дощечки давным-давно потускнели. Большой красивый мужчина сладил из них кухонные шкафчики и полочки, чтобы маме было удобно. Получилось так красиво, что соседки ахали и просили:

– Григор, а нам можно такие же?

Он исполнял все заказы. Приносил со своей стройки обрезки досок – и вечерами шел оборудовать очередную кухню, прихожую или гостиную. Выходных у него почти не случалось. Мия слышала соседские разговоры:

– Работящий, это да, ну так он на заработки и приехал. Конечно, Анют, Григор мужчина видный, и капли в рот не берет, но как тебя родить-то от него угораздило? Он же для той семьи старается, тебе в квартире, если что надо, помогает, все делает, хороший мужик, спору нет, однако ведь каждую копеечку домой отправляет, у него там сыновей полный комплект и жилье строится. Вот заработает сколько надо, и останешься куковать с двоими на руках. А Витьку отец нужен, хоть какой-нибудь. Сорвиголова ведь парень растет.

Мия тогда из этих разговоров почти ничего не понимала, конечно. Только спросила однажды, когда Григор уехал «в отпуск»:

– Мам, а что такое Румыния?

– Страна такая. – Мама сняла с полки маленький потрепанный атлас мира, полистала. – Вот смотри. Тут мы живем, в Петербурге, а вот Румыния, оттуда Григор приехал. Помнишь, он говорил, что Мия – это имя его бабушки? Вот там она и живет. И не одна… – мама вздохнула.

Громадный город в атласе был всего-навсего точечкой, и Мия как-то сразу уловила масштабы:

– Далеко… Мы туда поедем? В гости?

Мама покачала головой:

– Вряд ли, деточка. Ты же и сама видишь, как далеко. Не думай об этом. Жизнь большая, там видно будет.

Мия покрутила в руках маленькую деревянную лошадку – Григор ее сам сделал, и Мия с ней не расставалась. На лошадке сидела верхом соломенная куколка. Мия покатила лошадку по гладкому подоконнику, прицокивая языком, словно копытца стучали:

– Мы поедем, мы поскачем, далеко, далеко, до самой Р-р-румынии! – Это было очень весело, даже мама засмеялась.

Букву «р» Мия научилась выговаривать очень рано – чтобы правильно произносить «Григор». Она не задумывалась, почему не называет его папой. Дети вообще многое принимают как должное: у всех папы, а у нее Григор. Вот и в свидетельстве о рождении записано: отец – Григор Лиу. Свидетельство она увидела, когда пришла пора получать паспорт. Паспортистки, конечно, все перепутали и записали ее Григорьевной. Но Мия всегда была упрямой, заставила переделать. Те, конечно, возражали: зачем тебе, это ведь одно и то же, Григорьевна и Григоровна. Но она настояла. Если уж у нее такие особенные имя и фамилия, пусть и отчество будет им под стать. Григорьевных пруд пруди, а она – Григоровна.

Хотя он даже настоящим маминым мужем не являлся. Настоящий муж у нее был один – отец Витька.

Фотография стояла за стеклом серванта. Мия и сейчас ее иногда разглядывала, удивляясь: надо же, какая мама была красивая! И мужчина рядом – тоже красавец: высоченный, широкоплечий, ослепительно улыбающийся. Герой. Так мама сказала. Он работал бульдозеристом и однажды, когда на Питер налетел ураганный ветер, полез на кран, стрела которого моталась, угрожая соседствующему со стройкой детскому саду. Крановщик, перед тем как уйти в запой, что-то там не то сделал – или наоборот не сделал – с тормозами. Или как это у кранов называется – Мия так и не смогла запомнить. Почему красавец с фотографии ринулся помогать? Не его это была вина, и уж точно не его обязанность. Но – полез. И, исправив все, что нужно, уже спускаясь, не удержался. Ветер швырнул его прямо на груду строительных шлакоблоков.

Маме даже пенсию «по утрате кормильца» не назначили, придравшись к тому, что Михаил Левченко не исполнял в тот момент своих профессиональных обязанностей. Мия эту историю узнала от соседок (дом, как еще несколько окрестных, был ведомственный, и все про всех все знали). Мама ничего не рассказывала, только говорила, что Витек – копия отца. Да Мия и сама видела: вот фотография, вот старший братец живьем – оба высокие, широкоплечие, и лица один в один.

Правда, больше ничем Витек на него не был похож. Нет, точно Мия не знала, но думала именно так. Потому что невозможно было представить, чтобы Витек кинулся кого-то спасать. Старший брат, как же!

Когда Григор уехал в свою Румынию окончательно, Витек насмехался над ней – теперь и ты безотцовщина! Хотя нет, пожалуй, не насмехался. Может, даже сочувствовал – в меру своих способностей. Мы теперь, говорил, с тобой оба-два безотцовщина, сестренка… Почему-то особенно обидно звучало не «безотцовщина», а это вот жалостливое «сестренка». Когда Мия пошла в школу, она решила, что Витек просто завидует ее яркой фамилии. У него-то с мамой фамилия была самая заурядная – Левченко.

Думать так она перестала довольно быстро. Это случилось после того, как Витек сломал сделанную для нее Григором лошадку. Просто взял и наступил – вроде не заметил, нечего, мол, игрушки свои по полу разбрасывать. Мама пыталась Мию утешать, говорила, что попробует все склеить. Хотя клеить там было нечего – крошки и щепочки. Наверное, Витек не просто наступил, а еще и потоптался… Мия собрала останки в платочек и похоронила их в углу двора – таясь, чтобы старший брат не выследил. Она не плакала – охватившее ее горе было слишком велико для слез. Только приходила к лошадкиной могилке каждый день – и сидела молча.

Потом перестала, конечно.

Спустя время появился отчим. Тоже красавец-мужчина – высокий, широкоплечий, с яркими синими глазами – и тоже строитель. Поликлиника, где мама тогда еще работала, когда-то была ведомственной, и до сих пор строители составляли изрядную часть тамошних посетителей. Неудивительно, что все мамины мужья (и первый, настоящий, и следующие, «гражданские») оказались строителями.