Министерство по особым деламTekst

0
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Посвящается моему отцу


Copyright © 2007 by Nathan Englander

© М. Загот, перевод, 2018

© ИД «Книжники», издание на русском языке, 2018

ЖЕНЩИНА: За то, что сын вернулся невредим, скорее небо возблагодарим.

Гермипп [1]


Доктор и могильщик работают на пару.

Идишская поговорка

Часть первая

Глава первая

Евреи хоронят себя так, как и живут, – кучно, вторгаясь в пространство друг друга. Могильные камни стояли плотно, тела под ними лежали локоть к локтю, голова к ногам. Кадиш вел Пато через неровные ряды по неровной земле кладбища Благоволения. Фонарь он прикрывал рукой, чтобы светил не так ярко. Когда он проводил кулаком по поверхности камня, пальцы подсвечивались оранжевым, а между ними красным.

Они искали могилу Хецци Два Ножа, найти ее оказалось нетрудно. Земля над его могилой вздыбилась. Надгробие отклонилось назад. Кадиш подумал: надо же, старик будто пытается выкарабкаться наружу. И подожди дочка Двух Ножей еще одну зиму, похоже, ей вообще не пришлось бы обращаться к Кадишу Познаню.

Кадиш давно знал: долбить мрамор трудно не потому, что он твердый, а потому, что мягкий. Как и остальные мраморные плиты на кладбище Общины Благоволения, надгробие Хецци потрескалось, покрылось щербинами, буквы поистерлись. Другим могильным камнем здесь, по преимуществу, был гранит. Если плиты не уничтожила природа и атмосферные пакости, то от местных хулиганов было не спастись. В прошлом Кадишу приходилось стирать с надгробий свастику, цементировать разбитые камни. Он попробовал на прочность плиту над могилой Двух Ножей.

– Расшаталась, что твой зуб, – заметил Кадиш. – И что мы тут убиваемся? Скоро от этого места и следа не останется.

Но Кадиш и Пато знали, ради чего они убивались. Они прекрасно понимали, почему семьи усопших вдруг так засуетились. Аргентина, 1976 год – вот почему. Ненадежное будущее, надвигается хаос. К похищениям с целью выкупа в Буэнос-Айресе уже привыкли. Куда ни глянь – везде насилие, все больше убийств. Лучше не высовываться, хоть ты еврей, хоть кто. Ну а евреи чуть не все считали, что быть евреем – уже плохо.

Клиентам Кадиша было что терять – они принадлежали к респектабельной и удачливой части сообщества, а репутация их предков была основательно подмочена. Во времена более спокойные на это можно было закрывать глаза. Когда последние члены Общины Благоволения умолкли навсегда, когда свободных участков земли почти не осталось, их потомки немного подождали – ровно столько, как им казалось, чтобы не осквернить память своих непристойных родителей, – и закрыли этот погост навсегда.

Когда Кадиш пришел на могилу матери и обнаружил на воротах замок, он обратился за ключом к другим детям Общины Благоволения. А те: мы ничего не знаем. Какое такое кладбище? И когда Кадиш укорил их: там, мол, похоронены ваши родители, оказалось, что имен родителей никто из них не помнит.

Жестко, ничего не скажешь. Но это они от стыда.

Община Благоволения не только пользовалось в Буэнос-Айресе скандальной репутацией, но вдобавок в двадцатых годах, в пору своего расцвета, была бельмом на глазу для всех аргентинских евреев. Кто из их хулителей не радовался, увидев в утренней газете фотографию альфонса в наручниках или члена Общины Лапсердаков в шеренге на предмет опознания, кто не переполнялся праведным гневом при виде знаменитых еврейских сутенеров Буэнос-Айреса, которых сопровождали их пухлогубые еврейские шлюхи? Но к 1950 году, когда Кадиш стоял перед запертыми воротами, все давно кончилось. Эту кошмарную отрасль еврейского бизнеса уже лет двадцать как прикрыли. Здания, когда-то принадлежавшие Общине Благоволения, давно распродали, синагога, где когда-то ошивались эти сутенеры, опустела. У Общины остался лишь один актив, которому не страшны никакие ветры или поветрия. Конечно, он может обветшать, что да, то да. Но вспомните старую загадку: чем из построенного человеком будут пользоваться вечно? Покойники пользуются кладбищем ныне и вовеки веков.

Кладбище также оказалось единственным учреждением, созданным сутенерами и шлюхами Буэнос-Айреса, которое было построено с благословения процветающих евреев. Какими бы бессердечными эти евреи ни были, но смерть есть смерть. Созвали правление только что оперившегося Объединения еврейских общин Аргентины и стали ломать головы. Хоронить евреев вместе с гоями нельзя, упаси Господи. Но чтобы добропорядочные евреи Буэнос-Айреса лежали рядом со шлюхами? Своими опасениями они поделились с Талмудом Гарри – он возглавлял правление Общины Благоволения.

– Когда они были живые, вы с ними лежали, – заметил Гарри. – А в смерти прильнуть к ним не хотите?

Хоть и не сразу, но пришли к соглашению. Ближе к концу кладбища надо построить стену, подобную той, что шла по периметру, – и открыть второе кладбище, по сути, продолжение первого, то есть технически да, но алахически – нет, а ведь именно по Алахе[2] евреи решают все свои проблемы.

Кладбищенская стена поднималась всего на два метра – своего рода функциональный барьер, призванный отгородить священное место. В Буэнос-Айресе к смерти относятся серьезно, и появление еврейского кладбища означало: евреев приняли, да еще на таком уровне, о котором Объединение общин могло только мечтать. И в дизайне кладбища им хотелось показать, что у них полегчало на душе.

Но то, что сегодня ты свой, не значит, что так будет всегда, и не думать о черном дне евреи Буэнос-Айреса не могли. Над скромной стеной они возвели двухметровую ограду из кованого железа, каждый стержень с геральдической лилией. Все эти пики и острия высотой в четыре метра придали стене вид пугающий и непреодолимый: только сунься – и порвешь штаны. Объединение общин позволило себе лишь один намек на величие – вход обрамили колоннами, накрыли его куполом. Так они достигли согласия с внешним миром – теперь оставалось найти общий язык со своими.

Члены правления двух организаций наблюдали за тем, как возводится новая стена. Раввин из западного толка синагоги Освободителя[3] присутствовать отказался. Вдоль стены нервно вышагивал молодой раввин, представитель старой школы, он следил за тем, чтобы все прошло как подобает, и пребывал в ужасе от того, что ему нужно что-то решать.

Когда раствор засох, начальство Объединения общин вернулось – следить за установкой ограды. И с изумлением обнаружило, что к ним присоединяют сутенеров. Такая картина не снилась добропорядочным евреям и в страшном сне. Перед ними стояли знаменитые мордовороты из Благоволения, в том числе громила Хецци Два Ножа, Кокос Бернштейн и Хаим-Моше Одноглазый Вайс. Над Талмудом Гарри нависал легендарный верзила Шломо Главарь.

– Стена и так высокая, – заявил Талмуд Гарри. – Ставить ограду – это уже перебор, это оскорбление. – Но евреи из Объединения общин ничего оскорбительного в возведении ограды не видели: по их мнению, она будет прекрасно сочетаться с кладбищенской оградой. В воздухе запахло грозой. Никаких объяснений не требовалось. Гарри просто указал на стену и добавил: – Уже разделились, выше некуда.

У добропорядочных вытянулись лица. Они повернулись к раввину, но чем он мог им помочь? Двухметровая стена и впрямь выполняла свое назначение – отделить одно от другого, – и она бы вполне сгодилась как мехица[4] для сукки[5] или как выгородка для бешеного быка.

Пока обсуждались мелкие закавыки, Талмуд Гарри едва заметно подал знак головой. Рука Двух Ножей, известного своим буйным нравом, потянулась к карману, Шломо Главарь сжал правую руку в увесистый кулак. Все это не ускользнуло от внимания Фейгенблюма, первого президента Объединения общин и отца второго. Самое время объявить, решил он, что молодой раввин все одобрил и давайте на этом остановимся. И добропорядочные быстро ретировались.

 

Сутенеры не хотели быть евреями второго сорта – как и их братья, пожелавшие отгородиться от них стеной. Делая фасад своего кладбища, они повторили – только на метр выше – грандиозный куполообразный вход, что встречал скорбящих у ворот кладбища Объединения общин.

Слава богу, все обошлось. В итоге Талмуд Гарри спокойно перешел в мир иной, к счастью не видя, как его сыновья, оба адвокаты, принимали Кадиша в гостиных своих больших домов, намереваясь скрыть следы своего происхождения. Так же поступили и дочь Одноглазого, и сын Хени Немой. Между тем все, чем эти детки теперь располагали, было завоевано и оплачено методами, какими славилась Община Благоволения.

Обязанность прочистить Кадишу мозги взяла на себя Лайла Финкель, чья мама, Бриня Вагина, по слухам, была проницательного ума и к тому же обладала мохнаткой из чистого золота.

– Втяни воздух поглубже, – велела она Кадишу. Он втянул. – Чем-то пахнет? – спросила она. Кадиш согласился: что-то есть. – Так пахнут большие деньги, Познань. Сейчас пора нашего процветания, такого никогда раньше не было.

Это был звездный час Эвиты[6], освобожденных рабочих, знаменитых безрубашечников[7]. При Пероне открывались фабрики и заводы, и Лайла нарисовала Кадишу такую картину: средний класс на подъеме, а вместе с ним и евреи. И Кадиш, как и они, должен смотреть вперед. К черту остатки убогого прошлого – скоро его вообще предадут забвению. Но Кадиша одолевали сомнения, и терпение Лайлы начало иссякать.

– Подумай, – сказала она и основательно постучала пальцем по виску. – Кому лучше, – еще одна загадка, – тому, у кого нет будущего, или тому, у кого нет прошлого? Поэтому и стена появилась. Чтобы в один прекрасный день евреи собрались вместе, чтобы пришли на кладбище Объединения общин не с печалью, а с радостью и чтобы все мы, глядя на эту стену, забыли, что на ее другой стороне.

Да вот беда, будущее Кадишу Познаню представлялось таким же безрадостным, как и прошлое. С Лилиан он тогда еще не познакомился, ну и, естественно, еще не женился на ней. Соответственно, и сын его еще не родился. Лишившись возможности бывать на могиле своей матери, Фавориты, Кадиш остался в этом мире один-одинешенек.

– Ну и что? – говорила Лайла. – В истории каждого народа есть времена, о которых лучше забыть. У нас сейчас как раз такое время, Познань. Так что не возникай.

Лайла была не единственной среди детей, жаждавших забыть о существовании своих родителей и недовольных Кадишем. Решив все-таки попасть на кладбище, Кадиш обнаружил, что к воротам еще и кое-как приварили цепь, а замочные скважины на обоих замках для надежности замазали смолой. Кадиш пнул цепь, эхо от удара отдалось в куполе, откуда спикировал перепуганный голубь. Кадиш вспомнил, что говорила ему Лайла, и пошел на сторону Объединения общин. Там ворота всегда были открыты, и он прошел через ухоженные лужайки к стене. Подтянулся, уперся ногами в кирпичную кладку – и вот он на стене. Уселся верхом, оглядел сторону Благоволения и задумался: была ли когда-нибудь стена, через которую никому не удалось перелезть? Уж эта, по крайней мере, не бог весть какое препятствие. Да она и предназначалась не для того, чтобы остановить живых, а чтобы отделить друг от друга мертвых.

Кадиша такой выход из положения вполне устроил, равно как и остальных членов еврейского сообщества по обе стороны стены. Кто-то видел, как Кадиш то перелезает через стену на территорию Благоволения, то перебирается обратно и, спрыгнув со стены, приземляется между могил Объединения общин. Его присутствие на той стороне оставляли без внимания. Если уж они забыли всех, кто похоронен на этом кладбище поганцев, нетрудно добавить к списку еще одного. И Кадиш Познань как бы перестал существовать. Евреи предали забвению и его.

Эта полоса в его жизни длилась довольно долго. Именно так относились к Кадишу, когда он влюбился в Лилиан и когда она, дай ей Бог здоровья, ответила ему взаимностью. Забвение евреи Буэнос-Айреса распространили и на нее, дело нешуточное в данном случае, потому что ее родители были на стороне Объединения общин. (А родителей жалко. Что прикажете делать с дочерью, которая рвется замуж за hijo de puta?[8] Почему Лилиан выбрала себе в мужья единственного еврея, который гордится тем, что его мать – шлюха?) Так они и жили два года, потом умерла Эвита, а через пять лет прогнали Перона. И когда родился Пато, Кадиш стал ходить на могилу матери еще чаще. Единственным звеном семейных уз, что связывали его с прошлым, была мать.

Даже собственное имя Кадишу дала не семья. Нарек его по доброте сердечной молодой раввин, и на этом участие еврейских столпов добродетели в судьбе Кадиша кончилось. Больной и слабенький, всю первую неделю Кадиш буквально цеплялся за жизнь. Его мать, женщина религиозная, умолила Талмуда Гарри, чтобы он вызвал для спасения младенца раввина. Раввин пришел, но через порог не переступил. Стоя под солнцем на Кэшью-стрит, он заглянул в жилище, где Фаворита не спускала ребенка с рук. Суждение он вынес мгновенно:

– Наречем его Кадиш, чтобы отвадить Ангела смерти. Это и хитрость, и благословение. Лучше пусть он оплакивает мертвецов, чем оплакивают его.

Считая, что акт, как плотский, так и коммерческий, отцовства не предполагал, раввин дал Кадишу фамилию, связанную с легендой: из Познани пошло поверие, что из мальчика, рожденного проституткой, ничего путного не получится. Фаворита повторила: Кадиш Познань. Подержала Кадиша на вытянутых руках и повернула, словно соразмеряя имя и вес. Уходя, раввин даже не улыбнулся. Он просто шагнул назад, в сточную канаву, считая, что сделал для ребенка доброе дело. Пусть имя Кадиш его спасет. А вырастет праведником, так и фамилию добудет получше.

Но даже знай Кадиш, откуда у него такое имя, он бы не чувствовал, что проклят. В семейной жизни он был вполне счастлив. Верил, что сына ждет блестящее будущее. Да, когда приходилось взбираться на разделительную стену, колени у Кадиша поскрипывали, но он с легкостью приземлялся на другой стороне с едва слышным «оп-ля» и с такой же легкостью смотрел и на собственные перспективы. Доведись ему за прошедшие двадцать пять лет встретиться с Лайлой Финкель, Кадиш сказал бы ей, что отчасти она была права. Жизнь, хоть и тяжелая, оставляла проблеск надежды. Возможно, именно поэтому Кадиш нуждался в сородичах-евреях не больше, чем они нуждались в нем.

Так обстояли дела во времена городских партизан montoneros[9], ERP[10], да и потом, когда был сброшен Онганиа[11]. За эти два десятилетия еврейская община расцвела, обрела новый статус. И Кадиш был убежден: процветание и его не обошло бы стороной, сумей он осуществить все свои планы и замыслы.

Когда к власти вернулся Перон, евреи не сильно насторожились. Тем более все эти годы они думать не думали о том, как они обходятся с Кадишем Познанем. Безусловно, евреи вздрогнули, когда толпа встретила вернувшегося Перона с таким восторгом, что дошло до смертоубийства. Второй его приход был недолгим, но кое у кого в Онсе[12] и Вилья-Креспо[13] все это время тряслись поджилки, а после его смерти два брата в двух больших домах фешенебельного Палермо поняли: дело пахнет керосином.

Перон оставил в Розовом доме танцовщицу, доверил ей страну – и при ее власти все пошло наперекосяк. Пришла пора большой неуверенности, поползли страшные слухи, и у богачей стали закрадываться опасения: а вдруг завистники и всякие недоброжелатели начнут копаться в прошлом? Число трупов росло, но до массовых похорон дело пока не доходило. Скорее это был период раскопок. Сокровенные тайны в Буэнос-Айресе массово раскрывали, и кто-то мог случайно наткнуться и на тебя. Тут дети Общины Благоволения и поняли то, что Кадиш знал всегда: стена, разделяющая два кладбища, не такая уж и высокая. Их охватило отчаяние – надо уничтожить следы, связывающие их с Общиной Благоволения! И они обратились к единственному человеку, который мог им помочь. Они наняли Кадиша Познаня – пусть перелезет через стену на ту сторону кладбища! И стали платить ему большие деньги, чтобы он уничтожил имена и фамилии на надгробиях.

Пато скрючился за надгробной плитой Хецци. Уперся коленями в бурую землю, подпер плечом камень. Обхватил его с боков, подобрался, приготовился – сейчас Кадиш нанесет первый удар. Задача Пато – упершись посильнее, не дать камню упасть.

– Упираться – это ты умеешь, – сказал когда-то Кадиш. – Вот и упрись, на этот раз для дела.

Работа была тонкая. Нельзя допустить, чтобы плита от ударов Кадиша упала. Пато был рад укрыться от отца, пусть и за плитой, потому что находился здесь не по своей воле. Шастать по кладбищу Объединения общин, тащить инструмент, лазить через стену – все это не по нему. Он совершенно не жаждал участвовать в сумасбродных, вздорных и безумных делишках отца. В девятнадцать он, студент университета, изучал социологию и историю – важные науки, которые преподают только там. И мир бандитов, из которого вышел Кадиш, его не интересовал.

Как быть с таким сыном? Видимо, Кадиш поступал верно: Пато здесь, оно и ладно. А что ему остается? На большее Кадиш не рассчитывал. Парень хочет видеть себя крутым и независимым, ему охота быть самостоятельным, а тут тебе отец. Поэтому парню и неспокойно, и стыдно. Пато пытался эти чувства подавить. Да, некоторые отцовские повадки он терпеть не мог, то и дело огрызался, что ни день у них ссоры, но при всем этом, вопреки всему Пато отца любил.

– Давай, – буркнул Пато, плотнее подпирая мраморную плиту. – Давай уже. Чем быстрее разделаемся, тем лучше.

Глава вторая

Вот так у Кадиша Познаня всегда – не одно, так другое. Он покачал головой – ничего не попишешь – и сплюнул между могильными холмиками.

 

– Это труп, – сказал Пато.

– Мы же на кладбище. Где им и быть, как не здесь. – И Кадиш топнул ногой. – Тут под нами еще один.

– Этот совсем другой, – возразил Пато, подсвечивая фонариком. – Посмотри, он лежит, прямо на земле.

– Где? – спросил Кадиш. Одну руку он поднес ко лбу, чтобы лучше видеть в темноте, другой оттолкнул фонарик Пато, отводя луч в сторону. За пятьдесят два года жизни в этом городе Кадиш научился при надобности быть незрячим – слепота его была такой же острой, как и зрение. Если где-то маячила неприятность, он ее не замечал.

Они сбили имя Двух Ножей, само надгробие не тронули. Перелезли через стену и пошли домой. От Пато всего-то и требовалось, чтобы он шел по прямой. Так нет же, он свернул к могилам, мимо которых они не проходили, и вдобавок размахивал фонарем. Кадиш был готов задушить сына – и пусть, прости господи, рядом с первым останется второй труп.

Пато направил луч фонаря прямо на тело. Склонился было над ним, но Кадиш схватил сына за шиворот.

– Хочешь его пощупать? – спросил Кадиш. – Отпечатки пальчиков на нем оставить, да? А потом объяснять, что это нас сюда принесло посреди ночи? Вижу не хуже тебя – убили. Но даю голову на отсечение, Пато, – убийцы поблизости нет. Хочешь, чтобы мы на эту роль записались добровольно? Все будут только рады.

Вот почему Кадиш и не хотел ничего видеть, не хотел подходить к трупу. Одно дело – глянуть издалека, а стоять прямо над этим горемыкой – совсем другое.

Это был молодой парень, он лежал на спине, без рубашки. Ноги – у одного надгробия, голова – у другого. Горло перерезано, тело уже обескровлено. Рядом ни капли крови.

– Его сюда откуда-то перенесли, – сказал Пато.

– Понятно, что он не своими ногами пришел. Ты что думаешь, они из земли вылезают, как тюльпаны? Их убивает полиция, потом выкидывает, а в газетах печатают всякую хрень. Трагедия, что тут скажешь. А теперь – домой. – Кадиш бесшумно заскользил между могил. Пато не шевельнулся. – Стоять здесь – хуже в Буэнос-Айресе места не найти.

– Для нас с тобой – стоять, – заметил Пато. – А для этого парня – лежать. – Он поднял фонарь и высветил на могильных плитах еврейские звезды, выгравированные руки и даты по еврейскому летоисчислению.

– Предлагаешь оттащить его к машине, а потом выбросить в Помпее?[14] Такой у тебя план? Поверь отцу, – сказал Кадиш, – если они начнут резать глотки евреям, заметать следы никто не подумает.

– Откуда ты знаешь, что он – не еврей?

Кадиш выхватил фонарь и направил на голову убитого.

– Посмотри на этот нос. Такими Господь евреев не жаловал, как минимум, две тысячи лет. У тебя шнобель при рождении был больше.

Кадиш поднес фонарь к своему подбородку – получились эдакие солнечные часы. В семье Познань считали (а нередко так и говорили), что могучий носяра Кадиша был самым скромным из трех. При всей научной недостоверности от такого доказательства не отмахнешься. Кадиш опустил фонарь и взял Пато за руку.

– Пора домой, – сказал он. – С евреями на этой стороне пусть разбирается Фейгенблюм со своим правлением. А нам, мой hijo de hijo de puta[15], своих евреев хватает.

Кадиш откашлялся, как всегда поутру, почесался, где чесалось. Приплелся на кухню и с удивлением обнаружил там жену – что это она задержалась? На столе лежала развернутая газета, и Лилиан, держа страницу за край, посмотрела на него поверх узеньких очков.

Кадиш поцеловал жену в щеку, сел рядом.

– В сегодняшних газетах еще не напишут, – заметил он.

– Откуда ты знаешь, что я ищу? – спросила Лилиан.

– Раз ты не на работе, значит, устроили засаду.

– Вечно все и вся против тебя.

– Это точно, – не стал возражать Кадиш. Он похлопал по лежавшей на столе газете. Лилиан достала из-под нее пепельницу.

– Угробишь себя, – сказала она.

– Разве ты против?

Лилиан снова сунула руку под газету, извлекла зажигалку, передала Кадишу, но тот ее руку не отпустил – взял в свою.

– За сына боюсь.

– Чем больше все боятся будущего, тем больше желающих стереть имена.

– Неровен час, твой бизнес станет слишком опасным.

– Наконец-то я стал прилично зарабатывать, а ты хочешь, чтобы я остановился? Но ты потерпишь? Я ведь еще не перешел черту.

– Пато – уже перешел.

В дверях, полуодетый, возник Пато.

– Я этим заниматься больше не буду, – заявил он.

– Я с ним согласна, – сказала Лилиан. – И тебе пора с этим завязывать. В этот раз наткнулись на тело. Что будет в следующий?

Пато проскользнул мимо отца к плите. Кадиш повернулся и, глядя на сына в упор, сказал:

– Полиция убивает бунтарей, иначе они поубивали бы друг друга и устроили бы в городе террор. Для кого-то это трагедия, но не для нас.

– Ты же его видел. Какой он бунтарь? – возразил Пато. – Обычный парень. Говорю тебе, они убивают всех подряд. Взяли и застрелили невинного человека.

– Во-первых, ему перерезали горло. Во-вторых, если он ни в чем не виновен, нам тем более надо сидеть тихо. Пусть мы и поступаем плохо, но это лучше, чем быть покойником.

– Тут дело нешуточное, – сказал Пато. Встряхнул пустой чайник, поставил его под кран. – Беспределом попахивает.

– Господи, попахивает! А что бы без этого беспредела здесь творилось? Правительство хочет навести порядок, глядишь, станет лучше. И порядка будет больше, вот увидишь! И безопаснее будет, но только для тех, кто не баламутит и не сует нос куда не надо – и тебе с твоими глупыми дружками надо это понять!

– Ты просто фашист, – буркнул Пато, ставя чайник на плиту.

– Ну и ладно, – сказал Кадиш. Он затянулся и выпустил облако дыма.

1Гермипп – древнегреческий поэт-комедиограф, V в. до н. э. – Здесь и далее примеч. перев.
2Алаха – совокупность законов и установлений иудаизма, регламентирующих религиозную, семейную и общественную жизнь верующих евреев.
3Имеется в виду Хосе де Сан-Мартин (1778–1850) – национальный герой Аргентины, освободил территории Аргентины, Чили и Перу от испанского господства.
4Барьер в синагоге, разделяющий мужскую и женскую половины (иврит).
5Шалаш на Суккот (иврит).
6Эвита Перон – первая леди Аргентины, вторая жена президента Хуана Перона.
7Так представители аргентинской элиты называли происходивших в основном из социальных низов сторонников Хуана Перона, президента в 1946–1955 и 1973–1974 гг.
8Сын шлюхи (исп.).
9Партизанские отряды (исп.) – левоперонистская городская партизанская организация. Создана в 1960-х гг. Начала вооруженную борьбу против диктаторских режимов.
10ERP – военное подразделение Революционной партии трудящихся (исп.).
11Хуан Карлос Онганиа – военный и политический деятель, фактически занимал пост президента Аргентины в 1966–1970 гг.
12Район в Буэнос-Айресе, где живут евреи.
13Автономный город рядом с Буэнос-Айресом.
14Новая Помпея – рабочий район Буэнос-Айреса.
15Сын сына шлюхи (исп.).